Тут открывалась перспектива через «Простака» начать игру. Хотя бы пока изучить некоторых полицейских чиновников на предмет возможной вербовки. Возможно, продумать передачу дезинформации, которая могла бы поднять его «вес» как информатора, а затем и расширила бы его возможности освещать полицейские организации».

Но, к сожалению, дальнейшего развития эта линия связи не получила. После увольнения из посольства «Простак» устроился в исследовательское управление МИДа Японии. На эту работу его устроил бывший посол Японии в Москве Того, который был его земляком. Перспективы сотрудничества с ним, учитывая его новое место работы и связь с видным дипломатом, были отличными. Но Шебеко, ставший после отъезда Гудзя в Москву опять резидентом, не смог установить с ним связь на новом месте работы. Ценнейший источник был потерян.

По поручению Гудзя было начато знакомство секретного помощника, сотрудника торгпредства и Косухина, а затем и вербовка полицейского чина, работавшего в иностранном отделе Главного полицейского управления. Этот источник «Сук» постепенно стал давать материал о работе этого отдела по иностранцам и, в частности, сводки наружного наблюдения. Источник был несомненно перспективным. Связь с ним Шебеко осуществлял через секретного помощника Кондратенко. «Сук» работал до 1938 года, но в связи с его командировкой в Хайлар связь временно оборвалась. Весной 1939-го Шебеко был отозван в Москву, и дальнейшая связь с «Суком» так и не была восстановлена. Ценный источник для резидентуры был потерян.

Каждая разведка из разведывательной триады (военная, политическая, партийная) работала по своему. У каждой из них были свои достоинства и свои недостатки. Были свои промахи и поражения, были и свои блистательные победы. И все-таки политическая разведка работала, если так можно выразиться, в особом режиме. Другие возможности и другой подход к приобретению агентуры, к получению информации. И, возможно, это связано с тем, что вместе с Артузовым в политическую разведку пришли другие люди. Вместе с ним туда пришли контрразведчики, которых он взял из КРО. Они принесли с собой свои взгляды, свое видение событий и свои методы работы. Конечно, все сказанное автором можно считать только версией. Но и версия имеет право на существование.

Вот мнение Гудзя, осуществлявшего в 1934—1935 годах агентурное проникновение именно в контрразведывательные органы Японии:

«На мой взгляд, преимущество нашей внешней разведки по сравнению с военной разведкой заключалось в том, что наши разведчики прежде всего контрразведчики, исходили из того, что мы можем отталкиваться в своей вербовочной работе от тех органов противника, которые непосредственно так или иначе соприкасаются с нашими дипломатическими и консульскими учреждениями в порядке их охраны и даже наружного наблюдения, то есть с полицейскими и жандармскими службами противника.

Парадоксально, но факт – в Харбине и Корее (Сеул), в Хоккодате и в Японии, например, нам удалось завязать конспиративные связи с людьми из этих служб. Конечно, это было связано с большими сложностями, но это одна из эффективных возможностей в разведке. Источники из этих органов могут быть не только близки с наблюдением за нашими сотрудниками, но могут проникать в любые, в том числе и военные объекты. Военные разведчики как огня боятся этих служб, а между тем отсутствие подходов к этим объектам обедняет нашу военную разведку.

У нас же в случае успеха приобретения источников из состава контрразведывательных служб противника получается двоякая польза:

1. От таких источников мы можем получить сведения об опасности провала, подстерегающей нашего или военного разведчика, и принять своевременные предохранительные меры для избежания провала или своевременного исчезновения нашей агентуры, которой угрожает опасность.

2. Через агента военной контрразведки мы получим возможность вести и военную разведку, так как эти агенты в силу своего служебного положения могут добывать чисто военную информацию.

Практика показала, что наше агентурное проникновение в специальные органы противника имеет существенный эффект. Это направление нашей разведывательной деятельности открывает две самостоятельные возможности получения интересующих нас сведений, прежде всего по армии.

1. Например, приобретение источника в военной жандармерии (контрразведывательный орган) может дать сведения об информации, которую получает противник о нашей разведке, то есть в какой степени противник владеет сведениями о нашей работе. Иногда открываются источники получаемой ими информации, что дает нам возможность обезвредить эти источники. Появляется возможность своевременно предупредить об угрожающем нам провале (естественно, и у нашей военной разведки).

Приобретенный в спецоргане противника источник дает нам возможность изучить структуру этой организации, определить персональный состав и получить характеристики конкретно по каждому служащему, словом, удовлетворить наши контрразведывательные потребности.

2. Источники в жандармерии имеют почти неограниченные возможности в получении сведений об армии противника. Этому способствуют служебные возможности, так как военная жандармерия ведет постоянное наблюдение за всеми подразделениями армии. Таким образом, мы через агентуру в жандармерии получаем возможность иметь представление о дислокации, численности, вооружении, планах, перебросках частей, политико-моральном состоянии личного состава.

Можно привести пример: наша резидентура в Харбине через агента, состоящего на службе в армейской жандармерии, получила следующие сведения:

1. Большой обзор положения в Корее, составленный японским командованием для японского парламента.

2. Материалы штаба о вооружении японской армии в Корее.

3. Сводки генштаба и штаба Квантунской армии об СССР.

4. Доклад о совещании командиров и начальников штабов дивизий.

После почти двухлетней работы резидентом Гудзя в январе 1936 года отозвали из Токио в Москву. Нужно было сдавать дела опять назначенному резидентом Шебеко и подводить итоги работы в этой стране. Что удалось выяснить за это время? На какие вопросы, поставленные при отправке в Токио Артузовым, удалось получить ответы? Основная задача, которая была поставлена Артузовым – дать заключение о надежности главного источника резидентуры «Кротова» была выполнена. Все материалы, полученные от него, были тщательно изучены и проанализированы. В экспертизе документов принимал участие «Павел», у которого был большой опыт и знание японской документации. Приезжавший из Шанхая «Степа» также участвовал в анализе этих документов. Общий вывод – источник надежен, переданные им документы подлинные и сомнений не вызывают. Были также исследованы условия работы в Японии. К каким выводам пришел резидент, оправдались ли сомнения некоторых сотрудников ИНО, которые считали, что вести разведывательную работу в Японии с легальных позиций невозможно? Через 60 лет, уже в конце 1990-х, Гудзь считал:

«1. Полицейский режим (неотступное наружное наблюдение) в тот период был сравнительно терпимым. Во всяком случае, как правило, систематического наружного наблюдения за мной не было.

