Волы медленно шли по разбитой дороге, пустынной ввиду позднего часа — в Киеве, как и везде в те времена, ложились рано, с петухами, так же и вставали, работая весь световой день. Да и райончик-то был тот еще — Щековица, здесь в последнее время меньше, но все же, случалось, пошаливали, и не только Мечиславовы люди. Купец подстегнул волов и, не оглядываясь по сторонам, словно знал, что никто на него не нападет, свернул к старому капищу. Вокруг сгустились кусты и деревья, в черном небе светился узенький серп месяца, впрочем, ночь была светлой, звездной. Загнав воз подальше в кусты, Георгий откинул рогожу — все семь обнаженных девушек лежали перед ним, накрепко связанные, с заткнутыми кляпом ртами, и со страхом косили глазами на своего хозяина — чего это он их сюда привез? Нехорошо улыбаясь, купец подхватил с воза крайнюю девушку, с легкостью перекинул через плечо, понес. Девушка затрепыхалась, купец остановился, отвесил разошедшейся деве несколько смачных пощечин — та дернулась, по щекам потекли слезы. Ромей снова подхватил ее, кинул наземь, в траву, возле покосившихся столбов-идолов. Идолов было ровно семь, по числу девушек. Достав веревку, купец ловко привязал несчастную девушку к ближайшему столбу, подумав, завязал глаза узкой черной лентой — обо всем позаботился грек, все прихватил с собою. Вернувшись к возу, притащил следующую девушку, тоже привязал, завязав глаза, — к чему пугать жертвы раньше времени? Впрочем, девушки, красивые юные девственницы, и так уже были напуганы дальше некуда, слишком уж необычным было все, что сейчас с ними происходило. Привязав всех, ромей вытащил из повозки стальной прут, острый и длинный, подошел к ближайшей деве и одним ударом без замаха проткнул ей грудную клетку, так, что острие прута вошло прямо в сердце несчастной. Девушка судорожно дернулась, изогнулась… И навеки затихла, уронив голову на тугую высокую грудь.
— Первая, — удовлетворенно кивнул купец и подошел к следующей: — Вторая…
Трудился, как мясник, методично нанося удары, — девы гибли бесшумно и быстро. Георгий не издевался над ними, не пытал, не наносил увечья — просто убивал, как повар убивает кур, перед тем как зажарить.
— Седьмая… Ну, наконец-то.
Отбросив в сторону окровавленный прут, Георгий вытер покрывшийся испариной лоб и, упав на колени, воздел руки к небу:
— О, Кром Кройх! Прими же в себя непорочную кровь этих дев.
К какому богу воззвал сейчас Георгий — он не мог сказать, ибо не знал, а делал лишь то, что приказали, спокойно и неторопливо. Знал лишь одно: пока выполнено лишь два поручения — он прибыл в Киев и принес в жертву семерых девственниц. Теперь оставалась еще пара дел, одно попроще, другое потруднее. Впрочем, может, и наоборот.
Покончив с молитвой, купец завалился спать прямо в возу, на том самом месте, где не так давно находились принесенные в жертву девушки. Быстро уснул и спал крепко, без сновидений, почти до самого утра. И так же быстро проснулся — солнце еще не встало, но первые лучи его уже золотили проплывающие по небу редкие облака. Купец потянулся с чувством выполненного долга, вывел из кустов волов с возом и медленно поехал прочь.
