При разработке подобной легенды очень важным было установление первых начальных завязок, которые должны быть особенно естественными. Но для успешной работы в такой операции мало было опыта, умения и чекистского мастерства. Нужен был энтузиазм, личная инициатива, умение работать «с огоньком». Нужны были вера в успех именно этой операции и, если так можно выразиться, вкус к ней. Но в этом Борисову не повезло. В течение всего 1931 года найти подходящего сотрудника, который мог бы успешно продолжать разработку «Мечтателей», не удалось.

Была и еще одна причина. Вся «организация», созданная для операции «Мечтатели», состояла пока что из трех человек. Но это были серьезные люди, имевшие большой жизненный опыт и прошедшие суровую школу мировой и гражданской войны. Для успешных контактов с ними, для серьезной совместной работы нужен был человек, не уступавший им и по знаниям, и по интеллекту, и по жизненному опыту. Но свободных опытных чекистских кадров не было – каждый был загружен сверх меры. Поэтому вполне понятно желание Борисова подключить к этой перспективной операции человека, которого он хорошо знал по работе в Москве и который уже имел девятилетний опыт чекистской работы.

Основной фигурой в «организации» был Кобылкин. Его родной брат – полковник Кобылкин – был заметным деятелем в белоэмигрантских кругах в Маньчжурии и правой рукой генерала Шильникова, руководившего отделением РОВС[2] на Дальнем Востоке. После смерти генерала в 1934 году он занял его место. Бывший полковник был связан и с японской разведкой. Прямых доказательств этой связи еще не было, но иркутские чекисты не сомневались в этом. Вот к нему и было направлено первое письмо от его родного брата, проживавшего в Иркутске.

Были у Гудзя опасения, что Ян Зирнис может и не поддержать мероприятия по операции, так как сиюминутных успехов она не давала и была рассчитана на длительный срок. Основания для таких опасений были. К этому времени среди некоторых периферийных руководящих работников, недостаточно хорошо знакомых с контрразведывательными операциями, проводившимися Москвой, установилось такое мнение, что легендирование – это мышиная возня, требующая много усилий и времени и не дающая почти никаких результатов. Борисов заверил его, что Полпред не принадлежит к числу таких руководителей.

Между начальником Особого отдела и начальником отделения установились отличные деловые отношения. Годы работы в Москве позволяли им с полуслова понимать друг друга, и работа по «Мечтателям» могла пойти слаженно и эффективно. К сожалению, Борисов вскоре был переведен на Украину, и они больше уже никогда не видели друг друга.

Начальником Особого отдела был назначен Иван Чибисов. До этого он несколько лет проработал в КРО ОГПУ под руководством Артузова и Пузицкого, занимаясь контрразведывательными операциями против японской разведки. Меня очень интересовал Чибисов, и в одной из бесед я задал вопрос:

– Борис Игнатьевич, какое у Вас сложилось впечатление о Чибисове как руководителе Особого отдела?

– Когда я изложил ему свои соображения по операции «Мечтатели», то он с воодушевлением поддержал их. Чибисов был настоящий мастер агентурных комбинаций. У него был большой опыт в работе по контршпионажу против японцев. Он с полуслова понимал смысл и значение проводимых нами мероприятий по «Мечтателям». У нас была полная поддержка со стороны всех вышестоящих руководителей, и это воодушевляло.

Несколько слов о Полпреде ОГПУ в Восточно-Сибирском крае. Зирнис руководил операцией по поимке Оперпута в 1927 году. На первой странице «Правды» от 6 июня сообщение коллегии ОГПУ: «Подробности последней операции белогвардейцев на советской территории».

В сообщении говорится о переброске в Советский Союз через финляндскую границу группы террористов генерала Кутепова в составе Захарченко-Шульц, Оперпута и Вознесенского. После неудавшейся организации взрыва здания ОГПУ в Москве террористы решили прорваться через западную границу. На территории Смоленской губернии они были обнаружены. Вот короткая выдержка из сообщения, где впервые упоминается фамилия Зирниса: «Руководивший розыском в этом районе заместитель начальника Особого отдела Белорусского округа т. Зирнис созвал к себе на помощь крестьян деревень Алитуховка, Чернаково и Брюлевка Смоленской губернии. Тщательно и методически проведенное оцепление дало возможность обнаружить Оперпута, скрывавшегося в густом кустарнике. Он отстреливался из двух маузеров и был убит». За эту операцию Зирнис был награжден орденом Красного Знамени.

Родился он в 1894 году в Латвии. В ряды партии вступил в 17 лет. Партийная работа, арест, ссылка в Сибирь. Февральская революция дала возможность вернуться на родину в свой Вилмиерский уезд. Возглавлял уездный ревком, проводил конфискацию помещичьих земель. Был избран в Совет рабочих, солдатских и безземельных депутатов Латвии. В 1918 году боролся против германских захватчиков в составе частей красных латышских стрелков. Потом был направлен вместе с другими латышскими большевиками в органы ВЧК. С этого времени и началась его чекистская биография.

Во время Гражданской войны – начальник особых отделов 11-й и 27-й дивизий и руководящий работник Особого отдела фронта. Сразу же после войны – командир Полоцкого пограничного отряда на западной границе. Затем начальник Витебского и Смоленского губернских отделов ОГПУ. После этого перевод в аппарат Белорусского округа. В 1927 году – заместитель, а затем начальник Особого отдела округа. В 1930 году он уже заместитель председателя ГПУ Белоруссии. С этой должности до рекомендации ЦК партии был направлен в том же году на должность Полпреда ОГПУ Восточно-Сибирского края и командующего пограничными и внутренними войсками Восточно-Сибирского округа. Было ему в это время 36 лет. На этом посту Зирнис работал до лета 1937 года. Два ордена Красного Знамени, орден Красной Звезды и два знака Почетного чекиста.

Зирниса отличала кипучая энергия и быстрота ориентировки. У него была редкая способность одновременно вникать во множество разнообразных дел и вопросов, не разбрасываясь в них, нацеливаясь на главное и доводя их до конца. На первый взгляд, он своим внешним обликом производил впечатление суровости и жесткости. Плечистый и крепко скроенный, с четкими и резкими движениями сильной фигуры, он имел волевое лицо с пристальным взглядом крупных светлых глаз. Вместе с тем он был человеком общительным, любившим и умевшим пошутить, внимательным и отзывчивым к людям и веселым в кругу друзей. В работниках, особенно молодых, он ценил инициативу, смелость замыслов и способность к самостоятельному мышлению. Ему нравились те, кто умел и не боялся отстаивать свое мнение, если даже оно не совпадало с его собственным.