2. Общение европейцев на улицах и в общественных местах с японцами бросалось в глаза (европейцев очень мало).

3. Конспиративные передачи материала, исключающие визуальную фиксацию их со стороны, производить возможно.

4. Встречи в ресторанах, закусочных, музеях и других общественных местах, исключающих фиксацию, организовать крайне затруднительно. Рестораны, как правило, связаны с полицией. Наиболее безопасные встречи можно производить в автомашине (подхватить в удобных местах источник-японца в машину).

Высказал он и другое интересное мнение. Срок в два года, из которых минимум полгода агентурная деятельность вообще была запрещена, был явно недостаточным для развертывания разведывательной работы в этой стране. Однако главный вывод был сделан – работать в Японии очень трудно, но можно. Есть возможность и для осуществления нелегальной работы. По мнению резидента, успешные вербовки японцев можно было проводить в Калифорнии и в Китае. В Китае это могут быть военные, жандармы, коммерсанты, журналисты. Эти люди могут делать быструю карьеру при возвращении на родину, так как везут с собой багаж опыта и «веса» в глазах общества. Но проведение таких вербовочных мероприятий выходило за компетенцию деятельности токийской резидентуры.

В январе 1936 года Гудзь был отозван в Москву. Артузов уже не возглавлял политическую разведку, перейдя на работу в Разведупр, и новое руководство НПО в лице Слуцкого решило не посылать в Токио нового резидента, а восстановить в этой должности Шебеко. Решение не совсем понятное, учитывая его предыдущую инертность и «сонливость». А может быть, сыграло свою роль и то, что Шебеко во время своего отпуска в Москву сумел произвести благоприятное впечатление на новых руководителей. Аппаратные игры и подсиживания сослуживцев были весьма характерны и для подразделений НКВД того времени. Шебеко вернулся в Токио и приступил к самостоятельной работе.

Осенью 1937-го «Кротов» был переведен в другое подразделение. Значительно расширились агентурные возможности этого источника, и в Москву начал поступать совсем другой материал. Перемену в информации «Кротова» сразу же почувствовали в ИНО. Когда в 7-м секторе увидели фотокопии документа мобилизационного плана японской армии, то и у руководства, и у переводчиков, естественно, возникли подозрения – не дезинформация ли этот материал? Слишком уж резким был переход от интересной и достоверной, но в общем средней информации к информации стратегического характера, ценнейшей для Оперативного управления Генштаба. Тем более что такой материал получила не военная, а политическая разведка.

Мнение о «Кротове» в ИНО изменилось. Об этом откровенно рассказал в начале следствия Калужский еще до того, как из него выбили показания о том, что он японский шпион. Работая переводчиком, он регулярно длительное время занимался переводами материалов, поступавших от «Кротова», и мог дать его работе объективную оценку. Вот его ответы на вопросы следователя:

«… Так как я не являлся компетентным лицом для решения такой проблемы, я неоднократно ставил вопрос о необходимости серьезной экспертизы. Пассов и Шпигельгласс заявили, что дадут материалы „Кротова“ арестованным Сангурскому и Ринку для проверки. Пассов раз вызвал меня с материалами и заявил, что все это фальшивки, которые не стоят той бумаги, на которой они написаны.

Через некоторое время Косухин рассказывал мне со слов Пассова или Шпигельгласса, что Пассов материалы носил к Николаеву (бывший заместитель начальника Особого отдела), и тот сказал, что все это чепуха. Так как меня не удовлетворило такое решение вопроса и я продолжал считать, что необходима экспертиза, то я в декабре 1938 года написал рапорт начальнику отдела об источнике «Кротов». Его личное дело я увидел в 1937 году».

Вот еще несколько выдержек из ответов Калужского в начале следствия:

«… По сравнению с японской агентурой Сеула „Кротов“ был менее эффективен. Однако и он давал систематический и полноценный материал главного жандармского управления по наблюдению за советским посольством и торгпредством. Давал он и обдирный материал (документальный) о политико-моральном состоянии армии. Беда заключалась в том, что материала было больше, чем мог осуществляться перевод, и материал отправлялся в Москву без перевода. В Москве же было такое же положение с переводчиками, и документы-сводки ГРУ оставались в массе своей необработанными. Это приводило к тому, что полной всесторонней оценки деятельности „Кротова“ не получалось».

«… В первый момент материал характера мобилизационного плана у меня вызвал недоверие. И не только потому, что вообще у японцев нельзя доставать такие секретные материалы, так как при японских порядках такие материалы невозможно было доставать. А главным образом, по двум следующим соображениям:

Первое. Непонятно было, почему источник, который в течение долгого времени работы вяло давал ценные материалы, вдруг получил возможность и желание добывать материал, получение которого связано с большим риском.

Второе. Непонятно было, каким образом можно было в служебной обстановке снимать такие громоздкие материалы на несколько сот страниц со сложными таблицами. Но само содержание материала было настолько интересным, что я при переводе старался тщательно изучить и проверить его. В результате изучения я пришел к выводу, что это материалы и по содержанию, и по количеству не могут быть фальшивыми. В этом меня еще более убедили случаи перекрытия, которые имелись между этими материалами и сеульскими материалами».

Неудивительно, что к мобилизационным материалам, присланным «Кротовым», следователи обращались постоянно. Такие документы были информацией стратегического характера, и это понимали даже лубянские костоломы. Но логика их рассуждений была проста: если резидент ИНО в Токио (Журба) агент японской разведки, то все источники токийской резидентуры – японская подставка. И все материалы, полученые от них, – дезинформация. Подняться выше этого стереотипа мышления они были не способны. И всем подследственным уже после их «признаний» вписывали в протоколы допросов абзацы о том, что мобилизационные материалы «Кротова» – дезинформация.