Пьяный волхв Войтигор, наоборот, проспал долго, до восхода. Лишь когда солнце заглянуло в глаза, заворочался, забурчал, уселся в своем овражке, наткнувшись рукой на… Ха! Неужто посох нашелся? Значит, не пропили его вчера в корчме Мечислава-людина! Войтигор протянул руку… Нет, не похоже на посох. Какой-то железный прут, испачканный… кровью! Волхв принюхался, лизнул. Ну да, так и есть — кровь. И не куриная, не говяжья — человеческая, уж в этом-то Войтигор разбирался, как-никак волхв, не кто-нибудь. Интересно, кого это ухайдакали сегодняшней ночью? Видно, какого-нибудь подгулявшего купчишку ограбили да убили, а тело выкинули в речку Глубочицу, во-он она течет, совсем рядом. Со второй попытки выбравшись из оврага — башка хоть и перестала болеть, но тело было словно тряпичное, — волхв машинально взглянул на идолов и удивленно присвистнул — к каждому столбу была привязана мертвая дева. Не сказать, чтоб это произвело особое впечатление на Войтигора, видывал он дела и покруче, но что-то во всем этом было такое, что заставляло задуматься — а не поведать ли о случившемся тиуну Яриле? Уж за такую-то новость тиун должен отвалить серебришка изрядно — видно, опять кто-то начал приносить неведомым богам человеческие жертвы. Именно неведомым — Войтигор не поленился, осмотрел девок — все убиты аккуратным ударом в сердце, похоже, тем вот прутом, что валялся в овраге. Так не приносят в жертву Перуну или Мокоши, нет. Но так убивали когда-то при Черном князе Дирмунде. Обязательно надо сообщить об этом Яриле, уж как пить дать, тот отвалит за весть серебра со всей щедростью. Обрадованный такими мыслями, Войтигор-волхв от избытка чувств чмокнул в холодный лоб ближайшую мертвую деву и, поддернув балахон, быстро побежал к Подолу.
Утром же, едва приехав на пристань, купец Георгий Навкратор подозвал к себе приказчика, в сопровождении которого и отправился на торговую площадь, располагавшуюся на Подоле, возле могучих стен Детинца. Купец с приказчиком шли пешком, а позади них слуги вели под уздцы пару волов, впряженных в большую повозку. К чему такой расклад, ведал лишь сам купец, приказчики же да прочие слуги ничему не удивлялись, знали, хозяин — купчина тертый. Солнце уже светило вовсю, жарило, отражаясь в новеньких кольчугах, блестящих шлемах и червленых щитах оружейного ряда, плавилось в блескучих ромейских тканях, игривыми зайчиками прыгало в груде золотой посуды, привезенной на киевский торг сурожским купцом Евстафием Догоролом.
Георгий не смотрел ни на товары, ни на продавцов, наметанный глаз его шарил в толпе покупателей. Вот прямо перед ним, в животном ряду, азартно торговались крестьяне-смерды — покупали корову, приценивались, не раз и не два возмущались ценою, один раз даже чуть было не пришибли продавца. Плюнув наземь, ушли, правда, тут же вернулись и, как ни в чем ни бывало, продолжили торг до тех пор, пока не ударили по рукам. Чуть дальше продавали всякую животную мелочь — баранов, коз, кур с утками. Навкратор отвернулся — мелочь его не интересовала, вернее, не интересовали мелкие покупатели. Ага, а вот, похоже, наметился один, в длинном синем кафтане с узорчатыми деревянными пуговицами. Боярский тиун иль огнищанин. Что ищет? Нет, явно не живность. Жаль, жаль… А вот тот толстяк с сивой бородой, в богато обшитой бобровым мехом шапке? Тоже чей-нибудь управитель? Георгий кивнул приказчикам — те нырнули в толпу, узнать. Грек, почесывая бороду, принялся медленно прохаживаться вдоль рядов, делая вид, что поглощен созерцанием разного рода товаров. Довольно скоро подскочил приказчик.
— Сивобородый согласен взять и волов, и повозку, — тихо сообщил он. — Но только если мы снизим цену.
— Снижайте, но не торопитесь. Поторгуйтесь. Мне вас учить? — Купец презрительно сощурился. — Прежде хорошенько вызнайте — кто таков? Ежели не киевлянин — не продавайте.
— Не беспокойся, хозяин, вызнаем. — Поклонившись, приказчик шустро исчез в толпе, объявившись уже у волов с возом. Через некоторое время снова вернулся к купцу.
— Ну? — Георгий ожег слугу нетерпеливым взглядом.
— Поздей Кулак, из торговой сотни, — быстро охарактеризовал тот потенциального покупателя волов. — Так себе купчишка, из небогатых, но с гонором. В основном лошадями торгует, коровами. По мелочи, не стадами — штучно.
— Киевлянин?
— Ну да, живет здесь же, на Подоле, вблизи городских ворот. В молодости горяч был, любил подраться, потому и прозвали Кулаком.