Вот воспоминания Бориса Игнатьевича о нем:

– Это был умный, честный и исключительно работоспособный чекист, хороший организатор и стойкий в моральном отношении человек. При том, что я был ему ранее совершенно неизвестен лично как работник, он ко мне относился очень доверчиво, тепло и внимательно. Когда он приглашал меня к себе по интересующим его вопросам, связанным с оперативной работой, то эти встречи носили характер скорее товарищеских бесед, нежели разговора старшего с младшим. Иногда он даже как бы советовался о перспективах работы, проявлял внимание к зарубежной работе и особенно к охране границы. Оказывал всемерную поддержку предложениям по конкретным разработкам, в частности по «Мечтателям». Он был демократичен и доступен, и эту поддержку, моральную и организационную, мы всегда получали без малейшей волокиты и перестраховок. Ян Петрович создавал благоприятные условия для творческой оперативной работы, и за это мы его очень ценили, ибо без такой обстановки, основанной на доверии, ведение сложных агентурных разработок, по которым приходилось часто принимать решения вдалеке от центра, было совершенно невозможно.

Фамилия Зирниса встретилась и мне при просмотре комплекта газеты «Красная Звезда» за 1936 год. 14 февраля торжественно отмечалось пятнадцатилетие пограничных войск. В этот же день в газете было опубликовано постановление ВЦИК о награждении орденами командующих погранвойсками НКВД. Орденом Красной Звезды был награжден и Я. П. Зирнис – начальник управления НКВД Восточно-Сибирского края и командующий пограничными и внутренними войсками НКВД. В 1936 году после введения персональных воинских званий он имел звание комиссара Государственной безопасности 3-го ранга.

Вот несколько слов из воспоминаний Гудзя о его непосредственных начальниках: Борисове и Чибисове.

– Оба они были опытными чекистами, прошедшими школу центрального аппарата ВЧК – ОГПУ. Их знали не только Артузов и Пузицкий, но и Дзержинский и Менжинский. Чибисов, кроме того, работал на периферии на руководящей работе, а в центре – по борьбе с японским шпионажем. Борисов принимал участие в работе по разгрому савинковской контрреволюционной организации и по поимке самого Савинкова в 1924 году. Чибисов был старше Борисова по возрасту и обладал большим жизненным опытом. Он всегда был бодр и не терял интереса к работе ни на минуту. Особенно его увлекали комбинированные смелые разработки по японским разведывательным органам. В этой области, будучи заместителем начальника одного из отделений КРО, он достиг значительных успехов.

И снова я теперь уже в хорошо знакомой квартире старого чекиста. Долгая беседа и вопросы, вопросы…

– Борис Игнатьевич, как можно сформулировать основную идею операции?

– Основная идея – выйти на японские военные миссии в городах Маньчжурии, на их каналы проникновения в Забайкалье через белоэмигрантские центры и организации. Нужно было локализовать разведывательную активность японской разведки, направленную на Восточно-Сибирский край. Для достижения этой цели предполагалось использовать связи бывших белых офицеров, проживавших в Чите, Иркутске и других городах края со своими однополчанами, родственниками и знакомыми в Маньчжурии. Наиболее удобными для ведения шпионажа и диверсий против Советского Союза японская разведка еще со времен интервенции считала остатки семеновских, колчаковских, пелеляевских, капелевских формирований, укрывшихся в Маньчжурии. И это учитывалось при разработке операции.

– Учитывалось ли при разработке операции изменение обстановки в связи с оккупацией Маньчжурии японскими войсками в 1931 году?

– Оккупация Маньчжурии и образование затем марионеточного государства Маньчжоу-Го вызвали угрозу резкого повышения активности японской разведки. Перед нами стояла задача в совершенно неотложном порядке не допустить развертывания японской шпионской сети на нашей территории. После выхода японских войск к границе Восточно-Сибирского края на всем пятисоткилометровом протяжении условия для действий японской разведки стали более благоприятными.

– Почему операция получила название «Мечтатели»?

– Название операции возникло по аналогии с мечтаниями руководителей белогвардейских центров и их японских хозяев добиться реставрации старого строя. Они иронично обозначены как пустые мечтатели, оторванные от реальной действительности.

Несколько листков, на которых была сформулирована основная идея операции, лежали в тонкой папке. На обложке название операции, дата начала и высший гриф секретности. Это было только начало долгой и кропотливой контрразведывательной работы. Добиться конкретных результатов можно было, имея опыт и знание таких операций, как «Синдикат-2», «Трест», «Ласточка» и некоторых других, которые проводились чекистами Украины, Северного Кавказа и Закавказья. Все это у нового начальника иностранного отделения было, и это помогло в работе.

Но для того, чтобы от идеи перейти к конкретным делам, нужно было создать у противника иллюзию существования в Иркутске, Чите и других городах края контрреволюционной группы, которая стремится расширить свое влияние. Такая группа должна обладать вначале скромными возможностями. Ее члены будут стараться, а это нелегко, проникать в советский аппарат, деревню, на крупные промышленные предприятия, то есть в те места, которые в первую очередь интересуют японскую разведку. В группу должны были входить люди, фамилии которых не вызывали бы недоуменных вопросов у руководителей харбинской белой эмиграции – известные бывшие белые активисты, в том числе военные авторитеты.

В руководители контрреволюционной группы чекистами был намечен бывший белый генерал Яков Георгиевич Лопшаков. Он был генерал-майором царской армии, участником Первой мировой войны. Был в ставке царя на фронте, где познакомился и близко сошелся с генералом Шильниковым. Это обстоятельство было решающим при назначении его на роль руководителя. Шильников в начале 1930-х годов возглавлял маньчжурское отделение РОВСа и фактически руководил всеми белогвардейскими организациями в Маньчжурии. Жил он в Харбине и отлично помнил Лопшакова по годам Первой мировой войны. У него, а следовательно, и у руководства японской военной миссии в Харбине, с которым он был тесно связан, бывший генерал-майор в роли руководителя группы не вызывал никаких сомнений. Это обстоятельство учитывалось чекистами. С бывшим генералом обстоятельно поговорили, объяснили необходимость создания такой группы, конечно, не вдаваясь в подробности, и он согласился помочь чекистам.

Алексей Кобылкин – один из членов «организации». Кадровый офицер царской армии, окончил кадетский корпус, участвовал в Первой мировой войне, дослужился до полковника, из зажиточной казачьей семьи, при атамане Семенове был назначен начальником Читинского армейского артиллерийского склада и в этой должности пребывал до конца семеновщины, но с ним в Маньчжурию не ушел и остался в Чите. Должность у него была чисто интендантская, в боевых действиях против частей Красной Армии и в карательных экспедициях против мирного населения не участвовал.

