11 июля 1935 года заместитель наркома Ягоды Прокофьев направил Сталину очередную докладную записку. В документе отмечалось, что следствием по делу арестованных японских диверсантов Кобылкина и Переладова, проведенным в Москве, установлено, что они были нелегально переброшены на советскую территорию японской военной миссией в Харбине. Кобылкин во время следствия показал, что вышел на советскую территорию по поручению секретаря миссии в Харбине для того, чтобы связаться с существующей на территории Забайкалья контрреволюционной «организацией». Японская разведка решила переключить эту «организацию» на осуществление террористических и диверсионных актов. Для этого их обоих и снабдили оружием и термитными зарядами. И конечно же, пропагандистской литературой, изданной «Братством русской правды» (БРП). Все это было изъято при аресте.

В записке подчеркивалось, что «Антисоветская» организация, для связи с которой прибыли Кобылкин и Переладов, фактически представляет небольшую группу лиц, подставленных нами специально для перехвата деятельности японской разведки в Забайкалье. То есть признавалось, что это была легеидированная разработка контрразведки Полпредства Восточно-Сибирского края.

В документе также отмечалось, что арест обоих диверсантов был произведен скрытно. Японская разведка, считая что они на свободе, перебросила 28 мая 1935 года к ним в помощь вооруженную группу из трех человек – Кустов Владимир (эмигрант, инженер, член БРП) и братья Олейниковы: Михаил и Виктор. Задержанный Виктор Олейников должен был по заданию японской военной миссии в Харбине передать письма Кобылкину и оказать ему содействие при осуществлении террористических и диверсионных актов. Его этапировали в Москву, и следствие против всех троих было продолжено.

Руководство НКВД, учитывая, что Кобылкин и Переладов являются активными агентами японской разведки и в то же время состоят членами БРП, а также то, что Кобылкин до своего выхода на советскую территорию был официальным служащим маньчжурской полиции, сочло целесообразным передать это дело в Военную Коллегию Верховного Суда СССР для слушания в открытом порядке. Прокофьев предлагал провести процесс «под углом разоблачения деятельности японских разведывательных органов на территории Маньчжоу-Гo, питающих и широко использующих участников различных белогвардейских организаций для осуществления на нашей территории террористических и диверсионных актов». Он согласовал этот вопрос с Наркоминделом, и дипломаты согласились с проведением открытого процесса, считая целесообразным проведение его в Иркутске – подальше от иностранных дипломатов и корреспондентов.

15 июля на очередном заседании опросом членов Политбюро был рассмотрен «вопрос НКВД» (пункт 30/114 – гриф «Особая папка»). Политбюро постановило: «Согласиться с передачей дела арестованных японских диверсантов Кобылкина и Переладова в Военную Коллегию Верховного Суда СССР для слушания в открытом порядке в городе Иркутске». Выписки из постановления были посланы наркому Ягоде, председателю Военной коллегии Ульриху и заместителю наркоминдела Стомонякову. Всех троих арестованных отправили обратно в Иркутск и там начали подготовку к открытому судебному процессу.

После ознакомления с этими документами возникает естественный вопрос – а была ли альтернатива? Можно ли было не арестовывать Кобылкина и Переладова, а, используя их пребывание на советской территории, организовать через них передачу дезинформации в Харбинскую военную миссию – основной центр японской военной разведки на континенте? Дать четкие ответы на эти вопросы, основанные на документах, нельзя. В распоряжении автора их нет. И ему остается строить предположения, высказывать свои версии и пытаться их обосновать.

Конечно, разработчики «Мечтателей» в Иркутске думали о создании дезинформационного канала и о том, что можно было бы передать через него за рубеж. Но в подобных серьезных вопросах решающее слово было за Москвой. Туда и обратились иркутские контрразведчики. Есть один документ, опубликованный в художественном произведении – повести «Время стрекоз». Это не ксерокопия из архива, поэтому фраза «Степень достоверности – документально» к нему не применима. Но все-таки можно его использовать. Очевидно, это письмо было отправлено в Иркутск в конце 1934 года. В нем сообщалось начальнику Управления НКВД Восточно-Сибирского края Яну Зирнису: «… В дополнение наших телеграфных указаний, подтверждаем необходимость прекращения дела „Мечтатели“, так как продолжение легенды поставило бы перед нами вопрос о том, как выполнить задание японцев о сборе военных сведений и проведении диверсий… Прекращение дела освобождает нас от необходимости давать информацию, почти на 50 процентов отвечающую действительности. При появлении на нашей территории Кобылкина и Переладова обоих арестовать».

Шел 1935-й год. Руководству нового НКВД, созданного в 1934 году, нужно было «показать товар лицом», выслужиться перед «хозяином». Поэтому сообщали ему об аресте двух шпионов и диверсантов и предлагали провести открытый процесс, чтобы были сообщения в газетах. Имело значение и то, кто в Москве выдвигал подобное предложение. Для успешного проведения легендированных разработок и серьезных дезинформационных операций нужны были люди типа М. Трилиссера и Артузова под руководством Менжинского. Прокофьев, хотя и зам наркома Ягоды, был не тем человеком, который мог вдохновиться легендированной операцией и дезинформационными разработками и отстаивать все это на самом «верху». В 1935-м, в обстановке начала репрессий, больше думали о целостности собственной шкуры, а не о пользе дела – возможность обвинения в шпионаже в пользу Японии была достаточно реальной. Так что с учетом атмосферы 1935-го можно сказать, что у операции «Мечтатели» был вполне закономерный конец и никакой альтернативы не было. В тех условиях никакое проведение легендированных и дезинформационных операций было уже невозможно.

Уголовное дело по обвинению Кобылкина, Переладова и Олейникова в шпионской и диверсионной деятельности было на редкость отлично документировано, оснащено объективными вещественными доказательствами и обеспечено полным признанием обвиняемых. На редкость – потому, что в практике подобных следственных дел не всегда бывало столь исчерпывающе полное сочетание всех видов доказательств: вещественных, документальных, свидетельских и личных признаний обвиняемых.

Бывало в иных делах, что такой наиважнейший, решающий, можно сказать классический, вид доказательств, ценных своей неоспоримой объективностью, как вещественные доказательства – был слабо представлен, либо вообще отсутствовал. Иногда случалось, что преступление на стадии наблюдения или разведки обнаружено, вскрыто. Выявлены участники шпионской сети, каналы связи и прочие существенные обстоятельства. Но для получения санкции прокуратуры (речь идет о нормальных, а не липовых судебных делах) на их арест и возбуждение против них уголовного дела оснований, то есть доказательств состава преступления, не имеется. Разведывательная информация – это негласные, тайные, неофициальные сведения, на основании которых можно знать о преступных действиях, но нельзя возбудить уголовного дела.

От подобных «сюрпризов» дело по обвинению Кобылкина, Переладова и Олейникова было надежно застраховано благодаря тщательно проведенному следствию, которое опиралось и на разведывательную информацию, полученную в результате проведения операции «Мечтатели», и на вещественные доказательства, полученные при захвате преступников.

Военная Коллегия Верховного Суда не испытывала каких-либо осложнений или трудностей при рассмотрении этого уголовного дела. Вещественных доказательств, показаний свидетелей и признаний самих подсудимых было вполне достаточно. Поэтому необходимости знакомить состав суда с разведывательными материалами операции «Мечтатели» не было. Только председательствующий был информирован в общих чертах о том, что уголовное дело – результат контрразведывательной операции и что ввиду этого некоторые лица, фамилии которых, возможно, будут называться на процессе обвиняемыми, объявлены в розыск, и материалы на них подлежат выделению в отдельное производство.

Читатель может усомниться и не поверить автору, вспомнив о множестве процессов во времена Большого Террора. Но не следует забывать, что этот процесс проходил за два года до начала массовых репрессий, хотя и после убийства Кирова. Обстановка была немного другой. Кроме того, иркутский процесс был как бы финалом разведывательной операции, проводившейся в течение нескольких лет, и все материалы операции были использованы в полной мере.

Можно считать, что для 1935 года это был уникальный случай честно проведенного следствия и процесса.