— Готов купить?
— Да.
— Продавайте.
— Но хозяин, это ж не цена!
— Вздумал меня учить? — Георгий Навкратор грозно нахмурил брови. Приказчик вжал голову в плечи и, поклонившись, вернулся к своим сотоварищам, азартно торгующимся с сивобородым купцом. Что-то незаметно шепнул, и слуги, поторговавшись еще для вида, согласились с предложенной купчиной ценой. Тут же и скрепили куплю-продажу объятиями, бросив шапки оземь. Георгий видел, как довольный покупатель уселся в воз, щелкнул бичом и медленно покатил с площади.
— Ну, вот. — Ромей потер руки, словно провернул сейчас свою самую выгодную сделку. А ведь ничего похожего…
Вернувшись на постоялый двор, где снимал на время торговли каморку, Георгий наскоро перекусил киселем с пирогами и, поднявшись к себе, стал ждать слуг и приказчиков. Те не замедлили явиться, выполняя указание хозяина. Все те, которые продавали волов.
— Наймете лодку, — снова проинструктировал их Георгий, — спуститесь вниз по реке, останавливайтесь у каждого селения, выясните, по какой цене идут мед, воск, жито. Двух недель вам на все про все хватит, а ранее и не возвращайтесь.
— Ясно, хозяин! Хорошо бы серебра на лодку.
— Серебра? — Купец усмехнулся. — Так вы же только что продали моих волов, да еще с телегой. Думаю, этого вполне хватит, а?
Слуги молча поклонились и вышли. Проводив их глазами, Георгий позвал корчемного служку и попросил принести кусок пергамента и прибор для письма. Получив все запрошенное, принялся что-то азартно писать, после чего снова позвал служку.
— Отнесешь в канцелярию автократора, — протягивая запечатанный перстнем свиток, приказал он.
— Куда?! — изумился слуга — веснушчатый белобрысый отрок с хитрыми глазами пройдохи.
— На княжий двор, чучело! — снисходительно разъяснил купец. — Вот тебе монета. Да не пробуй на зуб — настоящая. Беги, отрок!
Поклонившись, парень сунул серебряху за щеку и молнией вылетел со двора.
— Вот и третье дело закончено, — довольно ухмыльнулся Георгий. В глазах его была пустота.
В пятницу утром Хельги — князь Олег Вещий в торжественном облачении — узкий бирюзовый кафтан, желтые сапоги, застегивающийся на правом плече шитый золотом алый княжеский плащ-корзно — уселся в резное кресло с высокой спинкой, установленное на особом помосте посреди просторного дворища, окруженного стенами Детинца. Рядом, в кресла поменьше, уселись писцы и тиуны, средь них и Ярил Зевота, тоже в парадном облачении — в кафтане и сапогах, но без плаща. Все выглядели донельзя торжественно и важно, словно просясь на картину «Прием иностранных журналистов депутатами Государственной думы второго созыва». Еще бы им так не выглядеть, дело-то предстояло важное, истинно государственное — осуществлять функцию правосудия. Были законы — «Правда», были судьи во главе с председателем — князем, были и жалобщики, потерпевшие, свидетели, обвиняемые — целый двор, горошине негде упасть.
— Ну, пожалуй, начнем. — Оглянувшись, Хельги кивнул глашатаю. Тот — дюжий молодец косая сажень, в ослепительно белой рубахе с жемчужным воротником — развернул список.
— Жалоба сермяжника Мухляби к варяжскому торговому гостю Ингвару из Скирингсалля.
— Интересно, — улыбнулся князь. — Что там за история меж сермяжником и варягом?
— Да тухлого яйца не стоит, княже, — тихо пояснил Ярил. — Оба — что варяг этот, что сермяжник — сутяги известные, не в первый раз уже судятся и, видимо, не в последний. В цене, вишь, не сошлись на штуку сукна да подрались. Сермяжника-то крепче побили, вот он и заяви: сукно, мол, ему продали гнилое да рваное. А варяжский гость утверждает, что сукно нормальное было, а сермяжник его потом сам специально порвал.
— Видоки есть ли?