Поэтому после установления советской власти в Забайкалье никаким репрессиям не подвергался. Конечно, как и все белые офицеры, был на особом учете в ОГПУ. Чекисты присматривали за ним, и для такого присмотра основания были. По своим политическим взглядам Кобылкин был враждебен советской власти, мечтал о буржуазной республике. Взглядов своих не скрывал и вел антисоветскую агитацию. Конечно, эта деятельность была замечена. Его вызвали в Читинский оперативный отдел ОГПУ, побеседовали, предупредили, что такая деятельность подпадает под соответствующие статьи уголовного кодекса РСФСР со всеми вытекающими отсюда последствиями.

Но предупреждение не подействовало, и в 1927 году Кобылкин был арестован за антисоветскую агитацию и отбыл шесть месяцев тюремного заключения. Приговор по тем временам был мягким. И, очевидно, после этого заключения и произошел перелом в его мировоззрении и политических взглядах. Человек он был умный, наблюдательный, перемены в жизни видел хорошо. А суровый урок, полученный за антисоветскую агитацию, показал ему, что советская власть прочная и ни о какой буржуазной реставрации не может быть и речи. Нужно было делать выбор в дальнейшей жизни и не ошибиться. И бывший полковник сделал свой выбор.

Таким был человек, которого чекисты ввели в состав «контрреволюционной» организации. Человек крупный, пользовавшийся известностью и влиянием в Чите, боевой офицер, имевший и знания, и опыт. Такая солидная фигура могла произвести впечатление на белогвардейские эмигрантские организации в Маньчжурии. Но если учитывать его прошлое, недавние политические взгляды, то для включения его в операцию «Мечтатели» нужна была смелость. Чекисты, разрабатывавшие легенду, такой смелостью обладали.

В организацию был включен и экономист треста «Сибзолото» Борис Павлович Гудков. Человек он был в Чите известный, жил с женой в отдельном доме, и его квартира в дальнейшем использовалась для приема «гостей» из-за кордона. К советской власти относился хорошо и при первой же беседе с чекистами согласился помогать им. Таким был костяк «организации» в Чите и Иркутске. Людей немного, но каждый известен и на виду. Каждого можно было проверить, а возможность проверки со стороны белогвардейских организаций и японских миссий не исключалась, и убедиться в его существовании.

Но нужны были свои люди не только в Чите и Иркутске, но и у границ. Найти их здесь было гораздо труднее. Населения в пограничных районах было мало, все жители были на виду, все друг друга знали, и малейшее отклонение в поведении любого из них сразу же было бы замечено. Поэтому подбор людей непосредственно у границы с «независимым» государством представлял особые трудности. Нужно было найти человека, местного жителя, которому чекисты абсолютно бы доверяли и который мог бы успешно действовать.

Было предложено несколько кандидатур, и Гудзь обратил внимание на одного человека. Это был бывший священник Василий Терентьевич Серебряков, который бросил церковную службу и учительствовал в поселке Абагайтуй у самой границы. Было ему тогда 35 лет, и с Гудзем были почти ровесниками. Присматривался он к учителю, беседовал, изучал. Если привлекать его к операции, то нужно было полностью довериться бывшему священнику, раскрыть ему структуру и подлинное значение «организации», связи, пароли, явки. Довериться настолько, чтобы не сомневаться, что, будучи за кордоном, а поездка Серебрякова туда предусматривалась в ходе операции, он не предаст, не обманет, не скажет ни одного лишнего слова. Риск был огромным – ведь бывшему священнику доверялась судьба крупной контрразведывательной операции, от результатов которой зависело многое. Нужно было отстоять эту кандидатуру перед руководством, убедить, доказать необходимость полного доверия именно этому человеку. И взять на себя всю ответственность в случае провала, а предательство Оперпута и его последствия для операции «Трест» были Гудзю хорошо известны.

Нужно было обладать большим чекистским опытом, умением распознавать людей, верой в них и, конечно, интуицией, чтобы не ошибиться в человеке. И Серебряков полностью оправдал доверие. Он отлично работал, а работа была и трудной и опасной, во время всей операции «Мечтатели» до самого ее конца.

Небольшое отступление от повествования.

Борис Игнатьевич был отозван в Москву в конце 1935 года. Конечно, Василий Терентьевич не мог знать, куда его отзывали и для какой работы. Пути их разошлись, и больше они никогда не виделись и ничего не знали друг о друге. И только через 35 лет в московскую квартиру Гудзя в мае 1968 года пришло письмо из Новосибирска от Василия Терентьевича. С разрешения Гудзя я привожу начало этого письма.

«Здравствуйте, Борис Игнатьевич!

Добрый человек сообщил мне Ваш адрес. Я несказанно обрадовался.

Вы ведь первый дали мне задание. Прежде всего благодарю Вас за доверие. Задание я выполнил. Троих диверсантов судили, двоих убили на нашей земле. С нашей стороны потерь не было. Один, правда, был ранен, но он быстро поправился в госпитале Даурии. Сам я продолжал переписку с «ними» из Свердловска до 1945 года.

Несколько слов о себе. В 1935 году весной уехал в Ташкент под псевдонимом. Осенью этого же года перебрался в Новосибирск, где учительствовал один год. Моя фамилия попала в протокол суда…»

В это время Василию Терентьевичу был уже 71 год. Все годы проработал учителем, вышел на пенсию. За многолетнюю работу в школе был награжден орденом Ленина. Но не суждено было старым соратникам ни встретиться, ни продолжать переписку. В этом же году Василий Терентьевич скончался. Такой была судьба одного из главных действующих лиц операции «Мечтатели».

Кроме Серебрякова привлекли в «организацию» и фельдшера, тоже жившего в поселке Абагайтуй. Его квартира использовалась для приема «гостей» из-за кордона. Положение учителя и фельдшера было удобно тем, что по характеру своей работы и тот и другой могли принимать людей, ездить в любые места, отлучаться из поселка на длительное время, не привлекая к себе внимания местных жителей. Это обстоятельство в полной мере использовалось во время операции. «Организация» была создана, люди расставлены, и началась повседневная чекистская работа.