В центральных газетах «Правда», «Известия» и «Красная Звезда» были помещены краткие одинаковые сообщения ТАСС из Иркутска о ходе процесса. Оставалась надежда на местную печать. Если процесс был открытым, то подробные сообщения в местной газете должны были быть обязательно. В двух номерах «Восточно-Сибирской правды» за 3 и 4 сентября 1935 года были помещены подробные отчеты с выступлениями прокурора, обвинителя, допросами подсудимых и выдержками из приговора. Фактического материала было много, но и вопросов не меньше. О чем говорилось на закрытых заседаниях, чем вызван достаточно прозрачный камуфляж, когда вместо «военная миссия Японии» в газете говорилось о военной миссии «некоей державы»? Пришлось обратиться с вопросами к полковнику Егорову, который участвовал в подготовке процесса и присутствовал на всех судебных заседаниях. Вся надежда была на профессиональную память старого контрразведчика (беседа состоялась в 1985 году). Вот выдержки из этой беседы:

– Валентин Кронидович, были ли какие-нибудь особенности в проведении процесса?

– Примечательным атрибутом зала судебных заседаний, сразу привлекавшем внимание всех присутствующих, являлись очень удачно и наглядно представленные для общего обозрения вещественные доказательства преступной деятельности подсудимых. На специальных столиках и стендах, размещенных около судей, находились пистолеты «маузер», «астра», «роял», патроны к ним, гранаты, взрывные устройства, яды, антисоветские листовки, брошюры и другие издания, а также фальшивые паспорта, письма, советские деньги и иностранная валюта, изъятые у подсудимых при их задержании и обысках. Любой из участников процесса имел возможность по ходу дела обращаться к показу требуемого вещественного доказательства.

– Могли ли осматривать эту «выставку» зрители, сидевшие в зале?

– Каждый из присутствовавших в зале суда имел возможность не только видеть все вещественные доказательства на расстоянии, но в перерыве подойти вплотную и убедиться в неопровержимости доказательств, уличавших японских шпионов, сидевших на скамье подсудимых. Открытый судебный процесс как раз и должен был убедительно, со всей наглядностью и очевидностью показать представителям рабочих и всех трудящихся восточно-сибирской столицы враждебность капиталистического окружения, агрессивность империализма вообще, японского – в частности. И эта цель была достигнута.

– Вход в клуб во время судебного заседания был свободным?

– Чтобы избежать заполнения зала суда случайной публикой и завсегдатаями-любителями судебных тяжб, были изготовлены специальные пропуска для посещения судебного процесса, которые через завкомы и профкомы предприятий вручались рабочим и служащим.

– Чем было вызвано требование не упоминать на процессе Японию?

– Требование председателя выездной сессии Военной Коллегии Верховного Суда к сторонам и подсудимым на процессе – не называть государство, в пользу которого действовали обвиняемые, заменяя его в некоторых случаях выражением «некая иностранная держава», было отнюдь не исключительным явлением, присущим только Иркутскому процессу. Это процедурное условие применялось и в ряде других открытых судебных процессов по делам о шпионаже в других регионах страны. Возможно, это условие диктовалось требованиями главным образом судебно-дипломатической практики, когда целесообразность гласных процессов по некоторым делам о шпионаже следовало сочетать с интересами сохранения дальнейших нормальных дипломатических отношений с тем государством, которое оказалось фигурантом конкретного судебного процесса.

Думаю, что в подобных случаях представители Верховного Суда каждый раз специально консультировались с Наркоминделом. Решение, очевидно, принималось с учетом конкретной ситуации в межгосударственных отношениях с той иди иной страной на данный момент. Такая мера в какой-то степени страховала от возможных демаршей, протестов, придирок со стороны того или иного государства.

– Не помните ли Вы, о чем говорилось на закрытых заседаниях суда?

– За давностью времени я, естественно, не сохранил в памяти все детали хода Иркутского процесса, в подготовке и проведении которого мне довелось принимать непосредственное участие. Поэтому я лишен возможности с исчерпывающей полнотой ответить на этот вопрос.

Помню, например, что подробностей перехода границы Переладовым, Кобылкиным и Виктором Олейниковым на открытых заседаниях касались в общих чертах, чтобы не раскрывать тайну способов охраны границы и не давать информации о местах, использовавшихся для переправы через границу. Детали перехода границы также разбирались на закрытых заседаниях.

– «Восточно-Сибирская правда» в судебных отчетах не упоминала Японию. Но было ли ясно для присутствовавших в зале суда, о какой стране идет речь?

– Безусловно, подобная «деликатность» или форма определенного такта были весьма условны и прозрачны. На Иркутском процессе подобное условие сплошь и рядом нарушалось подсудимым Кобылкиным, у которого вместо слов «некая иностранная держава» часто невольно срывалось «некая японская военная миссия» или «некая иностранная японская держава, и Олейниковым, трудно усваивающим такие тонкости на процессе. Председателю нередко приходилось прерывать показания Кобылкина и Олейникова, делать замечания и напоминать о требовании суда не называть государство, на которое они работали. Всем присутствовавшим в зале было совершенно ясно, что „некоей державой“ является Япония.

Утром 31 августа 1935 года в зале городского профсоюзного клуба началось судебное заседание. Секретарь суда зачитывает обвинительное заключение. Вопросы к подсудимым – признают ли они себя виновными? Три вопроса и три коротких ответа – «да», «да», «да». Доказательства бесспорны, и отпираться бесполезно. Затем начался подробный допрос подсудимых. Первым допрашивали Иннокентия Кобылкина. Обязательные вопросы для любого судебного заседания: год и место рождения, социальное положение, образование, служба и Царской армии. Из коротких ответов для присутствовавших в зале вырисовывался облик матерого, опытного, непримиримого врага.

Выходец из семьи офицера Забайкальского казачьего войска. Воинское звание в царской армии – есаул. С 1917 года принимал самое активное участие в вооруженной борьбе с большевиками. Вместе с войсками генерала Каппеля бежал из России. В эмиграции – самый активный член «Русского общевоинского союза», «Братства русской правды» и других белоэмигрантских организаций. После смерти известного белого генерала Шильникова, возглавлявшего все белогвардейские организации в Маньчжурии, он фактически возглавил руководство этими организациями. В ночь на 6 мая 1935 года нелегально перешел границу и был задержан.

Под перекрестными вопросами членов суда Кобылкин признает, что его переход на советскую территорию был санкционирован военной миссией «некоего иностранного государства», которая поставила перед ним задачу собирать сведения о состоянии частей Красной Армии, взрывать военные склады и другие сооружения оборонного значения. Для этого сотрудники миссии снабдили его специальным вопросником для сбора различных сведений, а также диверсионными снарядами для подрывных актов.

Во время допроса Кобылкин признал, что он имел задание от своих хозяев развернуть подготовку к совершению террористических актов против отдельных партийных и советских руководящих работников. Кроме того, он должен был лично руководить контрреволюционной организацией в Забайкалье. «Контрреволюционная организация» была уже создана. В ее существовании Кобылкин не сомневался, и именно этой «организацией» он и должен был руководить. Но об этом на открытом процессе в присутствии сотен зрителей говорить было нельзя. Признал Кобылкин на допросе и то, что границу перешел, имея в кармане подложный паспорт на имя инженера Михаила Саловарова. Все отобранное у него при задержании было выставлено на стендах в зале суда и отпираться было бессмысленно.

С Кобылкиным все было ясно. Вопросов к нему больше не было, и суд перешел к показаниям другого подсудимого – ученика Кобылкина по Шаньдунской военной школе Евлампия Переладова, перешедшего границу также с подложным паспортом и по поручению той же военной миссии. В своих показаниях он откровенно рассказал суду о своих убеждениях, не скрывая также и убеждений своего учителя.

Еще в 1919 году он вместе с армией генерала Каппеля бежал в Китай. Пятнадцать лет он принимал самое активное участие в деятельности многих белоэмигрантских группировок и организаций, боровшихся против Советского Союза. Он старался, очень старался и сознательно, и это было подчеркнуто на суде, принял на себя ряд поручений по организации террористических актов против советских работников, и для этой цели перешел границу. Перед судьями был убежденный враг.

– На меня рассчитывали, – говорил в своих показаниях Переладов, – так как я считался идейным. Мне поручали самые серьезные дела, я пользовался доверием не только в белоэмигрантских кругах, но и среди сотрудников военной миссии иностранной державы.

Перед переходом границы с ним беседовали, его наставляли, инструктировали. Ему было поручено собирать сведения шпионского характера, поджигать объекты, уничтожать отдельных советских деятелей. Чувствуя, что выглядит неприглядно, Переладов старался смягчить свою вину, заявляя, что он не имел правильного представления о Советском Союзе и «теперь убедился, что Советская Россия не та, какой ее рисуют эмигрантам».