— Как не быть! Каждый по пять человек выставил. Поди разберись попробуй. Придется на суд богов выставить…
— Пожалуй. — Хельги кивнул, с любопытством слушая, как двое до смешного похожих друг на друга мужичков — варяг и сермяжник, оба маленькие, рыжие, краснолицые — азартно поливают друг друга грязью. Правда, правила судопроизводства не нарушают, глаголят по очереди.
— Энтот ползучий гад, варяжья морда, продал мне худое сукно, а клялся всеми богами, что хорошее.
Варяг вдруг радостно встрепенулся:
— Пусть ответит за «ползучего гада» и «варяжью морду»!
Хельги согласно кивнул.
— Требование вполне справедливое. За оскорбления отвечать надо. Что там записано в «Правде»?
— По три ногаты за все, — зашелестел свитком Ярил. Подозвали глашатая.
— Три ногаты с сермяжника Мухляби в пользу варяжского гостя Ингваря за «ползучего гада», — громко объявил тот. — И еще три ногаты — за «варяжью морду».
Варяг довольно ощерился. Толпа одобрительно загудела — суд шел вполне справедливо. И в самом-то деле, если истцы с ответчиками друг друга безнаказанно оскорблять начнут так это не суд будет, а скоморошьи игрища.
Сермяжник замолк, поумерив пыл, а затем снова обвинил варяга в мошенничестве, только уже используя вполне обтекаемые обороты речи.
После выступили видоки-послухи с обеих сторон, что ситуацию ничуть не прояснило, а еще больше запутало, видно было, что послухи — подставные, нанятые, слишком уж путались в показаниях. Ну, видно-то видно, а поди докажи! Собственную интуицию не пришьешь к делу.
Дождавшись, когда высказались все, Хельги величаво простер руку. Собравшиеся благоговейно замолкли. Немного выждав для пущей важности, князь откашлялся и произнес:
— Поскольку вины уважаемых господ земными средствами доказать не удается, придется прибегнуть к более действенным методам — суду богов.
Все снова одобрительно шумнули — в общем-то все к тому и шло.
— А поскольку оба — и жалобщик, и обвиняемый — являются людьми слабосильными и вполне могут от суда богов помереть, пусть вместо них выберут кого-нибудь из послухов. По одному с каждой стороны, думается, так будет справедливо.
— Справедливо, княже! — послышалось из толпы. — Пусть будет суд богов.
Послухи с двух сторон — все как на подбор молодые нахальные парни, — до того смотревшие гоголем, сразу заметно сникли и запереглядывались, зашептались. Одно дело — выступать лжесвидетелем за хорошую плату, и совсем другое — ходить босиком по горящим углям или голой рукой вытаскивать брошенное в кипящий котелок кольцо. В этом и состоял суд богов — правому нечего бояться, заступятся боги!
Варяг с сермяжником тоже сошлись поближе. Хельги тому не препятствовал, искоса посматривая на фальшивых послухов. Кивнул Ярилу:
— Обязательно разберись с этими.
— Давно уже разбираюсь, княже, — шепотом отозвался тот. — Скользкий народ — спасу нет. Ничего, прищучим.
— Вот-вот, прищучь… Что там такое?
Истец с ответчиком, подбежав к княжескому помосту, разом пали на колени и заявили, что не имеют друг к другу никаких претензий.
— Чего ж вы суду голову морочили? — грозно прикрикнул князь.
— Не вели казнить, князюшко! — заканючили оба. — Разные бывают обстоятельства, вот и у нас…
— Я вам дам «обстоятельства». — Стараясь сдержать смех, Хельги повысил голос. — С обоих вира в пользу суда… ладно, пес с вами, — полувирие. Но чтоб уплатили оба честно, я сам лично проверю, и уж ежели что узрю худое…
— Уплатим, уплатим, княже!
Покончив с сутягами, рассмотрели дело о бежавших холопах, потом о не сумевшем вовремя выплатить долг закупе, а под конец дня перешли к кражам. Народу заметно поубавилось — жара. Над княжьим помостом хоть и имелся навес, однако и там было жарко, и вся «судейская коллегия» потела немилосердно.
