Пламя факелов, освещавших залу, вдруг качнулось — выступила из-за колонны мрачная фигура охранника в панцире и кольчуге.

— Исчезни, — оглянувшись на императора, прошипел евнух, и стражник Послушно убрался обратно — ссориться с могущественным и хитрым Кесарионом было себе дороже. — Сюда, мой повелитель.

Вслед за евнухом базилевс проследовал в перистиль, вплотную примыкавший к тронному залу. С тихим шорохом сомкнулись за спиной плотные, затканные золотом шторы. В дальнем изгибе перистиля, построенном в виде изломанной греческой буквы «сигма» — в просторечии перистиль так и называли — Сигма, — располагались укромные уголки, в которые разрешалось заходить только базилевсу да еще особо приближенным людям типа евнуха Кесариона.

— Вот она, государь!

Евнух сделал рукой такой широкий жест, словно колдунья была его непосредственным порождением. Базилевс уселся на широкое ложе, с любопытством глядя на согнутую в глубоком поклоне фигуру в черной накидке-столе с широкими короткими рукавами, оставляющими на виду узкие рукава нижней туники. Впрочем, нет… Император присмотрелся — похоже, под столой у колдуньи больше ничего не было.

— Подойди ближе, женщина.

Колдунья выпрямилась и, сделав пару шагов, замерла посередине алькова, с неожиданным вызовом глядя в лицо базилевсу. Василий опешил и закашлялся: вместо безобразной старухи перед ним стояла довольно молодая женщина с красивым лицом, словно выточенным из коринфского мрамора. Высокий лоб, густо-черные завитые локоны, чуть выступающие вперед скулы, коралловые губы, а глаза цвета теплого янтаря… дерзкие, зовущие, вытянутые к вискам.

— Ты очень красивый мужчина, базилевс, — неожиданно громко сказала колдунья.

Василий усмехнулся — он и сам это знал.

— Я позвал тебя, чтобы…

— Знаю, — невежливо перебила ведьма. — Ты хочешь голову врага. Ты ее получишь.

Император вздрогнул, ноздри его хищно расширились.

— Ты? — Он грозно взглянул на евнуха.

— Нет, государь, — рассмеялась вдруг Гездемона. — Твой слуга здесь ни при чем. Давай перейдем к делу.

— Хорошие слова. — Василий милостиво кивнул, жестом выпроваживая Кесариона. — Если ты поможешь мне, будешь щедро вознаграждена.

— Не сомневаюсь, — улыбнулась Гездемона и улыбкой напомнила вдруг императору давнюю его подругу Даниэлиду. Та была такой же — опасной, напряженной, словно тетива лука… и такой притягательной!

Колдунья словно прочитала мысли императора. А может, и в самом деле прочитала, чем черт не шутит. Базилевс принял горделиво-усталую позу. О чем речь-то идет? Всего лишь о голове врага, Хрисохира.

— Да, — кивнула Гездемона. — Сначала давай о деле.

Император вскинул брови. Сначала? Однако…

— Мне понадобятся для колдовства кое-какие вещи.

— Ты получишь все.

— Речь идет о… — Колдунья замялась. — О не совсем обычных вещах.

— Не тяни, женщина! — нахмурился базилёвс.

— Хорошо. — Ведьма зачем-то оглянулась и перечислила, понизив голос: — Мне нужны сушеные кишки крокодила, рог белого носорога, кал бегемота и семь свежих сердец некрещеных младенцев.

Император даже не вздрогнул и, похоже, ничуть не удивился. Подняв руку, потянул за шелковый шнур. Где-то в отдалении прозвучал серебряный звон колокольчика, и в алькове бесплотной тенью возник евнух Кесарион.

— Повтори ему, ведьма.

Гездемона перечислила. Внимательно выслушав ее, скопец кивнул и вопросительно взглянул на императора.

— К какому времени нужно все перечисленное?

— К сегодняшней ночи, — ухмыльнулся базилевс. — Ты сама-то успеешь приготовиться?

— Успею. — Гездемона кивнула. — Лишь бы не подвел скопец.

— Не подведет, — успокоил Василий. — Колдовать будешь здесь, в одном из дворцовых покоев. В Большом дворце найдется укромное место. Нужны ли тебе помощники?

— Нет, я одна.