Потом суд приступил к допросу третьего обвиняемого – Виктора Олейникова. Военная миссия «некоей державы» поручила ему переправить на советскую территорию Кустова и своего брата Михаила Олейникова, а также оружие, письма, деньги для Кобылкина и Переладова. Это задание он получил непосредственно от секретаря военной миссии. При допросе Олейников признается, что начальник военной миссии в городе Маньчжурия просил его передать Кобылкину, который уже находился на советской территории, чтобы тот съездил на станцию Зилово и в другие места для сбора различных шпионских сведений.

Кончились допросы подсудимых, было проведено закрытое заседание суда. На следующий день 1 сентября заседание суда было посвящено прениям сторон и последнему слову подсудимых. С речью выступил военный прокурор ОКДВА Малкис. Он заявил, что подсудимые и на предварительном следствии, и на суде рассказали правду только о том, что было известно по захваченным документам и вещественным доказательствам.

Анализируя ход судебного заседания, материалы предварительного следствия и результаты допросов подсудимых, прокурор ОКДВА пришел к выводу, что контрреволюционные белогвардейские организации официально существуют на территории соседнего государства, они организуют разведывательную, террористическую и диверсионную работу против Советского Союза, отправляют на нашу территорию при прямом содействии иностранных военных миссий вооруженные банды, оружие, контрреволюционную литературу. Тесная связь белогвардейских контрреволюционных организаций и военных миссий «некоего государства» очевидна. Переброска Переладова через границу, произведенная Кобылкиным, была совершена по прямому заданию военной миссии. Именно эта миссия снабдила его оружием, деньгами, зажигательными снарядами, ядом и контрреволюционной литературой.

Следующий вывод государственного обвинения заключался в том, что военная миссия «некоего государства» в течение многих лет вела и ведет сейчас совместно с белогвардейскими организациями шпионскую, террористическую и диверсионную работу против Советского Союза. Миссия организует контрреволюционные банды и перебрасывает их на советскую территорию.

Государственный обвинитель настаивает на расстреле всех троих подсудимых. Для тех лет применительно к делам о шпионаже и диверсиях это был стандартный приговор. Шпионов и диверсантов тогда ловили не только в Забайкалье. Попадались они и на Дальнем Востоке, и в Сибири, и в центральных районах страны – контрразведчики не зря ели свой хлеб. И в 1935-м в редких и скупых сообщениях в центральных газетах говорилось о настоящих шпионах, в отличие от последующих лет, когда их «ловили» тысячами и они сидели во всех тюрьмах от Минска до Владивостока. Но уже в 1935-м для всех настоящих шпионов и диверсантов форма приговора была одна – расстрел. Исключений не было. И на Иркутском процессе ни выступления защитников, ни последние слова подсудимых ничего не могли изменить, да и сказать в свое оправдание им было нечего. Все было предрешено заранее. Столица края была расположена недалеко от границы. И тревожная обстановка, и угроза «нападения», раздуваемая властями, способствовали в какой-то мере вынесению таких суровых обвинительных приговоров. Не обо всем тогда писали газеты, не все было известно, но жители Забайкалья и Дальнего Востока прекрасно чувствовали грозовую обстановку того времени.

«Восточно-Сибирскую правду» получали и внимательно читали и анализировали сотрудники Харбинской военной миссии. И два номера с подробным отчетом об Иркутском процессе сказали им все. И то, что больше трех лет иркутские контрразведчики водили за нос японские военные миссии, и то, что контрреволюционная организация в Забайкалье, с которой у японской разведки и у белогвардейских эмигрантских организаций были связаны определенные надежды, была мнимой. Ловушка, созданная по типу ставших потом знаменитыми операциями «Трест» и «Синдикат-2», сработала. Несколько лет контрразведчики принимали на себя все усилия очень опытного противника на одном из важнейших – забайкальском – операционном направлении. Таковы были итоги операции.

Глава третья.

1935—1937 годы. Схватка трех бульдогов под ковром (окончание)

Токийская резидентуpa ИНО ОГПУ (30-е годы)

Японская разведка активно действовала на территории Советского Союза еще в начале 1920-х. И после установления в 1925 году дипломатических отношений и обмена посольствами в Москве работали военные и военно-морские атташе империи, общаясь со своими коллегами из западных стран и получая от них некоторую информацию военно-политического характера и информацию об РККА. Военные дипломаты Финляндии, Эстонии, Латвии, Польши и Румынии, аккредитованные в Москве, не скрывали своего враждебного отношения к СССР и охотно делились имевшимися у них сведениями. Очевидно, еще тогда чувствовали потенциального союзника в далеком островном государстве. Получали японские военные дипломаты информацию и от своей агентуры в нашей стране. Было бы наивно думать, что к тому времени лихие контрразведчики из КРО выявили, уничтожили или перевербовали всех японских агентов. Но в КРО хорошо знали о деятельности сотрудников японского военного атташата и держали их под «колпаком», принимая все меры, чтобы выяснить и характер военной и политической информации, и источники ее получения.

Для этого в середине 1920-х в КРО, возглавляемом Артузовым, было создано специальное подразделение – «5-е отделение», которое специализировалось по контршпионажу против японской разведки. Под руководством Артузова и его помощника Пузицкого оперативные работники отделения Губала, Чибисов, Пудин, Маншейт, Кренгауз, а впоследствии Николаев, Калнин, Ким локализовали деятельность японских разведчиков, прикрывавшихся работой в японском посольстве, консульствах и в военном атташате, имевших дипломатические паспорта и пользовавшихся правом дипломатической неприкосновенности. Их деятельность на советской территории была взята под жесткий контроль. В результате успешной работы отделения КРО располагал итоговыми обзорными материалами самих японцев по агентурной разведке. Начальником этого отделения был назначен И. Ф. Тубала. Этот контрразведчик под руководством Артузова развернул фундаментальную работу против японской разведки в Москве и на Дальнем Востоке (в Хабаровске). К ней был привлечен и бывший заместитель Полпреда ОГПУ на Дальнем Востоке Чибисов, который хорошо знал методы работы японской разведки.

Поэтому можно считать, что КРО, а впоследствии Особый отдел (с использованием крокистов) был не только аппаратом контрразведки, ставящей задачей выявлять разведывательную сеть противника, чтобы ее ликвидировать, но и подлинным разведывательным аппаратом военно-политического профиля. При помощи своей агентуры KPO сумел получать сведения не только об агентуре противника в СССР, но и ценные материалы о деятельности и намерениях военных и политических органов Японии, генштаба, МИДа и даже самого правительства.

Артузов стоял у истоков создания резидентуры ИНО в Японии. Чем руководствовался начальник разведки, когда отбирал людей и отправлял их в эту далекую страну? Какие принципы использовались при подборе кадров? Оправдались ли они при практической работе сотрудников ИНО в Японии? Со всеми этими вопросами пришлось обращаться к Борису Игнатьевичу, используя его знания исторических проблем того периода и великолепную память старейшего разведчика России. Вот выдержки из его воспоминаний:

«Другое дело, что мало были разработаны и выяснены возможности активной разведывательной работы в самом островном государстве. Однако и в этом отношении если говорить о Маньчжурии, где японцы и до захвата ее вели довольно активную разведывательную деятельность, то ИНО поставило в Харбине и в Сеуле довольно глубокую разведку, в результате которой в Москву поступали весьма ценные материалы о подрывной деятельности против СССР и Китая. Но ИНО, и в частности Артузов, не удовлетворилось этими достижениями и смотрело в будущее. Было у иношников намерение выяснить возможность постановки глубокой агентурной разведки в самой Японии. Надо отметить, что у некоторых довольно опытных работников (таким, например, был помощник Артузова Пузицкий) сложилось мнение, что в самой Японии разведывательную работу вести вообще невозможно из-за якобы широко поставленной „тотальной“ контрразведки, что Япония типичное полицейское государство, в котором каждый японец – агент полиции. Артузов не принимал на веру такие мнения и считал, что у сторонников этих взглядов нет достаточно убедительных доводов для подтверждения их негативной позиции. Он считал, что этот вопрос должен быть обстоятельно изучен на месте.