Первое письмо, написанное членом «организации» Кобылкиным своему младшему брату Иннокентию, тщательно проверенное и отредактированное чекистами, было отправлено в Маньчжурию. Письмо было сугубо личного характера. Вопросы о житье, настроении, сообщения о родственниках и близких знакомых. Ответ Алексей Кобылкин просил отправить на пограничную станцию Маньчжурия до востребования и на конверте указать фамилию проводника вагона экспресса. Проводник был вовлечен в организацию и выполнял роль почтальона. По почтовым штемпелям Инокентий Кобылкин должен был понять, что письмо отправлено не из Советской России, а со станции Маньчжурия. Это значило, что у брата была возможность посылать письмо нелегально, минуя границу.

Потекли дни томительного и тревожного ожидания. Ответит ли харбинский корреспондент? Что будет в этом письме? Будет ли оно сугубо личного характера? Ведь все-таки родной брат отвечает родному брату. И хотя они были по разные стороны границы, родственные чувства нельзя было сбрасывать со счетов. А может быть, в нем будут темы политического характера? Вопросы, вопросы, вопросы… Но для того, чтобы получить на них ответы, нужно было набраться терпения.

В один из рейсов проводник, зайдя на почту станции, получил, наконец, ответ и привез его в Иркутск. Письмо было личного характера, без малейшего намека на политику. А ведь Кобылкин, по сведениям иностранного отдела ОГПУ, полученным в Иркутске, был известен в Харбине как заядлый контрреволюционный активист, связанный с японской военной миссией, а бывший генерал Шильников советуется с ним по всем политическим вопросам. С этим первым письмом Кобылкин пришел к Гудзю.

Беседа была долгой и задушевной. Борис Игнатьевич не нажимал, отлично понимая, что отношения с таким человеком, как Кобылкин, можно строить только на полном доверии и взаимопонимании. Малейшее принуждение было в данной ситуации совершенно недопустимо. Много было сказано во время этой беседы о необходимости совместной работы, о том, что не из любви к этим тайным приемам приходится прибегать. Что придет время, когда эти средства борьбы отойдут в область преданий вместе с врагами, но в данных условиях эта тайная борьба – дело нужное и необходимое. И вести ее нужно смело, инициативно, с огоньком, а не через силу. Второе письмо также шло нелегальным путем. А на такую надежную линию переправки должны были клюнуть и Кобылкин, и его японские хозяева. Весь расчет дальнейшей операции строился на этом.

Ответ из Харбина пришел быстро. Так завязалась переписка, шло время, и в письмах из Харбина начали затрагиваться не только личные темы. Чувствовалось тонкое, едва заметное прощупывание настроений брата. Надо сказать, что наш Кобылкин вызывал полное доверие у чекистов. Но нужно было исключить даже малейшую возможность провала операции. И поэтому все письма из Харбина, прежде чем попасть в руки бывшего полковника, тщательно просматривались в иностранном отделении Полпредства. Но ничего подозрительного в письмах не было.

После того как несколько писем были переправлены в Маньчжурию, в Иркутске решили форсировать события и слегка нажать на харбинского корреспондента. Теперь ответные письма Кобылкин писал уже вместе с Гудзем. В одно из таких писем положили несколько вырезок из газет. Причем вырезки подбирались с таким расчетом, чтобы заинтересовать противника – критика наших недостатков в сельском хозяйстве. В письме также было сказано, что человек, который бросит это письмо в почтовый ящик на станции Маньчжурия, хороший и вполне надежен. Так что в обмен на нашу газетную информацию желательно, чтобы наш корреспондент прислал тоже что-нибудь интересное.

С этого письма начался следующий, более ответственный этап операции. Все зависело от ответа из Харбина. Если в письме будет контрреволюционная литература, а именно это подразумевалось под фразой «что-нибудь интересное», то можно было с уверенностью сказать, что противник клюнул и дальнейшим развитием событий будут руководить уже чекисты. Предположения подтвердились. В письмах из Харбина все в более возрастающих количествах начали поступать контрреволюционные листовки и белоэмигрантские газеты. Пришлось даже сдерживать ретивого корреспондента, мотивируя это тем, что большой объем пакетов может подвести проводника.

Установилась откровенная переписка. Наш Кобылкин стал писать о беспросветности жизни в Совдепии, но намекал, что, как ни опасно при этом режиме общаться старым интеллигентам, все же под разными уважительными предлогами эти встречи происходят и чувство локтя между своими единомышленниками сохраняется. Намекал, что есть и среди молодежи прекрасные люди, но их мало. В одном из писем попросил дать какой-нибудь условный шифр или код, чтобы можно было некоторые мысли на всякий случай зашифровывать. Такой шифр был получен из Харбина очень быстро. В письме была и высокая оценка конспиративных способностей читинского корреспондента.

Уже на этом этапе операции чекисты ощущали полезность легендированого канала связи с белогвардейским центром в Харбине. Они уже знали, что интересует «центр», какую литературу они посылают в Советский Союз, имели образцы различных изданий, типы шифров и кодов, которые они применяют, рецепты тайнописи. В одном из писем наш Кобылкин, используя полученный шифр, сообщил, что в их тесном кругу наиболее авторитетным человеком является бывший генерал Лопшаков, работающий по коневодству и вошедший в доверие к Советам как хороший спец. Во время встреч они читают литературу и письма от старых друзей и намечают пути и средства распространения листовок и газет, но с крайней осторожностью. Писал он и о том, что в их кружке много советских служащих, которые часто ездят в командировки в различные районы Сибири и даже в Москву и привозят интересную информацию, которой делятся с друзьями. У харбинского корреспондента должно было сложиться впечатление, что в Иркутске имеется активно действующая группа бывших офицеров и интеллигенции с возможностями для антисоветской деятельности.

Весь этот этап операции подводил харбинского корреспондента, а через него и его хозяев из японской военной миссии к тому, что в данной конкретной обстановке почтовый канал связи уже не может устраивать ни Иркутск, ни Харбин. Нужно было переходить к курьерской связи, подбирать для этого людей, готовить «окно» на границе для перехода связника в Маньчжурию. Но это уже был новый этап операции «Мечтатели».

* * *

К 1933 году в пограничных районах Маньчжурии, примыкавших к территории Восточно-Сибирского края, и в пограничной полосе располагалась японская пограничная стража, посты жандармерии и контрразведки. Граница с Восточной Сибирью была закрыта прочно. Опыт, навыки, профессиональная выучка у японских пограничников и жандармов были значительно выше, чем у китайских пограничников, охранявших границу до 1932 года.