Из протокола допроса Клётного от 6 сентября:

«… Осенью 1937 года от Журбы был получен мобилизационный план японской армии, о чем мне стало известно от Косухина. Я спросил Косухина, является ли этот материал подлинным или дезинформационным. Косухин ответил что этот материал является дезинформационным. Он готовился японской разведкой еще в период работы Косухина в Японии, о чем говорил ему Журба. Журба мне сказал, что качество дезинформационных материалов не удовлетворяет японскую разведку и что в настоящее время встал вопрос об организации дезинформации самого серьезного значения, что сейчас японская разведка подготавливает такой материал, как мобилизационный план, и что японская разведка решила эти материалы передавать по линии каналов НКВД и что в этом вопросе я должен ему помочь. Тогда же при встрече с Фусэ он подтвердил переданные мне сообщения Журбы, сказав, что Япония накануне войны с СССР и что главная задача разведки сводится к тому, чтобы снабдить СССР наиболее важными сведениями о японской армии и организовать так, чтобы эти материалы были оформлены солидно и правдоподобно…»

Вот так, примерно, представляли себе работу японской разведки режиссеры этого следственного спектакля. Конечно, заманчиво было показать себя перед начальством с самой хорошей стороны, разоблачающим коварные планы японской разведки по стратегической дезинформации. У Гудзя было свое мнение об этих показаниях Шебеко: «Шайке Николаева невыгодно было копаться в материалах и искать истину. Ей надо было представить поскорее материал о шпионаже, дезинформации и измене. Это было выгоднее и эффективнее».

Но мобилизационный план японской армии на 1937 год был первым очень ценным материалом, полученном от «Кротова». Потом пошли и другие ценные материалы военного характера. Такая активность источника токийской резидентуры заинтересовала следствие. 9 июня на одном из допросов Шебеко дал подробную оценку деятельности своего основного источника. Обвинений в шпионаже и работе на японскую разведку ему еще не предъявляли, и поэтому он честно и откровенно отвечал на все вопросы следователей. Поскольку все материалы, полученные от «Кротова» в 1937 и 1938 годах, шли через него, то он отлично помнил все японские документы, которые пересылались в Москву. Вот подробная выдержка из протокола допроса:

«… Вопрос. Какие ценные материалы были получены от «Кротова»?

Ответ. До 1937 года ценных материалов «Кротов» не давал. Со второй половины 1937 года «Кротов» добыл ряд ценных материалов по японской армии. В том числе:

1. Организация японской армии мирного времени.

2. Организация японской армии военного времени.

3. Таблица вооружения японской армии.

4. Мобилизационный план японской армии на 1937 год и к нему таблицы.

5. Мобилизационный план японской армии на 1938 год и к нему таблицы.

6. План воздушной обороны Токио.

7. Мобилизационный план японской армии на 1939 год с таблицами.

8. Штатное расписание погранохраны Маньчжурии.

9. Несколько приказов об организации Манчжурской армии.

Кроме того, им были переданы мне два кода с ключами и инструкциями, один из них принадлежал японскому военному министерству, а второй код – японскому жандармскому управлению. Были переданы мне статистические сборники об исполнении военного бюджета Японии.

Вопрос. Откуда «Кротов» мог доставать эти материалы?

Ответ. Он мне говорил, что берет все материалы, которые касаются японской армии, у своих приятелей, которые имеют общение с этими материалами или хранят их у себя, ведают хранением.

Вопрос. Где работают эти приятели «Кротова»?

Ответ. Он мне говорил, что некоторые из них работают в жандармском управлении, некоторые в Военном министерстве, а некоторые в генштабе японской армии.

Вопрос. Кем эти «приятели» работают?

Ответ. Простыми чиновниками, среди офицерства у «Кротова» приятелей не было.

Вопрос. Под каким предлогом «Кротов» получал документы у своих приятелей?

Ответ. Он их брал под предлогом того, что он якобы готовится держать экзамен на офицерское звание, а они шли ему навстречу и давали эти материалы.

Вопрос. Материалы, передаваемые «Кротовым», у вас вызывали сомнения?

Ответ. У меня вызывало сомнение качество кодов, о которых я писал в сопроводительных письмах в ИНО».

На одном из допросов Шебеко сделал весьма интересное заявление:

«… Здесь надо отметить, что несколько раз беседы с „Кротовым“ проводил Гинце (Гудзь), а я был в качестве переводчика. У Гинце была идея – заставить „Кротова“ завербовать меня с тем, чтобы этим самым легализовать встречи с „Кротовым“, то ест, завербовав меня, он получил бы право свободных встреч со мной. Однако „Кротов“ категорически от этого отказался, заявив, что начальство не поверило бы, что он сумел завербовать 2-го секретаря посольства. Он также отказался от „вербовки“ какого-либо другого сотрудника помельче в должности».

Вот мнение Гудзя об этих показаниях, высказанное после ознакомления с протоколом допроса Шебеко: «На личные встречи с „Кротовым“ я пошел уже после того, как были тщательно проанализированы все материалы, переданные им нам за полгода. Встречи были контрольными: чтобы получить личное впечатление о „Кротове“. Вся эта работа по проверке его надежности как агента велась мною в плане задания начальника ИНО Артузова. Припоминаю, что на эту тему (по поводу вербовки Шебеко) я проводил беседу с „Кротовым“, делая такие предложения с тем, чтобы проверить реакцию с его стороны. Реакция „Кротова“ показала, что он не был двойником».

Конечно, нельзя утверждать, что материалы «Кротова» были идеальными и всеобъемлющими. Что-то в них было неполным, каких-то элементов не хватало. Это естественно – каждый агент достает то, что может достать. И не его вина, если чего-то достать не удается. Так было и с «Кротовым» – он давал то, до чего мог добраться, и не более того. Надо иметь в виду и то, что он не был штабным офицером и в документах мобилизационного характера совсем не разбирался. Поэтому неудивительно, что он при фотографировании мог не обратить внимания на некоторые документы и тот же мобилизационный план 1939 года сфотографировать не полностью и без некоторых сопроводительных таблиц. Но материал он давал подлинный, и при всех его недостатках, ни о какой «дезе» стратегического характера не могло быть и речи.