Уместно сказать, что одним из характерных свойств Артузова была способность подбирать и готовить работников для возглавляемой им службы. Так было в период его работы в КРО и Секретно-оперативном управлении (СОУ), так же было и в период его работы в ИНО. Еще с конца 1920-х годов основным поставщиком, если так можно выразиться, работников для ИНО был КРО. Опытные контрразведчики из аппарата КРО, направленные в ИНО, сравнительно быстро и успешно осваивали работу за рубежом. Сами ранее проводившие контрразведывательную работу против иностранных разведок в Советском Союзе, они хорошо и конкретно себе представляли те опасности, которые их поджидают на новом поприще за рубежом. Поэтому они были более осторожными, более мудрыми, более хитрыми, чем те, которые раньше в КРО не работали. И прежде чем принимать какое-либо решение по вербовочной комбинации, они придерживались правила – семь раз отмерь и один раз отрежь. В результате у ИНО провалов было значительно меньше, чем у наших «соседей» (Разведупра), посылавших на заграничную работу людей в основном без опыта контрразведывательной работы – о ней у них было не жизненное, а чисто теоретическое представление. Кроме того, работники «соседей» психологически старались быть как можно дальше от таких органов и не использовали возможности проникновения в контрразведывательные органы зарубежных стран, где они вели разведывательную работу. В то время как работники КРО, находясь на разведывательной работе за рубежом, одной из главных своих задач считали именно проникновение в эти органы противника.

В случае удачи они получали двоякую пользу. Во-первых, они имели возможность заранее узнавать о подстерегающих их опасностях, и во-вторых, через агентуру в таких органах они имели возможность проникать в другие интересующие их органы противника (военные учреждения, Мининдел и другие). Практика показала, что наша агентура в жандармских и полицейских органах противника не раз своевременно сигнализировала нам об опасности провала, в том числе и об угрозе нелегалам «соседей». Так было не раз в Маньчжурии, Корее и даже в самой Японии. В этом направлении весьма эффектную работу в Маньчжурии проводил бывший работник КРО Федор Карин, направленный Артузовым на работу в ИНО. В аппарате Карина в Маньчжурии работали Алексеев, Пудин, Герман, ставшие затем, как и Карин, кадровыми работниками ИНО. Кроме того, из КРО в ИНО были переведены на постоянную работу Гурский, Силли, Пузицкий, Сыроежкин, Малли, Штейнбрюк, Кияковский, Федоров, Тубала, Чибисов, Алахвердов и многие другие контрразведчики».

* * *

К 1930 году азиатский континент был «освоен» ИНО. Работали, и вполне успешно, Харбинская и Сеульская резидентуры, в Москву поступала ценная документальная информация. Но в руководстве ИНО понимали, что работа в Маньчжурии и Корее только первый шаг, что надо идти дальше и сделать следующий шаг на японские острова. Беда была в том, что никто из руководителей и сотрудников японского отделения не работал в Японии. Для них эта страна была белым пятном на географической карте, о которой им почти ничего не было известно. И чтобы разобраться в обстановке, определиться на месте и выяснить возможности разведывательной работы, туда надо было направить человека с опытом работы на Востоке и достаточно хорошо знающего японский язык. Конечно, такой человек должен был иметь и самые общие знания по Японии, чтобы не выглядеть дилетантом при общении с японскими чиновниками различных рангов. Первый легальный резидент должен был обладать и опытом разведывательной и контрразведывательной работы на Востоке.

После раздумий и взвешивания всех «за» и «против» решили остановиться на кандидатуре Владимира Павловича Алексеева. Родился он в 1899 году в семье железнодорожного служащего. Окончил гимназию и первый курс Харьковского политехнического института, в 1919-м вступил в РКП(б). В том же году он – комиссар батальона. Участие в боях, ранение, госпиталь. После выздоровления был направлен в Гомельскую ЧК. В 1920 году участвовал вместе с Артузовым, Кариным и Эйтингоном в ликвидации Западного областного комитета савинковской организации. Потом вместе с группой гомельских чекистов, в которую входил и Эйтингон, был направлен на оперативную работу в Башкирскую ЧК. После возвращения в Москву в 1923 году был назначен в Восточный отдел ОГПУ, вначале оперативным уполномоченным, а потом и начальником отделения. В этом же году Петерс направляет его на учебу в Военную академию на восточный факультет. Образование у него было достаточное, и после успешной сдачи вступительных экзаменов молодого оперативника зачисляют на японское отделение. И тут произошло главное, что определило дальнейшую судьбу чекиста. Так же, как и Зорге, Алексеев «заболевает» Японией. Начались два года работы и тяжелой учебы, особенно по изучению японского языка. В 1925 году он оканчивает Восточный факультет и приказом Реввоенсовета по личному составу от 4 августа назначается в распоряжение ОГПУ. Вместе с ним факультет оканчивает Наум Эйтингон и Иван Шебеко, которые тоже назначаются в распоряжение ОГПУ.

Алексеев работал в Харбинской резидентуре у Карина, потом в разведцентре ИНО во Владивостоке. В 1927 году переведен в ИНО и в апреле 1928 года был направлен в Токио первым легальным резидентом. В Наркоминделе оформили все необходимые документы, сменили фамилию на Железняков, и в столице империи появился новый второй секретарь посольства.

Нужно было знакомиться со страной, вникать в новую для него работу посольства, выполнять дипломатические функции, возложенные на второго секретаря, и выполнять их отлично, чтобы не выглядеть дилетантом в глазах японских дипломатических чиновников и многочисленных иностранных дипломатов. Еще в конце 1920-х в постановлении Политбюро подчеркивалось, что резиденты политической и военной разведок, пользующиеся дипломатической «крышей», не должны пренебрегать выполнением своих дипломатических обязанностей, чтобы не вызвать подозрений со стороны контрразведки противника. Так что на дипломатическом поприще приходилось работать в полную силу. И, конечно, продолжать изучать японский язык. Склонность к языкам у него была. Японский он знал отлично. Мог свободно разговаривать на любые темы, читать газеты и журналы и даже читать переписку на японском языке, а это гораздо труднее, чем читать печатный текст. Блестящее, для иностранца, знание языка способствовало установлению неформальных доверительных связей и знакомств со многими влиятельными чиновниками японского МИДа, а это давало возможность иногда выполнять конфиденциальные поручения.

Были у него контакты и с «соседями». Одним из легальных резидентов военной разведки в Японии в начале 1930-х был Михаил Абрамов. О нем известно очень немногое. Он был офицером русской армии, и его очень уважал и ценил Берзин. В конце 1920-х он был резидентом в Тяньцзине, а потом резидентом в Японии под «крышей» вице-консула в Токио и под фамилией Шадрин. Очевидно», «крыша» вице-консула была представлена разведупровским резидентам. Василий Сухоруков ведь тоже работал под «крышей» вице-консула в Мукдене. Главным резидентом Разведупра в Японии в начале 1930-х был Аркадий Асков – первый секретарь посольства по печати. Он родился в 1897 году в Чернигове. Член партии с 1918-го, во время гражданской на подпольной и партийной работе. С 1923 года в Разведупре. В 1925-м окончил японское отделение Восточного факультета Военной академии. И сразу же был послан на разведывательную работу в Японию: вначале под «крышей» секретаря консульства в Нагасаки и Цуруге, а потом вице-консулом и консулом в Кобе. После пяти лет работы в Японии был отозван в Москву в распоряжение Управления и одновременно был назначен референтом по печати в Наркоминдел. Возможно, что с учетом референтской работы он и был назначен в 1933-м первым секретарем по печати советского посольства в Токио. На этой должности он проработал до 1937-го. Потом его отозвали в Москву, 26 мая 1937-го арестовали и 2 сентября расстреляли. Еще один опытный разведчик ушел в небытие.

Алексеев был резидентом ИНО до 1932 года. Отлично работал, исполняя свои дипломатические обязанности. Хорошо изучил страну, приобрел солидные связи и знакомства в мидовских кругах и среди иностранных дипломатов. Но, очевидно, он стал больше дипломатом, чем разведчиком. Посол в Японии Трояновский очень высоко ценил его дипломатические способности и во время одной из своих поездок в Москву добился в ЦК партии откомандирования Алексеева на постоянную работу в Наркоминдел. При этом дипломатические способности нового сотрудника были оценены очень высоко. Он получил значительное повышение и должность первого секретаря посольства и Генерального консула в Токио. Когда новый начальник отдела узнал об этом, то было уже поздно: ИНО потеряло в Токио очень перспективного работника, который мог бы развернуть широкую разведывательную работу. Все возможности у Алексеева для этого были. По воспоминаниям Гудзя, он был удивительно талантливым японистом. Ему бы, как говорится, и карты в руки. Опытный чекист, незаурядный ум, достаточно смелый, уверенный в себе, он не оставил ни одного агента японца. При встрече с «Павлом» (псевдоним Алексеева) Артузов деликатно упрекнул его за «измену» и все же выразил уверенность, что он будет в меру возможностей оказывать ИНО некоторые услуги. «Павел» обещал и в дальнейшем помогал резидентам ИНО Шебеко и Гудзю в переводах и экспертизе японской документации, полученной токийской резидентурой от японских источников.