Прорваться через этот «железный занавес», созданный японскими спецслужбами, было очень трудно. Конечно, связник, посланный из Иркутска в Харбин, мог перейти на ту сторону при помощи созданного «окна». Но самый тяжелый и ответственный этап начинался на той стороне. Японские пограничники и жандармы отличались исключительным недоверием и подозрительностью. В каждом человеке, пришедшем в Маньчжурию из Советской России, они видели агента ГПУ, каждого без исключений подвергали жесткой психологической и физической обработке, требуя признания в том, что он послан чекистами. Подвалы для допросов и пыточные камеры были обязательной принадлежностью жандармских пунктов, расположенных вдоль советской границы.

Учитывая сложность этой обстановки, контрразведчики находились некоторое время в тупике. Но вскоре появилась возможность преодолеть возникшие трудности. При очередной встрече с Серебряковым выяснилось, что в его поселке живет семья священника, высланная в свое время из центральной части страны за антисоветскую пропаганду. Один из его сыновей, бывший ученик школы, где преподавал Серебряков, настроен антисоветски и может пойти на какие-нибудь крайности. Серебряков несколько утихомирил пыл этого молодого антисоветчика, держал его под наблюдением, но не был уверен, что тот не сорвется. Уж очень он озлоблен за отца и вообще против всей советской политики. Злобы и ненависти у этого парня было хоть отбавляй. Своих враждебных настроений не скрывал, разговоры вел соответствующие и даже выражал желание совершить террористический акт против какого-либо представителя советской власти.

Во время беседы у Гудзя возникла мысль: «Вот кого надо послать курьером в Харбин, предварительно убедив его, чтобы он бросил свои дурацкие задумки о терроре – жизнь отдать всегда успеешь, а занялся бы делом более безопасным и более эффективным и серьезным. И если уж рисковать, так действительно за большое антисоветское дело. Будучи посланным за рубеж от мифической контрреволюционной группы, но абсолютно уверенный в действительности существования такой организации, он пробьется через „железный занавес“ и если попадет в японскую мясорубку, то сумеет из нее выйти сухим».

Продумав со всех сторон этот исключительный вариант, получили санкцию руководства. Был разработан план создания «окна» на границе и посылки через него курьера с письмом от иркутской группы в Харбин. Курьеру дали кличку «Темный».

Для первого перехода границы нужно было организовать «окно» с нашей стороны. Найти командира из погранотряда, «завербовать» его, тщательно продумать и обосновать причину вербовки, сообщить об этом в письме харбинскому корреспонденту, с которым на ту сторону должен был идти «Темный». И сделать это так, чтобы у японцев не возникло ни малейшего подозрения и чтобы версия вербовки выдержала возможную проверку. В Иркутске хорошо понимали, что «Темному» и в жандармерии, и в контрразведке зададут десятки вопросов о переходе, об обстановке на границе, о поведении советских пограничников. Все его ответы будут тщательно проверяться и перепроверяться, сопоставляться с имеющимися у японцев данными о режиме в нашей погранполосе. Малейшие неточности и неувязки в его ответах вызовут подозрение у японских контрразведчиков. А это означало бы полный провал и конец так и не развернувшейся еще операции «Мечтатели». Поэтому к первому переходу «Темного» готовились очень тщательно.

Подготовкой курьера к первому переходу границы под руководством чекистов занимался Серебряков. «Темного» изолировали, поселив его в целях конспирации на несколько месяцев в глухом поселке недалеко от границы.

Серебряков говорил ему во время инструктажа, что главное – незамеченным перейти границу с нашей стороны. Обстоятельства перехода курьер должен был знать, как и то, что «окно» организовал Серебряков, завербовав на свою сторону начальника заставы погранотряда. Он внушал «Темному», чтобы за ту сторону он не беспокоился, так как там «свои» люди, сочувствующие нашему делу.

– Ты объясни, – говорил он, – что пробираешься в Харбин к своим людям. В крайнем случае, назови японскому начальнику фамилию Кобылкина. Они пропустят, должны пропустить. Объясни, что у нас в СССР есть солидные люди, которые недовольны советским режимом. Организация установила связь через кордон в первый раз, и она не знает, как отнесутся японцы к нашему курьеру. Японским жандармам не надо рассказывать все про нашу контрреволюционную организацию. Во что бы то ни стало надо прорваться к своим русским братьям, оторванным от родины, но свободным от красного кошмара. Твоя задача добраться до Харбина, отдать письмо, получить ответ, а затем найти путь через «окно» обратно. Японцы должны помочь перейти границу в том месте, где будут ждать свои надежные люди.

«Темный» должен был отвечать на любые вопросы японских жандармов свободно, все, что он знал. А знал он не так уж много – курьер и есть курьер. Опыт организации «Трест» в создании «окон» и посылки курьеров был использован в полной мере.

Для организации «окна» и перехода границы нужен был человек, отлично знавший местные условия, обстановку на границе, действия японских пограничных и жандармских органов. Выбор пал на Макара Семеновича Яковлева. Сибиряк, уроженец Забайкалья, участник гражданской войны – он несколько лет проработал в Читинском оперативном секторе ОГПУ и по рекомендации Гудзя, который познакомился с ним во время командировок в Читу, был переведен в Особый отдел Полпредства. Местные условия и обстановку на границе Яковлев знал превосходно. Ему и была поручена первая переброска «Темного» на ту сторону.

Подготовка закончилась, и «Темный» должен был уйти за кордон. К этому времени Яковлев познакомил «Учителя», такой псевдоним в операции был у Серебрякова, и фельдшера. Это было необходимо для того, чтобы в дальнейшей работе постараться избежать возможных недоразумений. Они должны были знать друг друга.

«Темного» под видом племянника Серебрякова отвезли в поселок Абагайтуй на квартиру фельдшера. Здесь была последняя остановка перед переходом границы. Линия границы проходила по протоке реки Аргунь. Место для перехода было очень удобным. Яковлев снял погранпосты с этого участка границы и остался с начальником заставы Иваном Морозовым. Это был единственный командир пограничников, участвовавший в операции. Вдвоем они наблюдали за переправой «Темного» на тот берег.

«Учитель» вернулся, а «Темный» ушел в Маньчжурию. Были обусловлены примерное время пребывания на той стороне, сроки возвращения, маршруты, по которым Олейников мог выйти на нашу сторону. Оставалось ждать и надеяться, что первый переход границы закончится благополучно.

«Темный» вернулся. Были на той стороне и изощренные допросы, и избиения, и угрозы расстрела. Но держался он искренне, веря в принадлежность к организации. Эта искренность и помогла ему в поединке с японскими контрразведчиками. Ему поверили, отпустив обратно, но и решили проверить, как он перейдет границу. О бдительности советских пограничников японской контрразведке было хорошо известно. Но все обошлось благополучно, и «Темный» вернулся на советскую территорию, имея при себе листовки, деньги, оружие, задания и, что самое главное, договоренность с японской стороной о дальнейших переходах границы. «Окно» сквозь японский «железный занавес» было прорублено, и начались регулярные ходки через границу.