Это подтверждалось и теми экспертизами материалов, которые проводило 5-е (бывшее Разведывательное) Управление РККА в августе 1939 года. В Заключении к присланным материалам из 5-го отдела ГУГБ (бывший ИНО) по мобилизации японской армии на 1939 год и приказам о перемещениях и назначениях отмечалось (дается в сокращении):

«Сопоставив указанные материалы с имеющимися документальными данными 5-го Управления РККА (приказы военного министра о назначении офицерского состава японской армии) можно сделать следующее заключение:

1. Мобплан за 1939 год правильно отображает существование 17 кадровых дивизий и 13 пехотных дивизий второй очереди…

2. Существующие авиационные части и соединения в мобилизационном плане действительно отражены. Не указаны авиационные соединения, дислоцированные в Маньчжурии. В плане они отсутствуют. Есть основание предполагать, что эти авиачасти существуют и развертываются в соответствии с таблицей № 2…

4. Данные об артиллерии РГК и кавалерийских частях совпадают с ранее имевшимися данными…

Выводы:

2. Отсутствие таблицы № 2 не позволяет сделать правильное заключение о правдивости материала. Есть основание полагать, что наличие таблицы № 2 внесло бы ясность для окончательного заключения о реальности и правдивости данного плана.

3. Считать необходимым материал как отражающий ряд действительных положений по организации и отмобилизованию всей японской армии, передать в 5-е Управление РККА для тщательного изучения и сравнения с другими документальными материалами.

Приказы о перемещениях и назначениях офицеров японской армии при проверке по отдельным назначениям соответствуют действительности.

Считаем, что данные материалы необходимо передать в Оперативное управление Генерального штаба».

Материалы, присланные из ИНО, были рассмотрены специальной комиссией. Заключение подписали: председатель комиссии комбриг Иванов и члены комиссии полковник Шевченко и майор Иванов. Общий вывод: материал неполный, таблицы № 2 (основное приложение к мобплану) нет. Но эти документы – не дезинформация. И этот вывод чувствовался, несмотря на некоторые осторожные и обтекаемые формулировки заключения. Устраивала ли такая оценка следователей НКВД? Очевидно, нет. Следствие в августе еще продолжалось, и обвинения, выдвинутые против арестованных, хотели подкрепить солидными документами, чтобы они не выглядели голословными. По мнению следователей – если резидент (в данном случае Шебеко) агент японской разведки, а его источники – японская подставка, то все документы, полученные от него, могут быть только дезинформационными. Не имея в руках всех документов этого следственного дела, автор затрудняется высказывать окончательные выводы. Но все документы, полученные от «Кротова», были включены в сборники документов ИНО и отправлены в 5-е Управление на экспертизу. Может быть, к октябрю 1939-го уже вступила в силу договоренность между НКВД и военным ведомством об оценке военных материалов, получаемых ИНО. Второе заключение по японским документам, данное аналитиками военной разведки в октябре, было более категоричным и отметало все утверждения следователей о дезинформации:

«1. Данные японских документов в сборнике № 14 при сопоставлении с документальными данными, имеющимися в 5-м Управлении, показывают, что данный материал не содержит в себе указаний дезинформационного порядка.

2. По документу № 6, который является приказом о мобилизации японской армии на 1938 год – ввиду отсутствия аналогичных материалов в 5-м Управлении трудно установить его действительность. При ознакомлении с указанным материалом не обнаружено фактов, говорящих о дезинформационном характере настоящих материалов.

3. Данные, указанные в сборнике японских документов № 8, не вызывают сомнения в их достоверности. Материал подтверждается рядом аналогичных документов, находящихся в 5-м Управлении РККА. Документы, изложенные в сборниках материалов №№ 8, 6 и 14, подлежат срочной передаче для детального изучения в 5-е Управление РККА.

Это заключение также подписано комбригом Ивановым и майором Шевченко. Эти экспертизы показывают, что оценка источника «Кротов», данная резидентом Гинце (Гудзь) еще в 1935 году, была правильной и подтвердилась через четыре года его работы. А рекомендация Артузова не исключать попыток к проникновению в жандармские и полицейские органы оправдалась.

Вот так работал основной источник Токийской резидентуры «Кротов», «Кот», «Костя», он же «Красавец». Случай был уникальный для 1930-х годов. Десять лет успешной работы, ценнейшая информация, которую анализировали и изучали и в Разведупре, и в Оперативном управлении Генштаба. И ни одного сбоя в контактах, передаче и возвращении материала. Но весной 1939-го, когда токийский резидент ИНО был отозван – все рухнуло. Ценнейший источник, объявленный в Москве провокатором, японской подставкой и дезинформатором, стал сразу же никому не нужен, и связь с ним прекратили. Ни один резидент, появившийся в Токио после Шебеко, не стал бы рисковать головой и пытаться восстановить с ним прерванные контакты. Именно в этом была причина ухода «Кротова» в небытие, а не мифическая активность японской контрразведки, как об этом пишут в официальной истории Службы внешней разведки (том второй, очерк «Военные планы Японии»). Аргументация автора очерка не выдерживает критики. Ничего непонятного в работе с «Кротовым» не было. И условия работы могли измениться, и режим секретности в преддверии надвигавшейся большой войны вполне могли ужесточить. А требование «Кротова» об увеличении суммы вознаграждения были вполне естественными и справедливыми. Он все годы сотрудничал, выражаясь официальным языком, «на материальной основе». И если до 1937 года его информация не была очень ценной, то он и получал соответственно. А когда он начал передавать документы мобилизационного характера, то и вознаграждение потребовал увеличить. За мобилизационные документы любая разведка, не торгуясь, всегда платила бешеные деньги.

Параллельная резидентура Разведупра

В ноябре 1964 года «Комсомольская правда» начала публикацию серии статей под броским заголовком «Я знал Зорге». В то время статьи о Зорге и членах его разведывательной группы публиковались почти во всех центральных газетах и такими публикациями было уже трудно удивить читателя. Но эта публикация сразу обратила на себя внимание. Автор, скрывшийся под псевдонимом «Я. Горев», хорошо знал знаменитого разведчика, встречался с ним в Берлине летом 1933-го и обсуждал различные вопросы разведывательной работы. В отличие от некоторых публикаций журналистского толка, где правда перемежалась с авторским вымыслом, в серии этих статей давалась солидная доза документального материала, и они сразу же привлекли внимание как советских авторов, начавших писать книги о Зорге, так и зарубежных исследователей. О самом авторе статей, выпущенных потом отдельной брошюрой, в то время не было сказано ни одного слова. Неудивительно, что зарубежные авторы, писавшие книги о Зорге, начали высказывать различные предположения о новом военном разведчике, скрывшемся под псевдонимом.