— Тем лучше… Ну, чего же ты ждешь, скопец? Кесарион поклонился и выскользнул из покоев Сигмы так же бесшумно, как и пришел. За ним через некоторое время вышел и базилевс, оставив колдунью дожидаться ночи в перистиле.

Выйдя из дворца, Кесарион миновал ипподром, затем форум Константина, украшенный беломраморными статуями и портиками, и повернул налево, к гавани Золотой Рог, где любил ошиваться в вечернее время всякий шебутной народец. Ни рог белого носорога, ни кишки крокодила не вызвали у евнуха особых проблем, как, впрочем, и сердца некрещеных младенцев — мало ли в городе беременных шлюх, мечтающих избавиться от ребенка? — а вот что касается кала бегемота — тут следовало подумать, что скопец и делал, огибая площадь Феодосия по прилегающей широкой дугой улице. Да, это задача, где разыскать этот самый кал? Был, правда, один бегемот в императорском зверинце, так тот давно сдох от старости еще при прежнем базилевсе, Михаиле. Может, заменить сей труднодоставаемый предмет конским каштаном или навозной лепешкой? Интересно, сама-то колдунья знает, как он выглядит, этот бегемотий кал? Пропустив пронесшихся мимо всадников — хорошо, не ограбили, впрочем, попробовали бы! — Кесарион, прибавив шагу, вышел к воротам.

Ночь выдалась лунная, светлая. На черном бархате неба посверкивали звезды, отражаясь в темной воде Босфора. Стройные кипарисы, аккуратными рядами росшие по периметру стен, окружали императорский сад, куда выходили портики дворцов: Триконха, Мистериона, Магнавры. За садом, на заднем дворе, были еще помещения — для особо приближенных к базилевсу людей. Скрытые густым кустарником, помещения эти — скромные, богато отделанные лишь изнутри — не бросались в глаза, и немногие посетители дворца знали о том, что они были. В одно из таких небольших, отдельно стоящих зданий и поспешал, еле дождавшись ночи, император Василий. Великий искус одолевал душу Македонца, и без того погрязшую в невежестве и мраке. Покончить со своим могущественным врагом с помощью колдовства… да хоть с помощью самого дьявола! Раз даже любимый зять Христофор не может справиться с еретиками. Пусть колдовством, пусть… Лишь бы колдунья не подвела. Лишь бы…

В кустах возникла жирная фигура скопца.

— Мы ждем тебя, величайший!

Базилевс хохотнул:

— Считай — дождались.

Отстранив евнуха, он нетерпеливо переступил порог покоев и замер. Небольшая, почти полностью погруженная во тьму комната была освещена лишь тусклым светильником, бросавшим на стены и потолок желто-зеленые отблески. Сразу же перед входом на жаровне кипело в котле какое-то омерзительно пахнущее варево, за ним, на плоской сковороде, лежало несколько кровавых комочков.

«Сердца, — подходя ближе, догадался Василий. — Однако где же колдунья?»

Гездемона возникла внезапно, непонятно откуда, словно проявилась вдруг в темноте. Скорее всего, просто скинула черную, скрывающую тело, накидку и, обнаженная, подошла к котелку. Соски ее и плоский живот были щедро измазаны кровью. Нагнувшись, ведьма ничтоже сумняшеся зачерпнула рукой кипящее варево и, отпив, побрызгала на три стороны. Потом схватила лежавший в углу бубен, выгнулась и забилась в судорогах, стуча в бубен все быстрее и быстрее.

— О, Кром! — завывая, повторяла она. — О, Кром! О, Кром Кройх…

Император отпрянул, ужаснувшись, — что за демонов здесь вызывает ведьма? Потом успокоился — пусть, если это поможет убить врага. Пусть…

— О, Кром, — крутясь на левой ноге, завывала Гездемона. — О, могучий повелитель. О, богиня Дану, о, Дагд, о, Морриган…

Все быстрее крутилась ведьма, смоченные какой-то маслянистой жидкостью волосы ее растрепались, на губах выступила желтая пена.

— О, Кром! О, Кром Кройх!

Базилевс прикрыл глаза рукой. Звуки бубна внезапно стихли. Колдунья, повалившись на левый бок, протянула руку к сердцам. Взяла одно, надкусила и, встав, выплюнула откушенный кусок в варево. То же проделала и с остальными сердцами, а потом вдруг опустилась на колени, подползла к императору и бесстыдно выгнулась.

— Возьми меня, мой господин!

Базилевс почувствовал нахлынувшее на него любовное томление. Все-таки она была очень красива, эта молодая ведьма. Точеное лицо, стройное упругое тело, твердые соски, испачканные кровью. В этом было что-то пикантное…

Император зарычал и, сбросив одежду, навалился на Гездемону, обхватил руками, чувствуя вместо шелковистого тепла кожи мраморный замогильный холод…

— О, Кром Кройх!

Сколько себя помнил, Пулад всегда хотел жить богато и славно. Нет, под славой он разумел вовсе не военные походы, а исключительно роскошь, пиры и многочисленных любовниц, которых был долго лишен, попав в плен к еретикам. Близко сойдясь с Хрисохиром, хитрый ромей, казалось бы, мог вздохнуть свободнее, да не тут-то было. Ну где там показному аскетизму Тефрики до утонченного разврата столицы мира! Слава Богу — нет, Сатане! — Хрисохир в последнее время стал проявлять несвойственный ему прежде пыл, возжаждав развлечений самого нехорошего плана. Ну, это он такой сейчас, а как поведет себя, став императором? Да и станет ли? Вряд ли еретики смогут победить империю, Пулад знал это лучше многих других — ведь он был ромеем, воевавшим в императорском войске, и он же стал приближенным еретика Хрисохира. Он имел возможность сравнивать, и сравнение это, по большому-то счету, было вовсе не в пользу апостольских братьев. Разве что гонору у них было больше, ну, это после побед, ясно. Да, еретики разграбили Никею, Никомидию, Эфес, но в действие против них вступили только лишь восточные силы империи под командованием зятя базилевса Христофора, а ведь были еще западные, были союзники, были легионы не знающих смерти катафрактов — закованных в сталь имперских всадников. И был огненосный флот! Флот империи, пожалуй, не знал себе равных. И самое главное — ромеи были богаты, очень богаты, просто бесстыдно богаты, хозяйство было на подъеме, тут соотношение совсем не в пользу еретиков. А кто сильнее деньгами — тот сильнее всегда! А что еретики захватили Никею… Так одно дело — тактический успех, и совсем другое — стратегия, уж в этом-то Пулад разбирался.

Что такое?

Услышав приближающиеся шаги, ромей выглянул из шатра. Хрисохир? Нет, вождь спит в центре лагеря, а он, Пулад, должен присматривать за часовыми, чтоб не заснули, собаки…

— Господин, — тихо окликнул подошедший — ромей узнал Истому.

— Чего тебе? Кто-то пробрался к обозу с тайным умыслом?

— Нет, скорей, не к обозу. Там купец из Смирны, говорит, что тебя хорошо знает.

— Меня?

— Наверное, надеется выгодно сбыть свой товар.

— Еще бы! — Пулад усмехнулся, накинул на плечи длинную шерстяную мантию. — Пошли посмотрим, что там у вас за купец.

Они прошли на окраину лагеря. У возов горел небольшой костерок, около которого сидели двое — варяг Лейв и незнакомец в плаще с накинутым на голову капюшоном. Пулад подошел ближе.

— Ты, что ли, купец?

Ничего не ответив, сидевший у костра человек поднялся, откинул с головы капюшон. Красивое лицо ромея вдруг исказилось страхом.

— Никомед!

— Вижу, узнал. — Никомед улыбнулся в бороду.

— Если ты пришел меня убить, я подниму тревогу, — оглядываясь, быстро предупредил Пулад.

— Не успеешь! — осклабился Никомед, и Пулад почувствовал, как кто-то схватил его за руки. Обернулся — ну да, это они — Истома с варягом. Иуды!

— Прости, но так просто не сбегают с каторги, — усмехнулся Истома.

— Особенно с Киренаики, — подтвердил Никомед. — Я, как-никак, моряк, не забыл?

— Помню. — Пулад потерянно кивнул. — Интересно, что ты делаешь на суше?

— Пришел за тобой… Нет, не за тем, чтоб убить, это могли сделать и мои слуги. Мы с тобой прогуляемся немного… Хочу, чтобы ты посмотрел кое-что.

Подумав, предатель не стал отказываться — слишком уж настойчиво было сделано предложение. Закутался поплотнее в плащ, сел в седло подведенного Истомой коня и доверил свою судьбу когтистым дланям дьявола. Миновав дальние посты — а стражи-то, выходит, подкуплены! — все четверо — Никомед, Пулад со связанными за спиной руками и Истома с Лейвом — обогнули по узкой тропе высокие скалы и спустились в предгорья. Впереди, за целой стеной кустарника, не так уж и далеко, горели дрожащие оранжевые огни — то жгли на стенах костры защитники Вафириака.

— Не туда смотришь, Пулад. — Никомед оглянулся. — Во-он, ближе.

Предатель присмотрелся и почувствовал, как заныло сердце: то, что он принял за плотную стену кустарника, оказалось войском. Пулад узнал гордость императорской армии — катафрактов, за ними блестели щиты тяжелой стратиотской пехоты, еще дальше — союзники — болгары или мадьяры в остроконечных шапках. Боже, как же их много!

— Кажется, на этот раз ваш хваленый Хрисохир попал в ловушку! Задумайся о своей судьбе, Пулад.

— Уже задумался, — отрывисто буркнул предатель. — Чего ты хочешь?

— Голову!

— Голову?

— Голову Хрисохира. Не я хочу — базилевс.

— Что ж. — Пулад кивнул. Предавший раз, предаст и другой, и третий. Посмотрел на Истому с Лейвом: — Эти помогут мне?

— Всенепременно!

Над черными скалами медленно поднимался красный рассветный круг солнца.

— Ромеи! — Оказавшись в лагере, Пулад первым делом бросился к шатру Хрисохира.

— Что? — Вождь апостольских братьев, едва успев натянуть кольчугу, вскочил на коня. — Трубите сбор и выход!

Завыли рожки, загрохотали литавры, войско еретиков выстраивалось для похода.

— За мной! — обернувшись, махнул рукой Хрисохир, он вовсе не был трусом.

Войско павликиан спустилось в предгорья, на ходу перестраиваясь для атаки. Вот они — белые стены Вифириака! А жители его — тупые ослы! Они что, забыли, что стало с Никомидией, Нике-ей, Эфесом?

Снова загрохотали литавры. Хрисохир привстал в седле и сквозь зубы бросил лишь одно слово:

— Вперед!

Сотники передали приказ командира. Войско пришло в движение. Первой двинулась конница — любо-дорого было смотреть, как окружают город сотни уверенных в себе воинов на быстрых конях. Над головами развевались разноцветные бунчуки. Качались, блестя на солнце наконечниками, копья. Предчувствуя бой, грызли удила кони. Рассыпавшись мелкой рысью, конница рвалась в битву. За ней, проваливаясь в песок, едва поспевала — а в большинстве случаев и вовсе не поспевала — немногочисленная пехота. Во-он впереди выскочил из-за стен конный отряд. Безумцы! Что смогут сделать они против куда как превосходящей их числом конницы братьев? Вот уже скрестились сабли, лязгнула сталь, сталкиваясь, вскинулись на дыбы кони.

— А-а-а!!! — Хрисохир с радостным криком ворвался в гущу врагов, напополам разрубив сунувшегося под меч воина, оглянулся — апостольцы уверенно наступали. Повсюду слышались крики, стоны раненых, злой хрип лошадей. Вождь еретиков ударом копья выбил из седла наскочившего на него воина, повернулся к другому… Что это? Показалось? Нет… Тренированный глаз его вдруг увидел, как из-за скал появляются блестящие точки. Точки быстро приближались, уже не осталось сомнений — то двигалась броненосная конница катафрактов. А за ней, чеканя стальной шаг, шла тяжелая стратиотская пехота.

— Назад! — предчувствуя неладное изо всех сил закричал Хрисохир. Но было уже поздно. Уже, как нож в масло, вторглись в гущу боя конные тяжеловооруженные катафрактарии, сминая все на своем пути, шла по трупам убитых и раненых броненосная пехота.

— Слава базилевсу! Слава!

— Чего ж ты ждешь, Хрисохир? — вдруг послышался голос. — Спасайся! Еще не все потеряно — стены Тефрики крепки, а защитники отважны.

— И в самом деле. — Хрисохир усмехнулся и, развернув коня, поскакал в горы. За ним едва поспевали верный слуга Диаконица и прочие слуги.

Вот и горы. Спасительные горы. Вон, скорей в то ущелье. А там — горными тропками вверх, и все — свобода. Ищи — не поймаешь.

Вдруг мимо просвистела стрела. Хрисохир оглянулся и не поверил своим глазам.