На ту сторону уходили шифрованные письма с «информацией» о положении в Совдепии. Из-за кордона поступали посылки с литературой, оружием, заданиями по шпионажу. Переходы границы проходили в разное время года. Всегда оговаривалось время возвращения, когда на нашей стороне ждали и гарантировали безопасный переход границы, сигналы, пароли, явки. Яковлев всегда был на месте и обеспечивал безопасный переход границы. Он был провожающим и встречающим, и «окно» нормально работало в результате его повседневной трудной деятельности.

Принимали Олейникова и людей, которые его сопровождали из-за кордона. Потом «Учитель» с принятыми людьми уходил на конспиративную квартиру фельдшера. Там разоружали «гостей», отбирали оружие, литературу, термитные заряды для диверсий, выдавали документы и сопровождали в Читу. Делал это «Учитель». Там, на квартире Гудкова, писался подробный отчет, который переправляли в Иркутск. «Окно» надежно работало, и серьезных осложнений не было. Была обычная повседневная работа – «чекистские будни».

Так прошел 1933 год. К его концу можно было подвести итоги. Канал выброски японской агентуры на нашу территорию был надежно перекрыт. Японскую разведку и ее филиалы в городах Маньчжурии удалось убедить в том, что «организация» обеспечивает переправу ее людей через границу, выполнение ее заданий и получение нужной информации. Все, кто приходил из-за кордона и уходил обратно, видели и слышали только то, что хотели контрразведчики, и уносили с собой ту информацию, которая была необходима для успешного продолжения этой операции.

Прием людей с той стороны проходил всегда аккуратно, количество людей, переходивших границу, заранее оговаривалось. На каждого из них, тоже заблаговременно, готовились документы: паспорт и пропуск для пребывания в пограничной полосе. Делалось все возможное, чтобы избежать каких-либо случайностей. И любое отклонение от заранее намеченного графика перехода границы исключалось. Были и непредвиденные случаи. В Маньчжурии существовал «Союз Нового Поколения». Эта эмигрантская организация действовала под руководством японской разведки, и один из ее руководителей был направлен на нашу сторону через «окно». Но так как его переход не был заранее предусмотрен, то документы на него не были заготовлены. Конечно, чекистам хотелось бы познакомиться с представителем этой организации. Но без документов он не мог бы добраться до Читы и Иркутска – режим в те годы был строгий. И Яковлев, постоянно руководивший приемом людей на границе, отправил гостя обратно.

Наступил новый этап операции, когда за кордон нужно было отправлять своего человека. Человека, которому бы полностью доверяли и который на все, что происходит на той стороне, смотрел бы глазами чекистов и по возвращении ответил бы на все вопросы. «Темный» был только курьером, а новый посланец «организации» должен был быть представителем ее штаба, быть в курсе всех дел и планов, иметь полномочия вести переговоры от имени «подпольщиков». Он должен был попытаться выполнить план чекистов, решивших выманить на нашу территорию полковника Кобылкина. Замечание Артузова о том, что лучшим проявлением доверия со стороны японской разведки было бы направление по каналам «организации» видных представителей эмигрантских контрреволюционных организаций, в Иркутске помнили хорошо.

Выбор пал на Серебрякова. Как бывший священник, он должен быть хорошо принят в эмигрантских кругах Харбина. Удобной была и легенда, по которой он мог попасть в Маньчжурию. Возможность его посылки за кордон предусматривалась с самого начала операции. Поэтому для удобства работы и с прицелом на будущее он был переведен на должность инспектора школ. Это давало возможность, не вызывая ненужных разговоров и подозрений, ездить в Читу и Иркутск и отлучаться из дома на длительное время. Кроме того, генерал Лопшаков еще в начале операции сообщил Шильникову состав штаба «организации», в который был включен и Серебряков как один из руководителей читинского подполья. Поэтому Василий Терентьевич после перехода границы мог рассчитывать на доверие Кобылкина и сотрудников японских военных миссий. Все это обеспечивало безопасность эмиссара «организации».

Были и другие соображения у иркутских чекистов. Посылка в Маньчжурию члена штаба вместо простого курьера выглядела солидно и придавала дополнительный вес «организации», указывая на ее возросшие возможности. Кроме того, Серебряков как член штаба мог встретиться с руководителями харбинских белоэмигрантских организаций и беседовать с сотрудниками японских военных миссий более высокого ранга. А во время таких встреч и бесед можно было получить более ценную информацию, понаблюдать реакцию собеседников на те вопросы, которые он как член штаба мог перед ними поставить, сопоставить увиденное и услышанное, сделать выводы. Одним из важнейших вопросов, который он должен был обсуждать, был вопрос о переброске мелких банд из Маньчжурии на советскую территорию. Серебряков должен был убедить японцев в том, что эти банды не приносят «организации» никакой пользы, а лишь усиливают бдительность чекистов и могут поставить под удар с таким трудом созданное «окно».

Учитывалось в Полпредстве и то, что приглашение Кобылкина перебраться на советскую территорию для инструктажа и смотра сил «организации», переданное лично членом штаба, который благополучно перешел границу, произвело бы сильное впечатление и на него, и на его японских хозяев. Соображений было много, и Василий Терентьевич стал готовиться в дорогу. Впервые в жизни ему самому нужно было перейти границу.

В одном из писем, которое унес через границу «Темный», Кобылкину сообщили о предстоящей поездке члена штаба в Харбин. Сообщили дату, время, место перехода границы и фамилию, которую будет иметь Серебряков во время поездки. Кобылкин проинформировал Харбинскую военную миссию. С обеих сторон границы все было подготовлено.

«Учитель» взял отпуск. На работе и дома сказал, что едет к родителям на Урал. В Иркутске – встреча с Яковлевым, сотрудниками Особого отдела и подробный инструктаж перед поездкой. Заключительная встреча с Зирнисом, и снова в путь к маньчжурской границе. Переправлялись через нее вместе с «Темным». За протокой их уже ждал встречающий с подводой, и через полтора часа пути в рассветной мгле показались строения Джалайнора. Серебрякова встречал сам Кобылкин. А через несколько часов пассажирский поезд уже мчал представителя штаба в Харбин.