Горев писал, что в 1933-м он также готовился покинуть Берлин, чтобы отправиться с разведывательной миссией на Дальний Восток. Глава нелегальной берлинской резидентуры Разведупра «Оскар» (Оскар Стигга – один из помощников Берзина) сказал ему, что они с «Рамзаем» будут «соседями» и что им следует встретиться и обсудить «некоторые вопросы оперативного характера». О себе по соображениям секретности (для 1964 года) автор ничего не говорил, но в своих воспоминаниях, написанных в октябре 1964 года и опубликованных только в 2000 году, подробно говорил о Зорге и о контактах с ним, когда Зорге уже работал в Японии. В 1964-м в своих воспоминаниях он был достаточно откровенным и вещи называл своими именами.

«Мы договорились о формах конспиративной связи между Токио и Шанхаем. С конца 1933 года и вплоть до моего ареста в Шанхае в мае 1935 года мы поддерживали довольно регулярные контакты. В течение этого времени я 5 или 6 раз направлял к Рамзаю своих людей за почтой, передавал по своим двум радиостанциям отдельные телеграммы токийской резидентуры, когда у них не ладилась связь с „Висбаденом“ (Владивостоком). Мы вели с Рамзаем конспиративную переписку (Центр предоставил нам для этого специальный шифр), он имел шанхайский конспиративный адрес на случай срочных сообщений. В общем, я за эти полтора года мог „с близкой дистанции“ наблюдать за развертыванием работы токийской резидентуры. Впоследствии мне приятно было узнать, что в письме Центру от 1934 года Рамзай подчеркивал „исключительную товарищескую готовность помочь, которую проявляют наши люди в Шанхае“.

Через несколько десятилетий, в конце 1990-х, в печати появилась первая информация об этом военном разведчике. Это был Яков Григорьевич Бронин (Лихтеншталь). Ровесник века родился под Ригой. В 1916 году сдал экстерном экзамены за курс гимназии в Кременчуге. С 1920 года член партии. В Гражданской войне не участвовал, и в РККА вступил только в 1922 году. Посвятил себя военной журналистике и был редактором ряда военных газет, политработником и редактором армейских журналов. Следующая должность в армии – начальник бюро печати Политуправления РККА. С этой должности в октябре 1928-го поступил слушателем в институт красной профессуры, где проучился два года. В октябре 1930-го Берзин забрал его в Разведупр и направил в берлинскую резидентуру. В Германии он проработал до лета 1933-го. Как работал – хорошо или плохо, пока неизвестно. Из Германии его направили в Китай, и с августа 1933-го он принял у «Пауля» (Карл Римм) шанхайскую резидентуру Зорге и стал его «соседом». Такова была краткая биография «Горева». За прошедшие десятилетия о нем стало известно очень немногое.

Военно-политическая обстановка на Дальнем Востоке была очень напряженной и в Китае, и в Маньчжурии, и в самой Японии. Резидентура «Рамзай» только становилась на ноги и ожидать от нее большой отдачи было нельзя. Поэтому естественно, что Центр требовал подробной информации о всех этих районах и от других резидентур. Такие требования влекли за собой увеличение агентуры, и Шанхайская резидентура превращалась в громоздкую, трудно управляемую организацию. Из Москвы шли указания о получении агентурной информации о борьбе китайской Красной Армии против Чан Кайши, а также о предоставлении военно-политической информации о событиях в Китае. Но постепенно основным направлением работы резидентуры становилась Япония. Центр считал, что с учетом напряженной обстановки в этом регионе основное внимание должно было быть сосредоточено на островах, ибо главный противник находится там. Резидентуре были даны конкретные задачи по Японии, и для их выполнения было решено создать на островах свою разветвленную агентурную сеть, независимую от разведывательной сети Зорге. Руководство военной разведки, и в первую очередь Берзин, решило не класть все яйца в одну корзину.

Для свободного и, главное, регулярного посещения Японии, которое не вызвало бы подозрений у японской контрразведки, сотрудникам резидентуры нужна была надежная легальная «крыша». Наиболее подходящим вариантом для этого было создание какой-либо торговой фирмы, ведущей торговлю между Японией и Китаем. Разведчики под видом сотрудников фирмы могли бы свободно посещать Японию и заниматься там разведывательной и вербовочной работой. Возможно, что Бронин решил использовать европейский опыт Ивана Винарова, успешно работавшего в странах Центральной Европы в 1930—1933 годах под прикрытием различных торговых организаций. А может быть, идея такой «крыши» была подсказана Центром.

В начале 1934-го Бронин, как шанхайский резидент Разведупра, предложил Центру прислать нового радиста. Очевидно, решили заменить имевшегося в резидентуре радиста и попросили в Москве нового человека. Может быть, радист резидентуры попал под подозрение полиции или контрразведки, а может быть, как говорили тогда, «обуржуазился». Такой вариант тогда, как и в наши годы, был вполне возможен. Злачные места Шанхая: кабаре, варьете, рестораны могли подействовать на любого, особенно если он иностранец. Во всяком случае в Разведупре доводы резидентуры сочли убедительными, и в марте 1934-го из Москвы в Шанхай через Берлин и Италию отправился новый радист.

На этот раз в Китай отправили очень молодую красивую француженку Рене Марсо. В 1930 году семнадцатилетней девчонкой она приехала в Москву учиться профессии революционера. Несколько лет была курьером Коммунистического Интернационала молодежи, разъезжая по странам Европы. Осенью 1933-го ее направили в разведывательную школу при Разведупре. И в марте 1934-го, окончив школу и получив несколько специальностей: радиста, шифровальщика, фотографа – с голландским паспортом в кармане она выехала в Берлин.

В Берлине сменила паспорт и стала подданной Уругвая Денисой. Далее путь лежал через Швейцарию и Милан в Венецию и Триест. Затем долгий путь на одном из пароходов через Суэцкий канал и вокруг Индии в Шанхай. В Шанхае она впервые встретилась со своим будущим мужем Яковом Брониным. И начались суровые разведывательные будни. Вот как Эля описывала эту работу в своих коротких воспоминаниях, опубликованных в 1991 году. «Работы было много. Я должна была обеспечивать радиосвязь и переснимать шедшие к нам непрерывным потоком документы. Мы помогали Красной армии Китая, которая находилась тогда в трудном положении: теснимая гоминдановскими войсками из южных районов, она готовилась к Великому Походу в северные провинции. Китайские товарищи помогали нам в вербовке информаторов, указывая либо на наших идейных сторонников – людей, сочувствующих коммунистам, либо тех, кто за деньги готов был продать любые тайны – таких было много среди китайских чиновников».