После перевода Алексеева в Наркоминдел руководство ИНО решило назначить резидентом в Токио, тоже под «крышей» второго секретаря посольства, Ивана Шебеко. Очевидно, в конце 1931-го, когда состоялось это назначение, у ИНО не было другой подходящей и, главное, свободной кандидатуры. Шебеко родился в 1896 году в крестьянской семье. Участник первой мировой, с августа 1915-го по 1917 год – на фронте рядовым. В Красной Армии служил всего четыре месяца в начале 1919-го. И с мая 1919-го – в органах ВЧК. В 1925-м вместе с Алексеевым окончил Восточный факультет Военной академии и после короткой подготовки в декабре 1925-го под фамилией Журба командируется в Японию секретарем консульства в Кобе, где проработал два года. В 1927 году переводится вице-консулом в Сеул, а в июле 1928-го назначается консулом в Дайрен. В ноябре 1930-го возвращается в Москву и находится в распоряжении Наркоминдела.

Вот его и решили отправить новым резидентом в столицу империи. Есть чекистский опыт, хорошее военное образование, пятилетний стаж работы в Маньчжурии и Японии, знание страны и некоторое знание японского языка. Казалось бы, все говорило за то, что выбор был удачным и можно надеяться на активную и результативную работу нового резидента. Но, к сожалению, эти надежды не оправдались.

К 1933 году в ИНО сложилось негативное мнение о работе Шебеко как резидента. Никакой инициативы в работе. Как выразился Артузов, «проявлял сонливость». От него нельзя было добиться ясной оценки о возможности работы по разведке. Единственный агент японец, переданный ему на связь, не был им научен, и Центр не имел точной оценки ни о его надежности, ни о его перспективности. Шебеко ни разу не встречался с этим источником, и связь с ним поддерживалась через переводчиков посольства Клетного и Радова. Причина, может быть, была в том, что Шебеко, хотя и проучился два года на японском отделении Восточного факультета и потом проработал шесть лет в Японии, японского языка почти не знал. Возможно, что и рисковать при встрече с aгентом не хотел. Полицейский режим в столице империи был очень жестким. И хотя «Кротов» был у него на связи более года – точного представления о нем и о его качествах как агента у резидента не было. На все запросы Центра о единственном источнике Токийской резидентуры вразумительного ответа не было. Вся работа с источником сводилась к механическому получению от него документальных материалов, которые он без всякого анализа и оценки переправлял в Москву.

Поэтому в ИНО пришли к выводу, что Шебеко надо отозвать в Москву и направить в Токио более инициативного резидента, желательно япониста (изучавшего японский язык), хотя бы и молодого, с перспективой роста. Но, очевидно, в то время японистов в ИНО можно было пересчитать по пальцам, и свободной кандидатуры в центральном аппарате не нашлось. Пришлось искать подходящую кандидатуру на периферии, и обязательно на Востоке. В это время в Москву, после годичной стажировки в Иркутске, вернулся Димитрий Косухин. Это был выпускник института иностранных языков (изучал иностранный язык), распределенный в ИНО и отправленный в Полпредство Восточно-Сибирского края набраться опыта контрразведывательной и разведывательной работы. В Иркутске он был прикреплен к Гудзю, с которым и проработал вместе весь год. Участвовал в повседневной работе по операции «Мечтатели», во встречах и переговорах с японскими представителями на станции Маньчжурия (под видом корреспондента ТАСС). Гудзь привлек его к вербовке датского служащего, работавшего на промежуточной иркутской станции международной телеграфной линии Копенгаген – Шанхай. Год стажировки у Косухина был напряженным, и некоторый опыт работы он получил.

После возвращения в Москву он был определен на работу в дальневосточный сектор ИНО, начальником которого в то время был Юрий Куцин – бывший помощник резидента ИНО в Харбине. В ИНО учли полученный Косухиным опыт работы в Иркутске и было решено готовить его к работе в Японии. Предполагалось, что посылка его в Японию будет совмещена с направлением туда нового резидента на смену Шебеко. Куцин был в курсе операции «Мечтатели», и роль Гудзя в ней была ему хорошо известна. Очевидно, сыграла свою роль и положительная оценка работы. Вероятно, тогда и возникла в дальневосточном секторе идея отправить в Токио в качестве нового резидента Гудзя вместе с Косухиным, который неплохо знал японский язык. Такая связка опытного контрразведчика, имевшего к тому же навыки разведывательной работы, и молодого япониста считалась перспективной и могла дать положительный результат. Обратились к Артузову, и начальник ИНО, отлично знавший Гудзя, дал «добро». В конце 1933 года Гудзя вызвали в Москву, и его двухлетняя работа на Дальнем Востоке закончилась.

Работа резидента, в том числе и легального, в любой разведке покрыта покровом непроницаемой тайны. Дела любой резидентуры засекречены наглухо, упрятаны в недра архива разведки и никогда не выдаются исследователям. И единственная надежда узнать какие-либо подробности и проникнуть на «кухню» резидентуры – сам резидент и его память профессионального разведчика, хранящая не только факты, даты и имена, но и колорит того времени, дух эпохи и атмосферу работы резидентуры. И те запомнившиеся нюансы повседневной жизни страны пребывания, которые невозможно найти в пыльных папках на архивных полках. Для автора таким человеком, который может рассказать о прошлом, является старейший разведчик России Борис Игнатьевич Гудзь. Именно благодаря его уникальной профессиональной памяти и воспоминаниям мог появиться без использования архивных документов достаточно подробный очерк о работе Токийской резидентуры ИНО 1930-х годов и о людях, работавших в столице островной империи на самом переднем крае и за линией невидимого фронта.

Перед отъездом в Токио во время беседы Артузов отмечал, что новому резиденту придется выполнять не только разведывательные, но и контрразведывательные задачи. Надо прежде всего проверить состояние безопасности посольства, учитывая угрозу со стороны агрессивных военно-фашистских организаций. Нужно выяснить возможность взятия под контроль действий японских контрразведывательных органов (жандармерии и полиции), пытавшихся через японский обслуживающий персонал проникнуть в посольство и торгпредство. И главное: выяснить, есть ли какие-либо условия для ведения разведывательной работы и для успешных действий иностранной и японской агентуры. И при первой возможности ознакомиться с работой Сеульской резидентуры.

– Мы посылаем Вас в Японию, – говорил Артузов Гудзю, – не для того, чтобы Вы там изучали язык (пусть им занимается Косухин), а для того, чтобы изучить японские условия и выяснить возможность проведения там разведки, как под легальным прикрытием, так и нелегально. Другой важнейшей задачей будет ознакомление с историей вербовки «Кротова», установление его надежности и перспективности его дальнейшего использования. О намерениях Японии в отношении СССР, – продолжал Артузов, – мы должны знать не только в стратегическом, но и в тактическом плане. Все, что нам известно о целях японских спецслужб против нас, сейчас, при созданной японской военщиной опасной обстановке, недостаточно. Конечно, такие задачи, видимо, будут решаться частями, и может быть, с неожиданной стороны, в меру открывающихся, благодаря нашим усилиям, возможностей то тут, то там, и в том числе перед Вами, в Токио и Сеуле. Но при этом нужно постоянно помнить, что, – как бы не было заманчиво поскорее приступить к активной работе, – необходимо обдумывать, соизмерять каждый свой шаг с тем, чтобы не допустить провала. В сложившейся исключительно острой международной обстановке, и особенно напряженной в отношениях между СССР и Японией, провал может быть чреват самыми тяжелыми последствиями не только для резидента и его ближайших помощников лично и не только для нашего ведомства, но и для всего нашего государства.

Итак, предельная бдительность и предельная осторожность. Любая возможность провала должна была исключаться полностью. Конечно, упоминание Артузова о последствиях для резидента не было угрозой. Подобный стиль разговора не был характерным для этого начальника ИНО. Но предупреждение прозвучало серьезное. И новый резидент, хорошо запомнивший эту беседу, не забывал об этом во время своей двухлетней работы в Токио.