В Харбине его поселили в доме редакции газеты «Харбинское время». Редактором русской газеты был японец Осава, свободно владевший русским языком. Состоялась первая беседа. За столом кроме редактора сидели секретарь японской военной миссии Суда и Кобылкин. В ходе беседы подтвердились предположения о том, что русские эмигрантские организации не имеют никакой самостоятельности, не решают никаких серьезных вопросов и являются марионетками японской разведки.

Еще в Джалайноре Серебряков передал Кобылкину письмо от руководства. В нем предлагалось отказаться от проведения диверсионных акций на советской территории. Мотивировалось это тем, что при огромном строительстве, которое велось в крае, любой разрушенный диверсией объект будет восстановлен в кратчайший срок. Диверсия вызовет пристальное внимание чекистов, и «организация» будет раскрыта и уничтожена. Серебряков от имени штаба потребовал, чтобы переброска на советскую территорию людей из Маньчжурии производилась только через «окно» у Абагайтуя и чтобы они заранее извещались о такой переброске. Он также высказал пожелание штаба, чтобы полковник побывал в Чите и Иркутске для инструктажа и смотра сил подполья. Ему гарантировали переход границы и безопасное пребывание на советской территории.

Первая беседа продолжалась несколько часов. «Редактор» принял в ней активное участие, подтвердив предположение, что редакция «Харбинского времени» является ширмой для действий японской разведки в Маньчжурии. Во время беседы японцы прямо заявили Серебрякову, что эмиграция как военная сила ничего серьезного не представляет. Поэтому контрреволюционному подполью в Забайкалье нужно опираться в своей борьбе только на японцев, то есть на японскую разведку. Серебрякова также заверили, что Кобылкин обязательно побывает в Чите и Иркутске.

Были еще две встречи в редакции «Харбинского времени», на которых стороны обо всем договорились. В обратный путь его снабдили оружием и контрреволюционной литературой. Границу переходил ночью. И вскоре в Джалайнор пришло шифрованное письмо, в котором сообщалось, что эмиссар благополучно вернулся. Было в письме и сообщение о том, в какие числа месяца ждут гостей из-за кордона.

Поездка Серебрякова в Харбин прошла успешно. На сотрудников японской военной миссии он произвел хорошее впечатление. Разговаривал солидно, со знанием дела, не заискивал, чувствуя за собой силу «организации», в которой так нуждалась японская разведка. Удалось договориться о поездке Кобылкина, о том, что все переброски через границу будут вестись только с использованием «окна». Это давало преимущества чекистам, так как на некоторое время удалось парализовать действия японской разведки на забайкальском направлении. А в этом и заключалась их работа: парализовать действия противника, выиграть время, снабжать его «информацией», которую так ждали в Харбине, и готовиться к новым невидимым боям. Василий Терентьевич успешно выполнил свою трудную задачу. Подробный отчет о его поездке в Харбин был отправлен в Москву.

Для успешного продолжения операции нужна была дезинформация военно-политического характера. «Организация» в глазах японской разведки выглядела авторитетно, ее возможности в получении информации считались весьма солидными. И переданная по каналу связи «деза» могла выглядеть вполне правдоподобно. Передача «информации» еще больше упрочила бы ее положение и позволила успешно продолжать операцию. Нa это и рассчитывали в Иркутске.

Но такую дезинформацию, согласованную со всеми инстанциями, могла дать только Москва. Туда и было послано подробное письмо. В письме отмечалось: чтобы создать у японской разведки видимость активной террористической деятельности, предлагается выдать за дела «организации» ряд несчастных случаев – крушений на железной дороге, пожаров в учреждениях и взрыв на складе «Взрывпрома» в Иркутске. У Москвы также запросили дезинформационный материал о дислокации частей Красной Армии, наличии в крае авиационных и технических частей, а также подробности о Борзинском укрепленном районе, прикрывавшем Забайкалье со стороны Маньчжурии. В случае получения согласия и соответствующих материалов операция могла продолжаться.

Но начался 1935 год. Артузов уже не был начальником политической разведки. А у его преемника Абрама Слуцкого были другие соображения об этом деле, которые он и отстаивал перед руководством НКВД и наркомом Генрихом Ягодой. На Лубянке уже дули другие ветры. Поэтому в ответном письме указывалось на необходимость прекращения операции, так как продолжение легенды потребовало бы выполнения заданий японцев о сборе военных сведений и проведении диверсий. Было признано, что выдавать аварии и несчастные случаи за действия «организации» невозможно по политическим соображениям. В письме также отмечалось: «Прекращение дела освобождает нас от необходимости давать информацию, почти на 80 процентов отвечающую действительности». Предписывалось также арестовать Кобылкина при появлении его на советской территории. Многолетняя контрразведывательная операция подходила к концу.

He очень хотелось Кобылкину идти через границу. Боялся, несмотря на заверения Серебрякова, что путь через «окно» абсолютно безопасен. Трусил бывший полковник, да и грехов против советской власти у него было столько, что в случае поимки высшая мера наказания ему была обеспечена. Но идти было надо. Слишком большое значение в харбинской военной миссии придавали «организации» в Забайкалье. Но Кобылкин был не рядовой фигурой для японской разведки, да и лишний раз проверить все, что было связано с переходом границы, тоже хотелось. И решили сначала послать Переладова. Фигура эта была более солидной, чем «Темный», и веры ему у японцев было больше. Если он благополучно пройдет, осядет на советской территории, осмотрится, напишет подробно обо всем, то тогда можно пускать и Кобылкина.

Все элементы перехода границы были уже четко отработаны. Переправляться можно было только два раза в месяц. Дни перехода были согласованы, и в другое время «окно» было закрыто. С нашей стороны «гостей» всегда принимали только Яковлев и начальник погранзаставы. В одну из ходок «Темного» на ту сторону японцы сообщили ему, что в следующий раз он будет возвращаться уже с Переладовым и ему заготовили паспорт и другие необходимые документы. Они оба на этот раз были приняты «Учителем» и приведена на конспиративную квартиру.

«Учитель» с новым посланцем из-за кордона отправился поездом до Читы, а затем в Иркутск. Конечно, с ними ехали Яковлев с сотрудниками наружного наблюдения. В Иркутске Переладову устроили встречу с Кобылкиным, который обещал ему содействие в устройстве на работу на одном из военных заводов города. После этой встречи Переладов написал подробное письмо в Харбин, что границу перешел нормально, виделся с руководителем «организации», перспективы для дальнейшей работы отличные, Кобылкин также написал брату, что встретился с Переладовым и он произвел на него хорошее впечатление. С этим письмом «Темный» ушел за кордон.