Ездила Эли и в Японию к Зорге. По ее воспоминаниям, они были знакомы еще в Москве. Как радистка она должна была помочь наладить радиосвязь с Владивостоком, а также отвезти в Токио деньги и новый шифр. С Зорге у нее были две встречи, деньги переданы, а про шифр француженка забыла и вспомнила об этом, только вернувшись в Шанхай. Такие вот накладки бывают у разведчиков. Побывала она вместе с Зорге и на радиоквартире. Рация была в рабочем состоянии, и, по ее мнению, радист не выходил в эфир, опасаясь пеленгаторов. Версия малоубедительная, так как в начале 1935-го года серьезной пеленгаторной службы в Японии еще не было. По всем имеющимся источникам, перехват радиограмм группы «Рамзай» начался в 1937-м, а первые немецкие пеленгаторы появились в Японии в 1938-м году.

К сожалению, усилия шанхайской резидентуры и ее резидента Якова Бронина создать надежно действующую параллельную «рамзаевской» резидентуру в Японии не увенчались успехом. Попытка организовать фирму для торговли между Шанхаем и Японией провалилась. Разведчик, который должен был возглавить ее японский филиал и таким образом легализоваться в Японии, попал под подозрение китайской контрразведки. Ему пришлось исчезнуть из Шанхая и распрощаться с надеждой поработать в Японии. Попытки использовать китайскую колонию в Японии тоже не привели к серьезным результатам. Возможно, что в дальнейшем при более основательной и кропотливой работе удалось бы создать агентурную сеть на островах. Но пока были только первые шаги: формировались отдельные группы, в Японию посылались одиночные агенты, налаживалась связь между Китаем и островами. По опыту группы «Рамзай», нужно было несколько лет, чтобы новая агентурная сеть начала эффективно работать. И тут в дело вмешался тот случай, к которому всегда должен быть готов любой разведчик. Шанхайский резидент Разведупра был арестован.

Вот как об этом пишет в воспоминаниях его жена: «Вечер мы провели в гостях у товарища, отъезжавшего в Москву. Расходились в разные стороны. Домой я вернулась одна. Позже позвонили легальные товарищи, спросили, дома ли муж. Я ответила, что нет. „Тогда бросай все и иди к нам“. „Яков арестован“, – сказали они при встрече. Его выдал китаец, который работал на нас. При Якове не было документов, по которым можно было бы выяснить, где и под каким именем он жил в Шанхае, – предатель же не знал этого. Зато при Якове нашли несколько фальшивых паспортов, которые он по оплошности взял с собой. Личность и адрес его могли в конце концов установить, полиция могла взломать сейф и тогда… В условиях военного времени ему грозила виселица…» Сразу же началась локализация провала. Эля переехала в другое место. Были извещены, отозваны и спрятаны все, кому грозила опасность. Вся агентура шанхайской резидентуры была законсервирована. У Бронина не было квалифицированного заместителя, и его арест означал прекращение деятельности резидентуры. Были, очевидно, прекращены и все мероприятия по созданию агентурной сети в Японии. По воспоминаниям Эли Брониной, несмотря на скудость обвинений и на то, что личность ее мужа так и не была установлена, его приговорили к 15 годам тюрьмы и отправили в Ханькоу (Ухань) в тюрьму, которая была известна особо тяжелыми условиями для заключенных.

Дальнейшая судьба Эли Брониной была удачной. В одну из темных, дождливых ночей ее доставили в порт. Здесь в потемках на руках по шатким мосткам два офицера подняли разведчицу на корабль, вскоре после этого вышедший в море в направлении Владивостока. Дальневосточная эпопея закончилась для француженки благополучно. В Москве она была определена в кадры Красной Армии и зачислена состоящей в распоряжении Разведупра (Приказ НКО по личному составу № 00562 от 22 июля 1936 года). В мае 1936-го за разведывательную работу в Китае она была награждена орденом «Красная Звезда» и ей было присвоено воинское звание лейтенант. Ее способности разведчицы, знание языков и шифровального дела были использованы еще раз во время гражданской войны в Испании. Во время разгрома кадров военной разведки приказом № 00217 от 24 июня 1938 года она была уволена в запас Красной Армии. Тогда из вооруженных сил изгоняли всех иностранцев, и разведчица не стала исключением.

А вот взгляд на те же события, но с другой стороны. В том же 1991-м, когда были опубликованы воспоминания Брониной, вышла книга воспоминаний разведчицы Айно Куусинен «Господь низвергает своих ангелов». Бывшая жена одного из коминтерновских руководителей Отто Куусинена, она работала в отделе международных связей Коминтерна. После двух лет работы в США по линии Коминтерна она решила перейти на работу в военную разведку. Разведупру всегда были нужны опытные работники, знающие языки. И Берзин, переговорив с Пятницким, предложил Айно работу в Разведупре и новый район деятельности – Японию. Путь туда лежал через Шанхай, и в этом городе она встретилась с Брониным и его женой. Вот как она сама описывает эту встречу:

«… Через несколько дней после моего приезда в отеле (отель „Палас“ в Шанхае) появилась молодая женщина, говорившая по-немецки. Она должна была отвезти меня к „шефу“. Мы поехали на такси во французскую часть города, остановились на бульваре Фона. Шеф представился как доктор Босх, женщина была радисткой, звали ее Элли.

Это был резидент, глава тайной спецслужбы СССР в Шанхае, ему подчинялись все советские агенты на Дальнем Востоке… Последнее время, сказал он, трудно связаться по радио с «Висбаденом», поэтому я должна терпеливо ждать, так как с «Мюнхеном» (Москвой) прямой связи нет. Мне показалось странным, что он так неосторожно и без особой надобности раскрыл мне кодовые названия. Босх допустил и вторую небрежность: когда он ненадолго вышел из комнаты, на столе, среди бумаг, я увидела его паспорт. Я быстро в него заглянула: он был выдан на имя латыша Абрамова…»

После ареста Бронина китайские и иностранные газеты много писали о поимке таинственного шпиона по фамилии Абрамов. Узнала об этом и Айно Куусинен.