Артузов не скрывал, что среди некоторых иновцев укоренилось мнение, будто в Японии вообще невозможна активная разведывательная работа из легального аппарата (имелись в виду советское посольство и другие официальные учреждения в Японии), поскольку японские полицейские и жандармские органы применяют метод непрерывного наружного наблюдения за иностранцами, сковывающий любые их действия.

У агентуры ИНО и в Сеуле, и в Токио была определенная направленность, не свойственная агентуре военной разведки – источники в полицейских и жандармских органах. Чем же было вызвано такое специфическое направление вербовки? Еще в 1920-х годах в ИНО было известно, что обмен опытом и информацией внутри различных государственных органов Японии имел довольно широкое распространение. Эта практика имела, конечно, прогрессивное начало, и она получила применение в органах военного ведомства, жандармерии, полиции и японских военных миссий (филиалов органов военной разведки) на континенте. Сотрудники ИНО, работавшие во второй половине 1920-х в Харбине и Сеуле, установили, что этот метод был характерен и для разведывательных органов Японии. Они применяли рассылку, конечно под грифом «Совершенно секретно», очень важных документальных материалов: докладов, сводок, полученных в каком-либо разведывательном органе, по всем организациям разведки, расположенным на периферии.

В начале 1930-х Сеульская резидентура получила от одного из своих источников, служившего в жандармерии, доклад японского военного атташе в Москве о состоянии Красной Армии. По этому докладу при тщательном анализе можно было примерно установить источники получения этих данных. Можно привести и еще один пример. В начале 1930-х сотрудникам Харбинской резидентуры удалось завербовать сотрудника японской жандармерии, который поставлял ценнейшую документацию. Для сохранения этого источника и надежной связи с ним была создана специальная нелегальная резидентура, которая обеспечивала бесперебойный контакт с этим источником. В то время этим резидентом был чекист О. Х. Герман, имевший надежный американский паспорт. «Крышей» для него была закупочная меховая фирма, поставлявшая меха в Париж. Так что нельзя было пренебрегать возможностью внедрения нашей агентуры в органы жандармерии и полиции и на континенте, и в самой Японии. Конечно, при осуществлении таких вербовок требовалась особая настороженность, учитывая возможность провокаций со стороны японцев. Вот здесь и мог пригодиться контрразведывательный опыт сотрудника резидентуры.

После инструктажа и соответствующей разведывательной подготовки оформление и получение документов в Наркоминделе. И транссибирский экспресс уносит нового третьего секретаря советского посольства в Японии Б. А. Гинце, на эту фамилию были оформлены документы Гудзю, во Владивосток. Оттуда несколько дней пароходом до Токио. В этом же экспрессе ехал и новый переводчик посольства Косахов – на эту фамилию были оформлены документы Косухину.

Предполагалось, что после передачи дел Шебеко должен будет сразу же вернуться в Москву. Однако после ознакомления с ситуацией на месте с согласия Шебеко был поставлен вопрос перед ИНО о временной отсрочке отъезда Шебеко в Москву с тем, чтобы он некоторое время поработал помощником резидента. Это имело тот смысл, чтобы не демаскировать связь между отъездом второго секретаря сразу же после прибытия третьего. Внешне это могло выглядеть как замена одного другим, что было нежелательно, поскольку было известно, что должность 2-го секретаря в некоторых случаях считается связанной с особыми функциями. В токийской жандармерии об этом наверняка знали. Поэтому по обстановке было разумнее прибытие 3-го секретаря не связывать тут же с отбытием 2-го секретаря посольства.

Кроме того, требовалось время и уверенность в целесообразности личной встречи нового резидента с источником «Кротов». Предварительно нужно было самым тщательным образом ознакомиться с историей его вербовки во всех деталях, опросить посредников, через которых уже более года поддерживалась связь с «Кротовым», проанализировать переданный им материал с точки зрения возможной дезинформации (в Москве возникали такие сомнения). Таким образом, оставление Шебеко в Токио позволило поставить на связь с источником именно его, после чего, в случае положительных оценок всех данных, перейти к личной встрече нового резидента с этим источником. Центр согласился с этой аргументацией, и совместная работа с Шебеко быстро стала налаживаться. Без всяких помех они проработали в связке все два года пребывания Гудзя в Токио.

«Кротов», он же «Красавец», он же «Кот», он же «Костя», он же..? Далее можно поставить трафаретную фразу из официальной истории внешней разведки: «По понятным причинам настоящая фамилия источника и сейчас не может быть раскрыта». Сказано это было в 1996 году, и автору тоже придется ограничиваться только псевдонимами. Кстати, это относится и ко всем остальным японским источникам Токийской и Сеульской резидентур. Только псевдонимы, и ни одной подлинной фамилии. Так что сенсаций не будет. Автор свято соблюдает неписаный закон разведки: если источник не расшифрован контрразведкой противника, то подлинная фамилия источника никогда не разглашается.

«Кротов» был в то время единственным агентом, или источником, Токийской резидентуры. И он же оказался единственным агентом резидентуры, которому был посвящен очерк в официальной истории Службы внешней разведки – том второй, очерк «Военные планы Японии». Неудивительно, что разведывательная работа этого японца оценивалась в Москве очень высоко и в середине 1930-х, и в середине 1990-х, когда писалась официальная история внешней разведки.

На самом северном японском острове Хакодате имелось советское консульство. В этом учреждении работал резидент ИНО Полпредства ОГПУ по Дальневосточному краю Пичугин – «Аркадий». По договоренности с ИНО Центра этот остров входил в сферу деятельности местного ИНО, которое имело на острове и своего резидента, и свою агентуру. «Кротов» был рядовым сотрудником военной жандармерии и служил в подразделении, которое вело наблюдение за советским консульством и осуществляло его охрану. Часто посещал консульство, вел беседы с сотрудниками охраны. Основная тема бесед – угроза консульству. Сотрудники, и в первую очередь «Аркадий», интересовались, кто им может угрожать, какие экстремистские группы и организации существуют на острове, знает ли их полиция и какие меры для безопасности консульства предусматриваются.

Затем сотрудники консульства обратились к нему с просьбой подробно информировать их о тех фашистских организациях, от которых можно ожидать агрессивных акций, а также ознакомить их с профилактическими мерами в отношении этих экстремистов. Потом сотрудники поинтересовались, как разделяются функции в охране консульства между жандармерией и полицией. Попутно удалось узнать у него структуру охранных органов и их более широкие и многообразные функции. Удалось получить от него и личные характеристики чинов жандармерии. За каждую информацию следовало вознаграждение, и деньги делали свое дело. Наконец попросили у жандарма принести для ознакомления сводку по экстремистским организациям, за которыми они вели наблюдение. За этот документ плата была повышена. Затем выяснилось, что он кроме функций охраны должен следить за поведением сотрудников консульства. У него попросили и за вознаграждение получили сводку по наблюдению за сотрудниками консульства… Когда материалов, полученных от «Кротова», накопилось достаточно, он и был завербован резидентом ИНО.

Но вскоре «Кротов» был переведен в Токийское жандармское управление. Он не возражал, чтобы и в Токио давать кое-какую информацию, и был передан на связь токийской резидентуре ИНО. Так у резидента Шебеко появился первый и пока единственный агент. Но так как он на новой должности уже не мог посещать посольство, то пришлось организовывать и проводить с ним встречи в конспиративных условиях.

Современные разведчики, а тем более резиденты, получают академическую подготовку. К их услугам Военно-дипломатическая академия ГРУ или Академия внешней разведки с пятилетним сроком обучения. Свободное владение языком будущей страны пребывания. Солидная стажировка и только потом их выпускают в свободное плавание под присмотром опытных наставников. Для нашего времени была бы немыслимой менее солидная подготовка. Но в 1930-х годах ничего этого не было. Не было академий с опытным преподавательским составом, не было свободного владения каким-либо иностранным языком, почти никогда не было, за редким исключением, и опытных наставников. Разведчика кидали в воду – плыви как хочешь, может быть, выплывешь, а может быть, пойдешь ко дну. Разведчики и резиденты того далекого времени учились на собственном опыте, иногда расплачиваясь жизнью за свои ошибки. И об этом не мешало бы помнить современным читателям и не удивляться некоторой примитивности, по теперешним понятиям, в действиях токийской резидентуры в те далекие годы.