— Так… — Обмахивая рукой истекающее потом лицо, Ярил огласил следующее дело — иск ромейского купца Георгия Навкратора к торговцу скотом Поздею Кулаку о краже пары волов с повозкой.
— «А иже кто крадет либо конь, либо волов, или клеть, да ежели один крал, то гривну и тринадесять резан платити ему», — на память прочитал князь. За воровство сумма набегала немаленькая, по стоимости равная десятку баранов. Хотя что это за сумма для того же ромея? Так, слезки. Чего ж судится? Волов жалко?
Князь обернулся к судьям.
— Выслушаем жалобщика. Все согласно кивнули.
Жалобщик, ромейский гость, осанистый чернобородый мужчина с каким-то пустым взором, подошел к помосту, поклонился и, медленно сняв с себя заплечный мешок, нагнулся… и, резко выхватив оттуда небольшой охотничий лук, с торжествующей усмешкой выпустил одну за другой три стрелы, поразившие князя в грудь. Страшно хохоча, ромей выпустил бы еще — да был схвачен стражей, вырвался — силен — и, выхватив из-за голенища сапога нож, с непонятной радостью вонзил его себе в сердце.
— Что ж вы, — посетовал на стражников Хельги, поднимаясь на ноги. Хоть и крепки были железные пластинки, ночью пришитые под кафтан Седьмой, а все ж и они не спасли от мощной ударной силы боевых стрел. Князя отбросило, словно тростинку дуновением шквала. А что было бы, не будь под кафтаном пластин?
— А ты был прав, Яриле. — Усевшись в кресло, Хельги невозмутимо улыбнулся. — Этот ромейский гость действительно странный. С чего бы ему вдруг захотелось меня убить ценою собственной жизни?
— Пока не ведаю, князь, — честно признался тиун и добавил уже чуть тише: — Думаю, он не последний…
Во дворе пришедший в себя народ радостно славил чудесно спасшегося князя.
Глава 4
ЛЕКАРЬ ИЗ ФЕССАЛОНИКИ
Лето 873 г. Киев
Среди социальных задач нет более важной, чем забота о здоровье… Известно, что уровень работы некоторых медицинских учреждений, к сожалению, все еще вызывает справедливые нарекания…
Маленькая Радогоста сгорала в жару, глаза ее — большие, синие — были широко распахнуты, лоб покрылся крупными каплями пота, изо рта вырывались жалобные стоны. Неужто огнеманка? Страшная болезнь, от которой нет спасения. Нет, Хельги не хотелось в это верить. Сельма не отходила от дочери, поила отварами трав — помогало плохо. Девочка металась в бреду, сердце ее, казалось, выскакивало из груди. Радогоста была любимицей, младшей…
— Лекаря, — уже под утро, когда больная забылась в беспокойном сне, тихо произнесла Сельма. — Нужно найти хорошего лекаря, не волхва, — как видишь, от волхвов что-то мало толку.
— Велю поискать среди ромеев. — Князь тяжело вздохнул. — Хотя вряд ли найдут. Хорошие лекари неплохо зарабатывают и в Царьграде, к чему им пускаться в дальние странствия? Разве что каким-нибудь шарлатанам?
— Все равно поищи. — Сельма погладила дочь. — Жаль будет, если…
Хельги обнял жену, так и просидел с ней до тех пор, пока в слюдяное оконце не засветило яркое солнышко. Только тогда поднялся, накрыл плащом задремавшую супругу и осторожно, чтобы никого не разбудить, вышел. Спустился по широким ступенькам крыльца; во дворе Детинца уже собрались управители — тиуны, огнищане с дальних вотчин. Стояли, переговаривались меж собою, ждали распоряжений. Увидев князя, все разом поклонились. Хельги милостиво кивнул, стараясь не показать свою озабоченность, улыбнулся — семья семьей, но есть еще и государственные заботы. Высмотрел в собравшейся толпе Ярила Зевоту, жестом подозвал. Тиун подошел ближе, согнулся в поклоне.
— Все вопросы по выходу дани — к Ярилу с помощниками, — показав на него, громко распорядился князь. — Никаких особых распоряжений не ждите, поскольку, слава богам, ничего необычного в наших краях не случилось.