Вот еще один отрывок из ее воспоминаний. «В ноябре 1935 года я прочитала в „Джапан таймс“, что в Шанхае арестован таинственный шпион по фамилии Абрамов (Элли, по-видимому, ареста избежала). Хотя причин, по которым меня отзывали, могло быть множество, я сразу подумала, что скорее всего это вызвано арестом Босха. Правда, я с октября 1934 года с ним не виделась, но могло стать известно что-нибудь меня компрометирующее. Босх был центром всей советской дальневосточной разведки, и вполне вероятно, что арест его вызвал в Москве беспокойство…

Конечно, арест резидента, знавшего всю китайскую сеть Разведупра и резидентуру «Рамзай», произвел сильное впечатление в Москве. Провал был громким, с многочисленными статьями в мировой прессе. Но в Москве не списывали резидента со счетов. Руководство разведки верило Бронину и, очевидно, не сомневалось, что он выдержит допросы и не выдаст того, что знал. Поэтому неудивительно, что его продолжали считать в строю. В ноябре 1935-го в РККА были введены персональные воинские звания, и в начале 1936-го началась переаттестация сотрудников Разведупра и присвоение им новых воинских званий. Приказом № 00324/п от 17 февраля 1936 года сидящему в китайской тюрьме разведчику было присвоено воинское звание «бригадный комиссар».

Москва делала все возможное, чтобы вытащить из тюремного застенка своего резидента. Было решено попробовать подкупить начальника тюрьмы в Ханькоу, где содержался Бронин. Для осуществления этого мероприятия выделялась значительная сумма в долларах и привлекались сотрудники обеих разведок, работавшие в Китае. Конечно, подобная операция могла проводиться только по специальному указанию высшего партийного руководства. Руководители обеих разведок не могли самостоятельно принимать решения по освобождению арестованных резидентов.

Организацией освобождения Вальдена (Бронина) руководил резидент ИНО в Шанхае Вартэ. Под этим именем выступал один из сотрудников политической разведки Эммануил Куцин, работавший под крышей вице-консула в Шанхае. На совещании в полпредстве, где разрабатывался план операции, присутствовали Муромцев, Косов, Иткин и корреспондент «Правды» Гартман. Под фамилией Косова выступал сотрудник ИНО Владимир Нейман. Он родился в Забайкалье в 1898 году, служил в царской армии и в 1920—1921 годах воевал в партизанских отрядах в Забайкалье и работал в разведывательном отделе Народно-революционной армии Дальневосточной Республики. С 1922 по 1927 год был на нелегальной разведывательной работе в Китае. Потом работа по линии контрразведки в Чите и Владивостоке. В начале 1930-х отзывается в Москву и назначается начальником отделения ИНО по Дальневосточному краю. После неудачной операции по освобождению Бронина и расконспирации его отзывают в Москву, а через некоторое время отправляют в заграничную командировку. В начале 1938 года снова отзывают в Москву, в феврале арестовывают и по приговору выездной сессии Военной коллегии Верховного суда СССР расстреливают в Хабаровске.

Абрам Гартман (Гутнер) работал в Разведупре. С февраля 1927 до июня 1928 года находился в Китае. После возвращения в Москву начал работать в газете «Правда» заместителем заведующего иностранного отдела. С января 1930 по май 1933 года он был корреспондентом газеты в Берлине, а с осени 1933 года – корреспондентом в Шанхае. Связи с сотрудниками Раведупра в Китае имел, информируя их о людях, которые могли быть полезными для разведывательной работы. Помогал также в изучении этих людей для их возможной вербовки. Никаких агентурных связей у него не было, и вербовкой агентуры он не занимался. Таковы были биографии некоторых участников совещания.

На совещании было решено выкупить резидента, предложив крупную сумму в валюте (несколько десятков тысяч долларов) начальнику тюрьмы. Для переговоров с ним Вартэ использовал своего агента «Наидиса», который находился в Китае на нелегальном положении. Муромцев и Косов, как работники Центросоюза, перевезли деньги на самолете из Шанхая в Ханькоу и вручили их «Наидису». Но он был выдан китайской полиции начальником тюрьмы и при передаче денег арестован. Это был один из немногих случаев, когда на продажного китайского чиновника крупная сумма в валюте не произвела впечатления. Попытка освобождения резидента сорвалась, и китайские газеты начали очередной скандал. Вартэ, Косов и Гартман были расконспирированы перед сотрудниками посольства и китайским обслуживающим персоналом, и их пришлось отозвать в Москву. Крупная сумма денег пропала, а китайская контрразведка, сопоставив прилет в Ханькоу двух советских работников с передачей денег, сделала соответствующие выводы. Таковы были итоги неудачной операции.

В Москве расследованием очередного провала советской разведки (провалились и военная, и политическая разведки) занялась Комиссия партийного Контроля при ЦК ВКП(б). Дипломаты жаловались на разведчиков, разведчики и их руководители оправдывались. Надо было разобраться, кто прав, кто виноват. Посол в Китае Дмитрий Богомолов отправил 30 августа 1935 года личное письмо заместителю наркома Борису Стомонякову. В письме он обращал внимание на отсутствие необходимой конспирации в работе сотрудников разведки, работавших в Китае под легальной «крышей». Посол имел в виду «юристов» (сотрудников Разведупра) и «профессоров» (сотрудников ИНО). У «юристов» дело обстояло плохо, у «профессоров» – не лучше. «Я сомневаюсь, чтобы работа этих товарищей была неизвестна почти всем нашим сотрудникам и большинству обслуживающего персонала», – писал он в письме. В этом письме он также давал свои рекомендации: «Но самое главное в том, что они расшифрованы, и если японцам понадобится, они в любой момент смогут воздать громкое дело, так как подстроить что-нибудь проваленным работникам вовсе не трудно. На основании этого я считаю необходимым перестроить всю работу „профессоров“ (сотрудников ИИО), законспирировать и снять проваленных работников (почти всех), а в первую очередь нужно снять т. Вартэ. Едва ли есть у нас хоть один сотрудник, который не знал бы о его работе».