Новый резидент должен был сам во всем разобраться на месте и представить в Центр свои соображения, не ограничивая при этом попытки к развертыванию разведывательной работы. Но оказалось, что его помощники-японисты были настолько слабы в языковом отношении, что ему приходилось прибегать к помощи не состоявших в резидентуре японистов, занятых на другой работе, а это создавало дополнительные трудности потому, что не к каждому опытному японисту он мог обратиться. Конспирация в разведывательной работе соблюдалась строго и в те далекие времена. Использовать подлинных знатоков языка, имеется в виду не разговорный, а письменный язык, таких как бывший резидент «Павел» и языковый секретарь посла М. Андреев, было трудно. Они работали с послом и были им до предела загружены по служебной и дипломатической работе. Кроме того, по воспоминаниям Гудзя, посол ревниво следил за тем, чтобы его непосредственные дипломатические сотрудники не были связаны с резидентурой ИНО. Посол категорически не допускал какого-либо совмещения в работе дипломатических сотрудников с работой резидентуры. Он считал, что хватит двух секретарей посольства (2-й и 3-й), которые были сотрудниками резидентуры и только числились дипломатами. Таким образом, языковая проблема была весьма сложной и сказывалась на замедлении темпа работы, особенно в переводах полученной от японского источника документации.

Для Гудзя началась тяжелая и опасная повседневная работа. Вот как он сам через шестьдесят лет вспоминал о тех далеких днях:

«Я работал напряженно. Критерием была тщательная головоломка над источником после того, как он согласился помогать и приносить информацию или документ, – как он держится, как смотрит в глаза, как относится к конспирации, как выполняет режим и методику, ему предписанную и согласованную с ним при встрече. Предлагает ли встречаться для передачи документов, какие выдвигает инициативы, как идет на наши предложения.

Что он принес – что за документ, его внешний вид, знаки и степени секретности, от кого получен этот документ или где он его взял, каково содержание документа, полезен ли он нам.

В результате складывается положительное мнение об источнике «Кротов». Получаем сводный доклад о политико-моральном состоянии солдат японской армии. Дополнительные сведения о росте самоубийств, о пацифистских настроениях, то есть раскрываются сведения об армии и ее слабых сторонах. Делаем вывод – пожалуй, передача нам такого материала сознательно была бы глупостью, ибо она знакомит со слабыми сторонами японской армии.

Или тревога! Источник «Кротов», придя на встречу, принес документальный материал, в то время как с ним была договоренность на встречу с беседой документальный материал не приносить. Еще раз настойчиво, но вежливо без обиды для него просим не делать этого. Если и это не помогает, то настороженность нарастает. Если наоборот, условия соблюдаются, то это значит, что есть уверенность, что источник честен, не приучает нас к потере бдительности. Мысль об опасности, угрозе, проваленной ситуации присутствовала постоянно.

И все же, когда я шел на встречу для инструктажа с источником «Кротов», я не мог не предусматривать и такой возможный вариант, что он подставка или двойник. Поэтому я ввел железное правило, чтобы источник на такую встречу не приносил бы документального материала, а полпреда предупреждал, что я иду на встречу и не имею никаких документов, компрометирующих меня. И если в случае провала японцы будут шуметь о поличном, то это будет чистейшей провокацией спецслужб, пытающихся путем подсовывания «документации» обвинить меня в шпионаже.

Что касается моей контрразведывательной работы, то Артузов был осведомлен о моем знании всякого рода ухищрений, которые КРО применяло, проникая в посольства и военные атташаты иностранных государств. Артузов предупреждал, что нельзя исключать того, что спецслужбы Японии делают то же самое в отношении наших дипломатических и торговых представительств: отсюда делайте выводы и стройте контрразведывательную работу против этих сил, не становясь простаком ни на минуту.

Была отработана система встреч – максимально страхующая от возможных опасностей провала. Предусматривалась при встрече с агентом проверка возможности наблюдения. Создавалась такая обстановка при встрече, которая бы исключала возможность визуальной фиксации (фотографирования) встречи, и особенно передачи документов из рук в руки. Учитывалось, как будет происходить напоминание источнику о дате и месте последующей встречи и перенос ее на другое место и время в случае необходимости. Надо было предвидеть и такой возможный случай, когда уже предстояла встреча с агентом для обмена материалами, но был замечен «хвост» и необходимо было встречу отменить. При этом нельзя было показывать, что наружка обнаружена и резидент, идущий на встречу, хочет от нее оторваться. Использовался и такой прием: когда обмен материалами был завершен, резидент не возвращался сразу в посольство, около которого он мог быть перехвачен и обыскан, а скрытно передавал материал своему помощнику, который его сопровождал при встрече с агентом. Помощник первым возвращался с материалами в посольство, а потом туда налегке возвращался и резидент. В общем, применялись все те приемы встреч с агентурой, которые являются азбукой для любого современного начинающего разведчика. Но тогда такие приемы азбукой не являлись. И чтобы их разработать и правильно применять, резиденту пришлось использовать весь свой контрразведывательный опыт».

После передачи «Кротова» токийской резидентуре всех сотрудников и в Токио, и в Москве интересовала надежность нового источника. Возможность подставки и дезинформации не исключалась, и новому резиденту приходилось проверять и перепроверять, когда это было возможно, всю информацию, полученную от этого источника. «Кротов» давал материалы о политико-моральном состоянии японской армии. В них говорилось о самоубийствах солдат, об оппозиционных группировках среди офицерского состава. Давал он и сводки по советскому посольству: какие оплошности допускают сотрудники, выбрасывая черновики в корзину, это касалось работников военного атташата. Из этого были сделаны выводы, и доступ японской обслуги в служебные помещения был перекрыт. Анализировалась техника и обстановка встреч с агентом и тщательно изучалось его поведение при встречах. Было строго установлено, что, когда встреча запланирована для инструктажа источника, тогда не может быть и речи о передаче материалов. Когда же встреча запланирована для обмена материалами или только для получения материалов, то не может быть никакой беседы с источником. Основная цель, которую преследовал резидент, не дать поймать себя с поличным, полностью исключить возможность международного скандала. И основания для таких опасений были. В начале своей разведывательной деятельности в Токио «Кротов» не имел возможности фотографировать документы. Новейшей фототехники у него не было. Документы в оригинале он выносил из Главного жандармского управления, где работал, и передавал на явке связнику или резиденту. Потом документы доставлялись в Полпредство, там фотографировались и на следующей встрече возвращались ему обратно. Такая вот допотопная схема получения информации на уровне конца прошлого века. Современникам, начитавшимся шпионских романов и насмотревшимся шпионских фильмов, когда фотокамеру заделывают в запонку и булавку для галстука, это покажется невероятным. Но в начале 1930-х резидентура ИНО в Токио работала в других условиях. Как «Кротов» при такой технике связи успешно работал и не провалился – одному Богу известно. Автор на это не может дать вразумительного ответа.

А «Кротов» работал, и работал успешно. В Полпредстве держали в руках оригиналы секретнейших японских документов. Именно оригиналы, а не записанные источником по памяти содержание документа. К тому же, используя такого опытного специалиста, как «Павел», можно было в большинстве случаев проверить подлинность документов. И это очень высоко ценили в Москве. «Кротова» берегли и о его безопасности постоянно напоминали резиденту. Вот только один пример. Руководство резидентурой осуществлялось с помощью рекомендаций. В Москве внимательно анализировали не только получаемые из Токио фотокопии документов, которые оценивали очень высоко, но и отчеты резидента о повседневной работе и встречах с «Кротовым». На основании этого анализа составлялись рекомендации, которые затем отправляли в Токио. В одной из таких рекомендаций ИНО о работе с «Кротовым» говорилось: «… о том, что он является основным агентом Вашей резидентуры, мы говорили во время Вашего пребывания здесь. Использовать его в качестве наводчика для новых вербовок запрещаем. Следует нацеливать его на получение именно документальных материалов, т. к. они особенно ценны для нас… Конечно, следует учесть все трудности документальной работы и максимально облегчить К. эту работу путем назначения удобных для него явок, технических средств».

Но от «Кротова» поступала не только ценная военная информация. Большое значение имели передаваемые им сводки наблюдения жандармерии и полиции за сотрудниками советского посольства. Из этих сводок было видно, за кем из сотрудников ведется наблюдение, кого из них подозревают в шпионаже против Японии. Как правило, подозреваемые оперативно выводились из-под удара, а связанная с ними агентура или консервировалась, или переводилась на нелегальную связь.