Переладов сыграл свою роль до конца. От него получили все, что нужно, и было принято решение о его аресте. Воспользовались тем, что он работал в паспортном отделе на пограничной станции Маньчжурия и оформлял паспорта советских граждан, работавших на КВЖД. Один из сотрудников Полпредства «опознал» в нем полицейского чиновника. Переладова пригласили пройти в транспортное отделение ОГПУ якобы для выяснения его личности. Там ему и предъявили ордер на арест. На этом карьера японского шпиона закончилась.

Первая часть задания Москвы была выполнена, и в Иркутске стали ждать главного «гостя». Письма были отправлены, и «Темный» ушел за кордон. На границе было спокойно. Пограничники не проявляли никакой активности в этом районе границы, которая могла быть замечена наблюдателями с той стороны. Там получили письма Переладова и Кобылкина, выслушали рассказ «Темного» о благополучном переходе границы туда и обратно, о встрече Переладова в Иркутске с руководителем «организации». Никаких сомнений не возникло. Легенда «Мечтатели» выдержала проверку и на этот раз. И полковник Кобылкин начал готовиться в свой последний путь.

Здесь, пожалуй, уместно провести некоторые аналогии с операцией «Синдикат-2». Конечно, Кобылкин не Савинков, а Переладов не Павловский. Эти фигуры более мелкого масштаба. Но события в Забайкалье в 1934—1935 годах развивались так же, как и события в начале 1920-х годов, когда проводилась операция «Синдикат-2». Та же мнимая контрреволюционная организация, на которую клюнули и руководители белоэмигрантских организаций в Харбине, и руководители японской разведки в Маньчжурии. Такое же «окно» на границе. Та же разведка боем, когда, чтобы обезопасить Кобылкина, выпустили перед ним Переладова. Письмо Переладова, что все в порядке и можно идти, напоминало письма Павловского. Такой же переход границы белогвардейским руководителем и его арест. И, наконец, такой же открытый процесс. Получилось, что через 10 лет операция «Синдикат-2» была повторена на другом конце страны, против другого противника, но, конечно, в меньших масштабах. Прав был Артузов, когда еще в начале 1932 года в беседе с Гудзем говорил, что в методике легендирования «контрреволюционных организаций» заложены большие потенциальные возможности, которые в операциях «Трест» и «Синдикат-2» были использованы не полностью. Это утверждение руководителя политической разведки было абсолютно правильным.

Стало известно, что Кобылкин готовится перейти границу. Ему заготовили необходимые документы и стали ждать заранее согласованного дня, чтобы принять важного гостя. Кобылкин переходил границу вместе с «Темным». У протоки их встретил «Учитель». Яковлев и начальник погранзаставы осуществляли наружное наблюдение, чтобы убедиться, что границу перешли только двое. Переход прошел благополучно.

Визитеров доставили на станцию Борзя. Яковлев обеспечил всех билетами и вместе с сотрудниками наружного наблюдения сопровождал до Читы. В Чите Кобылкина поместили в квартире члена «организации» Гудкова. С Гудковым он походил по городу, посмотрел дом, в котором родился и жил. Настроение у него было отличное, и никаких подозрений не возникало. Об этом и написал своим хозяевам в Харбин.

Через несколько дней нужно было ехать в Иркутск. И опять билеты обеспечивали Яковлев и сотрудники наружного наблюдения в соседнем купе. Кобылкин ехал в Иркутск, надеясь встретиться с братом, а «Темный» возвращался в Маньчжурию. Он должен был сообщить японцам о благополучном переходе Кобылкина от границы до Читы и передать его письмо.

Но в планы чекистов не входила встреча полковника с его братом. Не должен был Кобылкин догадываться и о роли «Учителя». Поэтому на вокзале в Иркутске его уже встречала группа захвата. Как только Кобылкин вышел на перрон, его посадили в автомашину, которая и доставила его в Полпредство. На этом в операции «Мечтатели» была поставлена последняя точка.

Кобылкин и Переладов были арестованы, но ни в харбинских эмиграционных центрах, ни в японской военной миссии об этом не знали. И «окно» действовало, а «организация» пока еще продолжала существовать. Японская разведка не сомневалась в информации, полученной из Забайкалья – письма Кобылкина и Переладова, сообщения «Темного». Как развернулись бы дальнейшие события, какие бы указания дала Москва? Нет ответов на эти вопросы, потому что, пожалуй, впервые за все время проведения операции в четко спланированный чекистами ход событий вмешался случай.

«Темный» должен был вернуться на нашу сторону. Были оговорены сроки пребывания его в Маньчжурии и время возвращения. У «окна» его ждали Яковлев и начальник погранзаставы. Яковлев сразу же после начала функционирования «окна» получил из Иркутска строгий приказ: принимать только тех людей, о переходе которых было заранее известно. И еще одно непременное требование, которое он должен был выполнить: все перешедшие границу должны были идти по определенному маршруту до конспиративной «квартиры» под его негласным наблюдением. Оставлять их одних на советской территории он не имел права ни при каких обстоятельствах, ни при какой погоде. Эти требования неоднократно подчеркивались и на оперативных совещаниях в Полпредстве. Их четкое выполнение и предопределили ход дальнейших событий.

На этот раз границу переходили четверо: Виктор Олейников, его брат Михаил, Владимир Кустов из «Союза Нового поколения» и один из наших агентов, возвращавшийся из Маньчжурии. Яковлев и Серебряков ждали светового сигнала с той стороны. После световых вспышек и ответного сигнала Василий Тереньтевич вышел к протоке и принял группу. Вместе с «Темным» он пошел вперед к Абагайтую. И вот тут события и начали развиваться не по плану. Михаил Олейников, Кустов и агент, шедшие сзади, свернули с тропы и ушли в сторону. В Абагайтуй в назначенное время они не пришли. Прошла ночь, наступал рассвет, а «гостей» из-за кордона не было.

Двое вооруженных диверсантов могли наделать много бед, и надо было принимать срочные меры. Яковлев связался с начальником погранзаставы и вызвал наряд пограничников, потребовав самых лучших следопытов и стрелков. Уже рассвело, и след ушедшей в сторону группы отыскали быстро, но ничего нельзя было исправить. Серебрякова рядом с диверсантами на было, а агент ничего не знал об операции «Мечтатели». Поэтому, когда Михаил Олейников и Кустов увидели зеленые фуражки пограничников, они открыли огонь. Последовали ответные залпы пограничного наряда. Агент был ранен, а оба диверсанта убиты. Все это происходило недалеко от границы.

Среди местных жителей у японцев могла быть своя агентура. Могли слышать перестрелку и на той стороне. «Окно» у Абагайтуя захлопнулось.