Через месяц, 27 сентября, Богомолов сообщил Стомонякову о том, что он написал письмо наркому Литвинову, в котором предложил ограничить количество «профессоров» и «юристов» (сотрудников Разведупра) до одного в каждом посольстве и потребовать от них выполнять как следует легальную работу, а также запретить вербовать работников на месте из числа сотрудников полпредств и советских хозяйственных учреждений. По его мнению: «Если мы проведем эти мероприятия, то в значительной степени устраним возможность больших политических скандалов. Что касается наших работников в Китае, то нельзя забывать, что японцы были бы весьма заинтересованы в том, чтобы устроить большой скандал для нас именно здесь, в Китае». Он также предлагал, чтобы Полпреда ставили в известность «при командировании каждого товарища, имеющего параллельную работу». 15 ноября по поручению Стомонякова оба письма Богомолова были переданы члену КПК Матвею Шкирятову.

26 ноября бывший начальник ИНО, первый заместитель начальника Разведупра Артузов отправил секретарю ЦК ВКП(б) Ежову справку о виновности работников Разведупра и ИНО, обвиняемых Богомоловым в связи с провалом выкупа резидента Разведупра из Ханькоусской тюрьмы. Артузов оправдывал поведение Гартмана, а также необходимость поездки в Ханькоу Муромцева и Косова. В справке он также указывал, что Богомолов был в курсе всех мероприятий по освобождению, а поездка в Ханькоу проводилась с разрешения Полпреда. Оправдывал он и действия разведчиков ИНО: «Считаю, что товарищи чекисты, взявшиеся организовывать выкуп из тюрьмы своего товарища по разведке, резидента Разведупра, – поступили хорошо, так, как должны поступать большевики-подпольщики в отношении попавшего в беду товарища». При этом он скромно умалчивал о полной расконспирации (то есть непрофессионализме) работников ИНО в Шанхае. Отмечал он и ошибочность пересылки денег легальным путем при помощи аппарата Центросоюза, так как «совпадение провала выкупа с прилетом в Ханькоу работников Центросоюза было поставлено в связь и раструблено в газетах». Артузов писал: «Приговор суда – организатор выкупа присужден лишь к двум годам тюрьмы, и китайцы ни в чем не смогли скомпрометировать Советские учреждения в Китае, если не считать голословной газетной шумихи, которая обычно подымается по всякому текущему поводу. На этот раз пресса не могла привести ни одного факта, уличающего наши заграничные органы в нелегальщине, и ограничилась лишь раздуванием факта „случайного совпадения провала дела выкупа в Ханькоу с приездом советских служащих туда же“. В общем, жалобы Богомолова безосновательны, так как он все знал и не возражал, оскандалившиеся разведчики проявили добрые намерения, и не стоит раздувать досадный эпизод, обошедшийся без серьезных последствий.

Кончилась вся эта история тем, что КПК 11 декабря объявила строгий выговор Куцину и указала Нейману и Гартману на недопустимость нарушения правил конспирации в своей работе за границей. Под постановлением поставили подписи члены комиссии Куйбышев, Акулов, Ярославский. Разведчики и на этот раз переиграли дипломатов, отделавшись легким испугом. Но даже и эта легкая мера наказания не достигла цели. Член КПК Шкирятов разъяснил новому начальнику ИНО Абраму Слуцкому, «что делать отметку наложения взыскания на т. Куцина в его личной карточке не нужно». Гора родила мышь.

А какова судьба главного героя этой истории? После неудачной попытки освобождения он продолжал сидеть в тюрьме. В июле 1937-го началась японо-китайская война, скромно именуемая в Японии «инцидентом», продолжавшаяся до августа 1945-го. Отношения между двумя странами сразу же улучшились, появилась возможность вытащить из тюрьмы резидента, обменяв его на сына Чан Кайши, арестованного в Советском Союзе. 11 октября 1937 года был произведен обмен, и Бронин отправился в Алма-Ату по трассе «Зет», по которой перегонялась военная техника из Советского Союза в Китай. Тюремная эпопея закончилась для бригадного комиссара благополучно. Несмотря на разгул репрессий, он не только не был арестован, но его даже не выгнали из армии. Он работал в центральном аппарате Разведупра, а в 1940—1941 годах был старшим преподавателем по агентурной разведке Высшей спецшколы Генштаба. Во время войны был преподавателем Военной академии в Ташкенте и Москве. Беда пришла к нему в 1949-м, когда он был арестован и 14 октября 1950 года осужден Особым совещанием при МГБ на 10 лет лагерей. Просидел он в Омской области до 1955 года и в апреле был освобожден и реабилитирован. Потом работал в ИМЭМО Академии Наук научным сотрудником. Такая вот биография у шанхайского резидента.

Операция «Рамзай» 1936—1937 годы

К 1936 году организационный период в деятельности группы закончился. Члены группы стояли на своих местах. Каждый из них имел свои задачи и достаточно четко очерченный комплекс проблем, исследованием которых он занимался. Для Зорге это было германское посольство, в первую очередь консультации Дирксена и особенно Отта. Слово консультация здесь употребляется без кавычек потому, что та информация, которой советский разведчик снабжал посла и военного атташе, была абсолютно достоверной и правдивой. Никаких элементов дезинформации в ней не было и не могло быть. Зорге, зная, какие опытные дипломатические «зубры» старой школы сидят в германском МИДе, хорошо понимал, что любая «деза» в его информации в Берлин будет тут же раскрыта. Последствия этого предугадать было нетрудно: недоверие, подозрение и, как финал, жирный крест на использовании германского посольства и последующее разоблачение. Для Дирксена и Отта Зорге был первоклассным политическим аналитиком, который не только снабжал Берлин свежей, достоверной и часто секретной информацией о событиях в Японии, но и давал анализ сложившейся в стране ситуации. Для этого он использовал, в первую очередь, ценнейшую информацию, которую получал от Ходзуми Одзаки. Таким образом, информация из этого источника уходила не только в Москву, но и в Берлин. В столице рейха донесения Зорге, которые он писал за своего «друга» Отта, оценивались очень высоко, и их подлинное авторство не было тайной для высокопоставленных чиновников. Уровень информации Зорге и оперативность, с которой он поставлял информацию, делали его ценнейшим источником для Берлина. Никто из немецких дипломатов или разведчиков, которые, конечно, имелись в Японии, не обладал такими широкими и неофициальными связями в правящих кругах Японии. Способность Зорге четко и конкретно анализировать полученную информацию проявилась уже в 1936 году при оценке февральского путча, переговоров по антикоминтерновскому пакту и августовского совещания японского правительства, принявшего новую внешнеполитическую программу.