В июне 1934 года Артузов совмещал две должности: начальника ИНО и заместителя начальника Разведупра. Свой доклад о состоянии агентурной работы Разведупра, адресованный Сталину и наркому обороны Ворошилову, он подписал 23 июня. В этом докладе, анализируя состояние агентурной работы военной разведки, он уделил внимание в первую очередь Японии. Оценивая условия агентурной работы в этой стране, по опыту ИНО и Разведупра, он писал: «Ведение агентурной работы в Японии из стен наших официальных представительств настолько чревато опасностью, что от этого надо отказаться». Очевидно, он имел в виду и опыт работы ИНО, и опыт работы Разведупра и учитывал мнение некоторых руководящих работников ИНО. Следующий абзац доклада Сталину был посвящен «Кротову».

«К настоящему моменту – по линии ИНО ОГПУ – получено сообщение от нашего агента о работе японской жандармерии по раскрытию советского шпионажа в Японии. Агент в своем донесении перечислил лиц, за которыми жандармы наблюдают, подозревая их в шпионаже в пользу СССР. Среди этих лиц мною обнаружены двое, действительно связанные с нашим военным резидентом, служащим в аппарате нашего военного атташе. По моему приказанию связь с этими лицами прекращена. Два ценных агента нашего посольского резидента (один служит в штабе полка, другой – в штабе дивизии) должны быть переключены на нелегальную связь».

В июне 1934-го у ИНО в Токио был только один агент – «Кротов». Именно он и давал сводки о наблюдении жандармерии. Уже одна такая информация, о которой начальник ИНО счел нужным сообщить на самый «верх», показывала ценность этого источника.

Конечно, и у нового резидента, и у его молодого помощника, особенно сразу после приезда, не все получалось. Были просчеты, ошибки и неудачи. Без этого не обходится работа, тем более в такой сложной, с обилием контрразведывательных органов, и специфической стране, как Япония. В мае 1934-го Косухин встретился в белоэмигрантом Андреевым и, очевидно, пытался завербовать его. Но тут вмешалась японская полиция, агентом которой был Андреев, и задержала Косухина во время встречи. Конфликт удалось погасить, и после вмешательства посольства Косухин был освобожден. Случай был редкий, и подробную шифровку тут же отправили в Москву. В столице события пошли по накатанной колее. Руководство ИНО 20 мая направило спецсообщение руководству ОГПУ с подробным описанием токийских событий. «Наверху» отреагировали мгновенно. В тот же день в ИНО был отправлен ответ, адресованный заместителю начальника ИНО Слуцкому и помощнику начальника ИНО Горожанину: «Косахову и Журбе немедленно запретите вести в Токио какую бы то ни было агентурную работу и недели через две отзовите в СССР. Дайте указание нашей резидентуре прекратить сношения с Андреевым». В тот же день Артузов ознакомился с ответом. Он был против отзыва двух сотрудников и ослабления состава резидентуры. Возможно, ему удалось договориться с Аграновым и доказать ему, что необходимости в срочной эвакуации нет. Может быть, именно этой договоренностью объясняется его резолюция Слуцкому на ответ Агранова: «Яков Саулович, при запрещении вести агентурную работу – полагаю, что отзывать не следует. При всех условиях нам надо там иметь человека для выполнения наших внутренних заданий (надзор и охрана от провокаций)». Косухин и Шебеко остались в Токио и продолжали работать. Но запрет на ведение агентурной работы оставался в силе. По воспоминаниям Гудзя, только через полгода ему удалось убедить Москву снять запрет и продолжить агентурную работу.

Конечно, деятельность резидента не ограничивалась только работой с «Кротовым», хотя подготовка и проведение встреч, получение, фотографирование и возвращение материала и его всесторонний анализ отнимали много времени. Но это была повседневная текущая работа резидента, для которой он и был послан в Токио. Но иногда при непредвиденных обстоятельствах приходилось заниматься и другими делами и участвовать в проведении, выражаясь современным языком, «операций влияния». Одна из таких операций проводилась в 1934 году и связана она была с деятельностью бывшего резидента «Павла».

Переговоры о продаже КВДД, которые велись в Токио, затягивались по вине японской стороны. Япония предлагала крайне низкую цену, абсолютно несоответствующую реальной стоимости этого крупнейшего транспортного предприятия. Переговоры зашли в тупик, а обстановка на месте (в Маньчжурии) обострилась до предела. Фактически переговоры были прерваны, и ни одна из сторон не хотела сделать первый шаг к возобновлению переговоров. Москва настаивала на том, чтобы наши дипломаты проявили максимум своих способностей для скорейшего завершения переговоров и в то же время обеспечили продажу по оптимально установленной цене. Алексеев сообщил Гудзю, что в интересах дела, затяжка которого чревата огромными потерями, он намерен использовать свое личное знакомство с одним чиновником японского МИДа, который якобы симпатизирует Советскому Союзу, но его смущает то, что он формально не может предпринять такую акцию без санкции советской части совместной комиссии по переговорам, а она на это не пойдет. Алексеев обратился к Гудзю с просьбой быть как бы соучастником его обращения к знакомому чиновнику, чтобы в случае удачи, то есть получения необходимой информации, сослаться на него как на источник сведений, полученных якобы от агента «X». Информатор сообщил, что если Советский Союз выйдет с предложением возобновить переговоры, то японская сторона выразит согласие и примет предложение Советской стороны о цене продажи КВЖД. После этого Советская сторона, отбросив соображения престижа, вышла с предложением о продолжении переговоров. Японская сторона ответила согласием, и переговоры были успешно завершены.

Иногда в повседневной работе менялось и руководство. По воспоминаниям Гудзя, летом 1935 года он временно получал указания не из Москвы, а из Шанхая, где находился основной резидент по Дальнему Востоку Наум Эйтингон, а замом у него был Куцин («Степа»), который приезжал в Токио из Шанхая для обследования работы нового резидента. Они вместе тщательно обсудили надежность источников-японцев, и в первую очередь «Кротова», и пришли к выводу, что на том этапе он оправдывает свое назначение. «Степа» одобрил принятые Гудзем методы выяснения степени надежности источников и согласился с его оценками. Воспоминания старейшего разведчика были документально подтверждены в 1998 году. В опубликованной журналом «Секретное досье» подборке документов за 1935 год говорится и о вице-консуле в Шанхае Вартэ. Это был псевдоним Эммануила Куцина, работавшего под дипломатической «крышей» резидентом ИНО в Шанхае летом 1935 года.

Долгое время «Крот» был единственным источником Токийской резидентуры. В Москве понимали, что строить всю агентурную работу в Японии на использовании только одного источника, даже и перспективного, нельзя. Поэтому, когда Центром был снят запрет на ведение агентурной работы, а это произошло осенью 1934-го, было дано указание активизировать вербовочную работу. Гудзем была осуществлена вербовка переводчика полпредства (псевдоним «Простак»). Он достаточно хорошо говорил по-русски и общаться с ним было легче, чем с «Кротовым». Подготовительные мероприятия с «Простаком» проводились через Косухина, а потом, когда было принято решение развивать с ним связь, резидент взял на себя работу с этим источником. Это была линия на полицию, подразделение которой вело наблюдение за японским персоналом, работавшим в посольстве. Он считал, что это перспективный и надежный источник.

Гудзь вспоминал: «Он сообщил, какими сотрудниками интересуется полиция. От нас он не пытался что-либо узнавать, а рекомендации давал нам, например, чтобы вообще закрыть вход японской обслуге на второй этаж посольства, в том числе и для уборщиц. Рекомендовал самим производить уборку всех служебных помещений, не допуская туда японских уборщиков. Рекомендовал строго следить за всеми ремонтными работами, отделаться от некоторых японских служащих из обслуживающего персонала, так как они были ревностными агентами полиции. От всякой оплаты своих услуг он категорически отказался. Словом, все говорило о том, что „Простак“ действительно искренне относится к нам, а не является провокатором.

Была установлена с ним постоянная связь, безусловно полезная. Я считал, что еще далеко не все возможности по использованию этого источника были реализованы. В течение некоторого времени он нам раскрыл полную картину работы полиции по нашему посольству. Сообщил структуру полицейских органов, охарактеризовал чиновников, с которыми ему приходится работать.