Хельги снова растянул губы в улыбке — пусть видят, князь здоров и весел, а то уже поползли по. Киеву нехорошие вредные слухи.
— Гляди-ка, — шептались собравшиеся. — А говорили — князя стрелами поразили, мается, еле жив. А он, вот, вполне даже здравствует!
Кивнув на прощание — управители поклонились в ответ, — Хельги задержался в дверях, обернулся, подозвал Ярила:
— Ты вот что, повыспроси, нет ли в Киеве сведущего лекаря, только не волхва, волхвов я и сам знаю.
— Спрошу, — кивнул тиун. — Доложу, как узнаю.
Просторный, вымощенный дубовыми плашками, княжий двор заливало солнце. От стен, от высоких хором, от амбаров и конюшен падали бархатные черные тени, в самом краю, из кузниц, слышались звонкие удары молота, чуть дальше, на огородах, трудились, таскали воду закупы. Собственно чистых рабов-холопов в хозяйстве князя было не очень много, в основном зависимые люди — закупы, рядовичи, вдачи. Отработав долг, некоторые из них так и оставались при князе — он давал защиту и покровительство. По углам крыльца, на башнях, на перекрытиях стен несли караульную службу воины младшей дружины — гриди, «детские», «отроки». Командовал гридями опытнейший молодой воин Вятша, всей душой преданный князю и не раз уже доказавший свою преданность в самых страшных битвах. Вятша был из тех «отроков-волков», которых с ранней юности тренировал еще сам Черный друид, вселившийся в князя Дирмунда — Дира. Воеводы Черного князя учили юношей убивать всем, чем придется, бесшумно подкрадываться к врагам, организовывать засады, выживать в любых условиях, владеть всеми видами оружия, нападать, притворно отступая. Мало кто остался в живых из «волчьей дружины», вовремя прознал про нее Хельги. Многих вышедших из повиновения «отроков-волков» уничтожили по приказу Дирмунда, некоторых принесли в жертву, словом, почти все погибли, а вот Вятша спасся, долго скитался по лесам вместе с отроком Порубором, отставшим от немногочисленного отряда Хельги, тогда еще никому не известного викинга, к которому и прибился наконец Вятша. С тех пор приятельствовал с Порубором, женился на красавице Радославе, а младшего братца ее, Творимира, Твора, взял к себе в дружину. С того времени лет пять миновало, народились и подросли дети у Радославы и Вятши, да и Твор, не так давно встретивший свою семнадцатую весну, был уже не простым воином — десятником. Но тем не менее он по-прежнему казался Вятше отроком-неумехой, требовавшим постоянного пригляда. Вот и приглядывал Вятша, так, по-родственному.
Тщательно проверив посты, как делал каждое утро, Вятша отдал распоряжения десятникам — у кого-то из гридей недостаточно хорошо начищен шлем, у кого-то ножны меча торчат, как хвост у собаки, а кое-кто так и вообще забыл про то, что кольчуга, она железная, ржавеет — надобно чистить.
— Все самолично проверьте, — инструктировал молодой воевода. — А ты, Творе, в особенности. Знаю, землякам своим потакаешь, парням-радимичам. А Ждана-древлянина, наоборот, всячески кошмаришь.
— Да вовсе и не потакаю, — улыбнулся Твор, голубоглазый, с длинными светло-каштановыми волосами, он очень походил на сестру, Радославу. Да и характером тоже — вечно прекословил. — А Ждану недавно шлем подарил за то, что тот греческий учит, ну, а что службу тащить заставляю — так как же без этого? За Жданом пригляд нужен — он у нас самый младший. А землякам не потакаю, нет.
— Не потакаешь? А кто им разрешил в кольчужках на торгу шастать, бахвалиться перед девками? Я, что ли? — Отпустив остальных десятников, Вятша отвернулся, едва сдерживая улыбку.
— Так то… мало ли, — смущенно пожал плечами Твор. Ну да, разрешил ребятам-землякам — Кайше с Хотовидом — пройтись разок по торжищу, погреметь кольчужками всем на зависть. Почему бы нет? Кому от этого худо? Однако как же проведал про то Вятша? Не Ждан ли сболтнул?
Поделиться книгой: