Дело ясное: все партии твердо знают, что никто, кроме стариков, голосовать не пойдет. А пожилым людям что нужно? Во-первых, надо пообещать повышение пенсии, а во-вторых, напомнить про времена молодости. Советские то есть.

В совокупности политологи окрестили это «левой риторикой».

Однако помилуйте! Где же вы найдете политика, хоть самого правого, хоть сверхконсервативного, хоть ультралиберального, который бы, находясь в здравом уме, заявлял, что выступает за нищенские пенсии и низкую заработную плату? Если предположение о том, что люди просто не должны умирать с голоду, уже делает вас левым, то наши правые и центристы - это уже не политики, а прямо-таки каннибалы. Собственно, некоторой части либеральной интеллигенции, а особенно экспертам и журналистам, подобные каннибальские настроения и вправду присущи, но это все-таки за пределами публичной политики находится.

Заявление о том, что в СССР далеко не все было безнадежно плохо, тоже вряд ли можно считать признаком левизны. Тем более что подобные заявления можно слышать и от единороссов, и даже от Владимира Путина, которые свергать капитализм отнюдь не собираются.

И тем не менее нельзя отрицать, что левая риторика и в самом деле начала использоваться в избирательной борьбе. В случае с Союзом правых сил все просто. Речь идет о вполне стандартной социальной демагогии, которую в принципе можно сочетать с любой идеологией, равно как и с отсутствием какой-либо идеологии вообще. Со «Справедливой Россией» ситуация немного иная. Ибо с каждым днем ее лидеры все больше склонны выступать в роли идеологов, претендующих на левую нишу политического спектра.

До недавнего времени, правда, Сергей Миронов и большая часть его соратников особого интереса к идеям левых не проявляли. Не кто иной, как спикер Совета Федерации проталкивал в своем ведомстве все антисоциальные законы, да и сам голосовал за них. Ни слова не сказал он против Федерального закона № 122, вызвавшего массовые протесты, не поддержал уличных демонстрантов, не выступил против Трудового кодекса и других законов, фактически отменяющих право на забастовку. А теперь, отправляясь в Ленинградскую область, все тот же государственный муж заявляет о солидарности с рабочими «Форда», которые вынуждены пресечь стачку из-за принятого его усилиями законодательства, и, выступая перед делегатами партийного съезда, отстаивает социалистические идеалы.

Объяснить подобные превращения, впрочем, несложно. Опросы общественного мнения говорят сами за себя. Общество сдвигается влево. И не только потому, что люди хотят повышения зарплат (а когда, интересно, они этого не хотели), но и потому, что капиталистические отношения вызывают все больший протест. Либералы начала 1990-х годов фундаментально ошиблись, когда думали, будто, когда вырастет новое поколение, которое сформируется уже в условиях рыночных отношений, оно полюбит капитализм. На самом деле капитализм безответно и издалека любили как раз оболваненные партийной пропагандой совграждане, искренне верившие, будто все, что им пишут в газете «Правда», есть по определению ложь. Пенсионеры-ветераны могут принимать капитализм или не принимать его, но они едины в том, что совершенно его не понимают. Другое дело - новое поколение, сформировавшееся за прошедшие 15 лет и продолжающее формироваться у нас на глазах. Чем больше оно сталкивается с реальными противоречиями капитализма, чем больше разбирается в них, тем более критически относится к происходящему. Левое движение порождается капиталистическим обществом, коллективным и личным опытом трудящихся, сталкивающихся с практикой «свободной экономики». А потому чем больше в России будет капитализма, тем больше будет и людей с левыми взглядами.

Но это неизбежное и закономерное полевение общества никак не отражается на уровне публичной политики. Надо сказать, что на этом уровне вообще никакие реальные жизненные процессы не отражаются. А потому обнаруживается вопиющий разрыв между тем, что происходит и обсуждается на выборах, и тем, чем живут люди.

Команда Миронова явно решила занять пустующую нишу. Слова о «труде и капитале», о «социалистических ценностях» и даже об «общественной собственности» зазвучали с трибун.

Трудно, конечно. Думаю, что ораторам требуется специальный курс занятий с идеологическими логопедами, чтобы научиться подобные термины без запинки выговаривать. Но все равно получается как-то натужно, неестественно. Играют плохо. Позы принимают неестественные. Да и фактурой не вышли…

Прямо хочется вслед за великим Станиславским закричать из зала: «Не верю!»

Невнятность и неубедительность приходится перекрывать радикализмом слов. Ах, вы все еще не верите, что мы левые?! Так мы какое-нибудь новое слово используем. «Контроль над крупным капиталом», «права труда», «народная собственность» (сказал бы кто-нибудь, что же это такое!).

Опять же перепутали люди конец с началом. В истории не раз бывало, когда народные заступники, революционные студенты, боевые профсоюзные лидеры понемногу утрачивали свой задор, теряли связь с массами, превращаясь в тупых администраторов и сытых буржуа. Но чтобы наоборот - такого не бывает.

Сочетание бюрократической респектабельности с революционной риторикой выглядит ужасно забавно, но нельзя отрицать, что люди стараются. Радикальные лозунги в устах высокопоставленных чиновников и борющихся с ожирением бизнесменов вряд ли кого-то вдохновят, но зато никого и не испугают. Ведь все прекрасно понимают, что это всего лишь слова, лозунги, избирательные технологии. Все понарошку, а потому - все можно. Это на настоящей войне нельзя рыцарскую конницу отправить в атаку вместе с танками. А если солдатики оловянные, любая комбинация возможна.

Дети так играют в школьной самодеятельности. Шпаги картонные, усы намалеванные.

Чтобы убедительно пропагандировать левую программу, нужна самая малость - надо самим быть левыми. Надо участвовать в повседневной работе тех же профсоюзов, надо быть частью социального движения, ежедневно отстаивающего сохранившиеся еще права на жилье или на доступный общественный транспорт. Надо, в конце концов, читать книги, а не только шпаргалки с заготовками к предвыборной речи.

Левое движение может быть создано только снизу, самими людьми, которые в нем заинтересованы, а не чиновниками, пытающимися объяснить свое отличие от других таких же чиновников.

Гражданское общество не там появляется, где есть несколько разных поссорившихся между собой организаций, а там, где эти общественные организации создаются самими гражданами для защиты своих интересов.

В этом плане, пожалуй, «Единая Россия» у нас ближе всего к понятию гражданского общества. Зря ее представители обижаются, когда их называют «партией чиновников». Да, чиновники свое гражданское объединение создали. В некотором смысле даже снизу. Сами радостно и добровольно записывались!

У остальных пока плохо получается.

Что же поделать, если такое у нас «гражданское общество»…

МАРТ 2007-ГО И МАРТ 1917-ГО

Прошедший 3 марта в Петербурге «Марш несогласных» оказался первым по-настоящему значимым успехом либеральной оппозиции за всё время её существования. И не только потому, что на него вышло более трех тысяч человек. Изменилась, если можно так выразиться, социальная энергетика протеста.

Стратегия, проводимая Объединенным гражданским фронтом Гарри Каспарова на протяжении уже по меньшей мере полутора лет, состояла в том, чтобы укрепить либеральную оппозицию союзом с социальными движениями. И в данном случае не важно, что цели и идеалы одних прямо противоположны целям и идеалам других. Действующая власть сама помогает снять это противоречие. Она вызывает раздражение, усиливает социальные конфликты, одновременно лишая людей возможности эффективно защищать свои права в рамках существующей политической системы. Либералы, вытесненные на улицу, выглядят всё более радикально, а народ, возмущенный ростом цен на жилье, транспорт и связь, уже не сильно задумывается о том, что ненавистное правительство четко выполняет экономическую программу всё тех же либералов. Чем выше градус общей ненависти к властям, тем больше оснований для единства.

Питерский «Марш несогласных» был в первую очередь протестом против городских властей и против проводимой на федеральном уровне «политики реформ». Близкие к правящим кругам издания могут сколько угодно (и справедливо) повторять, что Каспаров и Касьянов спекулируют на социальном недовольстве, не имеющем ничего общего с их собственными программами и лозунгами. Но факт остается фактом: недовольным не осталось в Питере другого пути, как выйти в одних рядах с ОГФ, «Другой Россией» и прочими организациями либеральной оппозиции.

Поскольку же власти не собираются менять проводимую политику в социальной сфере, то смычка между социальными движениями и либералами будет только крепнуть. Усиливающееся недовольство ведет к политизации населения. Либеральные оппозиционеры оказываются единственными, кто может предложить социальным движениям ресурсы, информационную и юридическую поддержку. У левых ничего этого нет. И сколько бы левые ни доказывали, что сила социальных движений в их независимости, активисты и лидеры этих движений прагматически выбирают сотрудничество с теми, кто может хотя бы создать видимость эффективного протеста.

Даже лидеры свободных профсоюзов Петербурга, с большим опасением относящиеся к любым попыткам втянуть их в чужую политическую игру, после «Марша несогласных» заговорили о том, что рабочее движение должно массово участвовать в подобных акциях. Под своими лозунгами, самостоятельными колоннами, но всё же участвовать. А если к пенсионерам и небольшим группам радикальной - правой и левой - молодежи примкнут рабочие «Форда» или докеры, это будет уже совсем другой марш.

Складывающаяся ситуация тактически вызывает в памяти расклад, приведший к Февральской революции. Благо юбилей этого события отмечается в эти же дни. Тогда, ранней весной 1917 года либеральная оппозиция, собиравшаяся не столько менять жизнь в стране, сколько заменить неугодных ей царских чиновников такими же чиновниками из собственных рядов, сумела опереться на массовый протест людей, не разделявших ни целей, ни взглядов этой оппозиции. И опереться, как казалось на первых порах, очень успешно: место царя и его окружения заняли либералы. Правда, не надолго.

Впрочем, сходство с ситуацией 90-летней давности на этом и ограничивается. Начиная с того, что деятели Февраля 1917 года были несравненно более серьезными и ответственными политиками, чем те, кто сегодня руководит ОГФ, не говоря уже о «Другой России». А с другой стороны, гражданское общество (несмотря на безграмотность большинства населения) было, по крайней мере в городах, несравненно более зрелым. Куда более сильным, организованным и опытным было и рабочее движение. Иными словами, негативная часть истории в значительной мере совпадает, а вот позитивная, пока не очень.

Строго говоря, именно это и дает либеральной оппозиции основание для оптимизма. Есть шанс устроить второй Февраль, который не закончится вторым Октябрем. Но проблема в том, что если под Октябрем понимать не взятие власти рабочими и крестьянами, а ликвидацию институтов буржуазной демократии, то новый, буржуазный «Октябрь» наступит уже в «Феврале». Власть надо не только брать, но и удерживать. А нынешние оппоненты Путина по своим политическим качествам явно не похожи на людей, способных удерживать власть демократическими методами. Поскольку, в отличие от питерских бюрократов, не умеют они и выстраивать более или менее устойчивую «вертикаль власти», позволяющую поддерживать контроль над обществом без жестоких репрессий, то перспектива получается не слишком радостная.

С другой стороны, природа социального недовольства сегодня такова, что смена власти сама по себе ничего не решит, она лишь стимулирует новые протесты. Если бы начатые реформы можно было просто притормозить или заморозить, это давало бы шанс новой власти погасить массовый протест, не отказываясь от общей ориентации своей экономической политики. Но слишком далеко всё зашло. Сейчас, для того, чтобы удовлетворить недовольное большинство, нужно будет уже не только остановить начатые меры, но и повернуть их вспять. Причем зачастую возврат к старой, до 2005 года существовавшей ситуации невозможен, а потому требуются более радикальные меры.

Такой радикализм не просто не совпадает с направлением мысли и интересами оппозиционных либералов, но и непосредственно направлен против них. В этом случае нынешние союзники неизбежно столкнутся лбами после первой же победы. Причем далеко не очевидно, что лишенные политического опыта и организации социальные движения возьмут верх.

Впрочем, все эти сценарии исходят из одного, весьма спорного, допущения. А именно, что оппозиция, даже наращивая масштаб своей социальной поддержки, сможет одолеть власть. В конце концов, уровень общественного сопротивления ещё достаточно низок, а бюрократия достаточно сильна, чтобы просто игнорировать разные «Марши несогласных», даже если число их участников в ближайшее время удвоится и утроится.

Однако подобное спокойствие гарантировано лишь до тех пор, пока власть едина. Как известно, революции начинаются с кризиса верхов.

Если в процессе работы над сохранением преемственности в 2008 году, высшие чиновники переругаются между собой, возможны самые непредсказуемые и драматичные варианты. И сценарии, описанные в данной статье, будут далеко не единственно возможными…

Cпециально для «Евразийского Дома»

МАЛО ПАРТИЙ, ВСЕ ПЛОХИЕ И ОДИНАКОВЫЕ

Избирательное законодательство в очередной раз переписали. За последние четыре года это делали уже 16 раз. Не нужно быть политологом или экспертом по выборам, чтобы заподозрить: если одно и то же переделывают снова и снова, значит, не получается.

Если прибавить к избирательной реформе еще и отмену выборов губернатора, а также изменение законодательства о политических партиях и их перерегистрацию, то возникнет весьма впечатляющая картина.

Цели политической реформы давно и достаточно точно определены. Надо, чтобы в стране было несколько крупных, идеологических партий.

Кстати, кому и зачем это надо?

Вопрос, казалось бы, нелепый, но все же заслуживающий того, чтобы его задать. Ведь если отказаться от принципа «самоочевидности» и начать обдумывать ответ, многое становится на свои места.

Итак, кому нужно сокращение числа партий? Вроде бы избирателям. Не будут путаться, голоса зазря пропадать не станут. Но почему-то за 17 лет многопартийности у нас в стране так и не возникло народного движения с требованием уменьшить количество избирательных списков. Опросы общественного мнения отнюдь не фиксируют озабоченности граждан засильем мелких партийных структур (что, например, можно было обнаружить в Италии конца 1970-х годов). Короче, населению на это глубоко наплевать.

На самом деле, сколько бы ни было партий зарегистрировано, реально участвуют в общенациональной политической жизни 3-4 из них, в самом крайнем случае 6-7 группировок. Причем это относится к России конца 1990-х годов ничуть не меньше, чем к Западной Европе. На протяжении всех последних лет реальных партий у нас больше не стало. Все те же КПРФ, «Яблоко», СПС, ЛДПР, а вдобавок к ним еще «партия власти», выступающая под разными именами («Выбор России», «Наш дом - Россия», «Единство», «Единая Россия»).

Ну и непременная «партия на одни выборы», создающаяся при участии той же правящей бюрократии, но ее неудовлетворенной жизнью части: «Отечество» в 1999 году, «Родина» в 2003 году и «Справедливая Россия» в 2007. В итоге все время получаем максимум 6 партий, как и во многих западных странах. Отдельные депутаты и мелкие группы, которые прорываются в парламенты 1-3 депутатами, самостоятельной роли в системе не играют, зато расширяют спектр дискуссии.

При предельно простой регистрации партий и достаточно мягком законодательстве о выборах западноевропейские политические системы отнюдь не страдают от избыточного плюрализма. Широкое представительство мелких партий сегодня характерно только для Дании и Голландии. Однако показательно, что небольшие партии, раз прорвавшись в палату депутатов, либо исчезают оттуда, либо начинают быстро расти, как, например, экс-маоистская Социалистическая партия Голландии, которая теперь является одной из крупнейших в стране.

Единственный пример, когда избиратели действительно жаловались на засилье «мелкоты» в законодательном собрании, это Италия 1970-х годов. Но вызвано это было отнюдь не эстетическими соображениями, а политикой коалиций, которая была типична для того времени.

При крайне фрагментированном парламенте господствующие христианские демократы, которым всегда недоставало нескольких голосов, принуждены были каждый раз идти на сделку с той или иной небольшой группой. В итоге партии, поддержанные ничтожным числом избирателей, получали министерские портфели и реальную возможность диктовать свои условия более сильным партнерам и обществу в целом.

Тогда как компартия Италии, за которую даже в сравнительно неудачные для нее годы отдавал свои голоса каждый третий итальянец, неизменно оставалась за бортом правительства.

Больше всего от этой системы выигрывали социалисты.

На федеральном уровне они входили в коалицию с правыми, а в муниципалитетах смотрели, у кого больше голосов и присоединялись к победителю. В итоге они, имея около 10% поддержки избирателей, были представлены во всех структурах власти, на всех уровнях. А заодно и завоевали репутацию самой коррумпированной партии.

В России подобные расклады невозможны, поскольку исполнительная власть у нас либо назначается, либо избирается напрямую. Иными словами, не только правительство и президент, но и мэры в нашем государстве, по большому счету, не зависят от партий, тем более - от их случайных и конъюнктурных коалиций.

Пятипроцентный барьер, введенный у нас по немецкому образцу, прекрасно выполнял свою задачу по отбраковке мелких политических организаций. Но он же и стимулировал организационный рост партий, имеющих реальную перспективу развития.

Однако, несмотря на это, никакого развития политической системы мы не заметили. Ни роста авторитета политических партий, ни укрепления их влияния в обществе, ни даже активного их участия в общественных дискуссиях. Ничего или почти ничего. Скорее наоборот: происходит постепенная эрозия влияния всех традиционных организаций.

Они медленно умирают. Исключением являются, конечно, «Единая Россия» и «Справедливая Россия». Но все же понимают, что секрет влияния «Единой России» - в ее связи с действующей исполнительной властью. Вот пройдет 2008 год, появится новый президент, тогда и увидим, чего стоит «ЕдРо» в качестве самостоятельной политической организации. Что же до «Справедливой России», то это даже и не партия вообще, а политтехнологический проект, слепленный под нынешние думские выборы.

Идеологи власти, наблюдая все это безобразие, справедливо констатировали, что партии у нас плохие, неавторитетные. А уже исходя из этого сделали вывод, что их вдобавок еще слишком много. Помните советский анекдот про однопартийную систему: две партии мы бы не прокормили. Авторы избирательных законов следуют примерно той же логике. Зачем возиться с мелкими организациями, если даже крупные на самом деле никого не представляют?

Только методы лечения, предпринятого думскими законодателями и разработанного экспертно-идеологическим аппаратом власти, совершенно никуда не годятся. Слабость и отсутствие авторитета партий связана с отсутствием связей между ними и обществом. В Думе почему-то считают, что если административного контроля над партиями будет больше, количество препятствий на пути их деятельности увеличится, а сами они окончательно превратятся в дорогостоящие и громоздкие избирательные машины, их авторитет в народе и связь с обществом резко повысятся. Немного странная логика.

На самом деле главная причина слабости партий лежит в слабости и малозначительности представительной власти вообще. Итальянские партии 1970-х при всей их коррумпированности все же были способны влиять на политику правительства. Потому, кстати, и вопрос о реформе избирательной системы бурно обсуждался всей страной. У нас же, даже выбирая депутатов Государственной думы, мы испытываем иллюзии, будто на что-то серьезно влияем.

И не надо ссылаться в оправдание на подавляющее большинство думских единороссов. Мол, они превратили Думу в придаток правительства. А разве раньше, после выборов 1995 и 1999 года, когда было в парламенте «оппозиционное» большинство, или потом, когда явного большинства ни у кого не было, Дума была самостоятельным, влиятельным и авторитетным органом? И разве президент и правительство не были способны, невзирая на вопли истошные депутатов, творить все, что им заблагорассудится?

Сильная система парламентских партий в государстве с беспомощным парламентом просто не могла сложиться. А партии, опирающиеся на низы общества, выражающие его повседневные требования, не могли развиться в стране, где не было устойчивых социальных отношений: в период экономической смуты большинство граждан просто не осознавало собственные интересы, не могло их сформулировать.

Другое дело сегодня, когда 8 лет относительной стабильности и экономического роста позволили населению как-то наладить жизнь. И, как следствие, осознать свои интересы. Забастовки недавнего времени, рост свободных профсоюзов - типичные признаки того, что социальная структура кое-как заработала.

Однако на политическом уровне эти перемены так просто не отражаются. Социальная самоорганизация может быть более или менее стихийной, ограничиваясь локальными объединениями. Для политики требуется организация, по возможности общенациональная. А для этого нужны, во-первых, деньги, а во-вторых, благоприятные административные условия.

Новое законодательство таких условий не только не создает, но, напротив, создает всевозможные препятствия на пути любой попытки формирования политической организации снизу. Ведь большие организации вырастают из маленьких (если только их не формируют «сверху», искусственно). А маленьким организациям в новой политической системе места нет.

Вот тут-то мы и подходим к ответу на нелепые вопросы, заданные в начале статьи. Неверный ответ состоит в том, что «Единая Россия» придумала законы для охраны своей политической монополии. Эти законы не помешали появлению «Справедливой России», не предотвратили яростного столкновения группировок на мартовских региональных выборах, не отменили конфликта интересов внутри бюрократии.

Но дело в том, что все борющиеся силы равно далеки от населения, которое все чаще отвечает на их агитацию, уклоняясь от участия в выборах. Правильный ответ состоит в том, что нынешние законы отражают коллективный эгоизм всего нынешнего «политического класса»: они выгодны всем основным участникам процесса, равно заинтересованным, чтобы не допустить новичков.

Ведь эти новички могут оказаться не просто энергичнее и злее. Они могут предложить другой тип политики. А если население действительно заинтересуется политической жизнью, то крупных перемен и потрясений в стране не избежать. Умные люди в официальных кабинетах это понимают. Пусть уж лучше все остается по-старому!

СПС - ЗАТРАТНАЯ ПАРТИЯ

Известный политик и политолог, автор нашумевшего доклада о коррупции в политических партиях «Штормовое предупреждение» оценивает итоги выборов для «Союза Правых Сил».

СПС дал в Самаре, ещё кое-где, неплохой для них результат. Может, пройдут и в Московскую областную Думу. Но при этом говорить, что стратегия СПС срабатывает с полной уверенностью нельзя. Этих точечных прорывов, которые даются огромными затратами ресурсов и усилий, может оказаться в федеральном масштабе недостаточно для того, чтобы перейти семипроцентный барьер.

Если так работать в масштабах страны, как работали они в Самаре, то никаких бюджетов не хватит. Там были набраны политтехнологи очень дорогие и наглые, которые проводили очень масштабную и интенсивную кампанию. Это совершенно немыслимые затраты, непропорциональные результату. Потому что если вы делаете такие затраты в расчете на 40 процентов голосов, это одно. Когда вы делаете такие же затраты максимум на семь процентов, то это совсем другое.

Скорее всего, в СПС опять деньги попилили, несомненно, это не обсуждается. У меня впечатление, что СПС в ряде регионов занял второе или третье место по затратам, это что-то совершенно безумное. Это одна из самых затратных партий. У них такое было на всех выборах, но на этих региональных масштабы просто зашкаливают.

ВЫБОРЫ ЗАКОНЧЕНЫ, ЗАБУДЬТЕ!

Интерес политических комментаторов к региональным выборам 11 марта можно сравнить только с безразличием населения к этому событию. Ещё до голосования эксперты проводили многочисленные круглые столы, публиковали прогнозы и аналитические обзоры, называя избрание депутатов в четырнадцати российских областях не иначе как «праймериз» к Думским выборам 2007 года.

Оно, возможно, так и есть. Только населению что «праймериз», что сама Государственная Дума совершенно не интересны. Политические элиты и обслуживающие их технологи не могут этого не видеть. Но, с другой стороны, причем здесь население? Выборы же не для него проводятся, а для депутатов.

Итак, голосование состоялось, можно подводить итоги. Надо признать, что итоги оказались одновременно предсказуемыми и неожиданными. Предсказуемыми, в том смысле, что «Единая Россия» заняла первое место по стране, а «Справедливая Россия» закрепила за собой роль второй по значению партии. Неожиданными, постольку поскольку различия результатов между регионами оказались так велики, что делать на основе голосования 11 марта сколько-нибудь убедительный прогноз на парламентские выборы совершенно бессмысленно. Можно сказать, что «праймериз» сорвались.

Хотя подобный разброс предсказывали почти все аналитики, его масштабы превзошли все ожидания. В Ставрополье «Единая Россия» неожиданно уступила «Справедливой России», причем с разрывом в 10%. Да и содержание первого места ЕР в разных регионах разное. От 33-37 процентов в западных областях до почти половины голосов в Подмосковье и подавляющего большинства в Сибири. «Справедливая Россия» может гордиться победой на Ставрополье и внушительным вторым местом в Петербурге, зато в Омске она вообще не прошла в местное законодательное собрание. С КПРФ та же история. В некоторых регионах партия не смогла преодолеть 7-процентный барьер, зато в других вышла на второе место. Наконец, Союз правых сил, вложивший в нынешние выборы огромные деньги, добился впечатляющего успеха в Самаре, почти прорвался в Московскую областную Думу, но явно не смог продемонстрировать результата, который был бы значим в общероссийском масштабе. Показательно, что на этих выборах кандидаты СПС ни слова не говорили о своей политической программе, не упоминали о либеральных ценностях, зато обещали повысить пенсии и ругали «единороссов». Повсеместно потерпело крушение «Яблоко», но не надо забывать, что их сняли с выборов в том единственном регионе, где они могли преуспеть - в Петербурге. Ещё одна маленькая загадка, ответа на которую может и не последовать. В Самарский губернский парламент прошли «Зеленые». Из 14 регионов выставили кандидатов только в одном, и сразу добились успеха. Тенденция или случайность?

Явка избирателей была низкой, но, вопреки прогнозам, не катастрофически низкой. Правда, возникает подозрение, что избирательные комиссии немного «подкручивали» численность граждан, явившихся к урнам. И нетрудно догадаться, кому отдают предпочтение «мертвые души». По странному совпадению, в регионах с более высокой явкой выше и процент голосов за «Единую Россию». Хотя тот же феномен можно объяснить не фальсификацией, а обывательским рефлексом: придти к урне по призыву начальства и проголосовать в соответствии с его указаниями.

Результаты выборов дают основание всем основным партиям заявить об успехе. И «Единая Россия», и «Справедливая Россия», и КПРФ, и даже СПС будут ссылаться на регионы, где у них получилось хорошо, стараясь вытеснить из памяти примеры того, как они провалились. Однако если вообще можно делать какие-либо выводы, то можно констатировать, что серьезные проблемы появились у «Единой России» и у КПРФ. «Партия власти» теперь уже не имеет того монопольного положения, которое было у неё год или два назад. И хотя в политическом смысле её основные конкуренты не предлагают никакой серьезной альтернативы (риторика не в счет), то в смысле арифметическом ситуация изменилась радикально. Что касается КПРФ, то успех в отдельных областях не отменяет общей динамики упадка, а наоборот её подчеркивает. Традиционно лояльный электорат партии позволяет ей добиваться более высоких результатов на местных выборах, где явка ниже. Голосование в Государственную Думу обычно приводит к снижению результатов КПРФ примерно на треть, порой наполовину. А это значит, что партия оказывается где-то на грани рокового 7-процентного барьера.

В Сибири, где партия удерживает второе место, плотность населения меньше, чем в европейской России, где наблюдается спад. К тому же сибирские организации КПРФ не слишком сильно оглядываются на московское руководство, добиваясь успеха не благодаря, а вопреки его политике.

Похоже, что на этой неделе пить шампанское с полным удовлетворением могут лишь политтехнологи «Справедливой России». Но возможно, что и они рано радуются…

Cпециально для «Евразийского Дома»

БЕРЕГИСЬ, АВТОМОБИЛЬ!

Когда мэр Лондона Кен Ливингстон предложил своим экономистам разработать систему, при которой въезд автомобилей в центр города станет платным, его сотрудники решили, что их шеф сошел с ума.

Алан Фриман, один из ведущих экспертов администрации Лондона рассказывал мне, что не верил в успех до последнего дня. В конце концов, дело не только в том, насколько технически удачно будет применена система.

В городе машинами пользуется изрядное число жителей, они будут недовольны. Значит, в политическом смысле это авантюра, подрывающая популярность правителя британской столицы. К тому же Ливингстона и без того многие не любят.

Даже из собственной лейбористской партии его один раз уже исключали - за чрезмерно радикальные высказывания. Вся большая пресса принялась разоблачать инициативу мэра, журналисты над ним откровенно насмехались. Тем не менее Ливингстон со свойственным ему упрямством стоял на своем. Плата за въезд в центр была введена.

«К концу второго дня, - рассказывает Фриман, - мы поняли: это победа. Пробки сократились в значительно большем масштабе, чем число машин, въезжающих в центр. Автобусы начали двигаться быстрее. «Перехватывающие» автостоянки на границах центра оказались удобными. Объездные маршруты были вполне удачно разработаны и понравились водителям. Выяснилось, что при таких условиях автомобилисты в большинстве своем довольны и готовы платить».

В основе планов Ливингстона лежал простой математический расчет. При снижении числа автомобилей, скажем, на 10-15% общая скорость движения возрастает, а время стояния в пробках сокращается примерно на 25-30%. В дальнейшем плата за въезд в центр города, первоначально составлявшая 5 фунтов, повысилась, зато люди, постоянно вынужденные ездить в центр на своей машине, получили возможность покупать «абонемент». В общем, тот же принцип, что и при покупке проездного в метро: чем чаще пользуешься, тем дешевле тебе это обходится.

По собственному опыту могу сказать, что ситуация с транспортом в Лондоне действительно стала лучше. В прежние времена, приезжая в английскую столицу, я практически не пользовался там автобусами. Проще было ходить пешком. Но прошлым летом все было по-другому. За время пребывания в городе мне удалось освоить несколько автобусных маршрутов, которые оказались удобнее поездок на метро. Да и цены билетов, ранее казавшиеся запредельными, теперь производили не такое угнетающее впечатление. Тут, правда, заслуги Ливингстона нет: в Лондоне транспорт не дешевеет (в отличие от времен его первой администрации в 1980-е годы, когда ему на несколько месяцев удалось понизить стоимость билетов). Просто на континенте, включая нашу родную Москву, цена билетов неуклонно растет, приближаясь к считавшемуся ранее скандально высоким английскому уровню.

Надо сказать, что борьба с транспортными пробками оказалась одной из немногих бесспорных побед Ливингстона на посту мэра. На это уходит изрядная часть бюджета и времени столичной администрации, но плоды все-таки видны. Тем более что город трудный. Улицы, считавшиеся в XVIII веке самыми широкими в Европе, с тех пор не расширялись. Система транспортных связей между районами крайне запутанная, складывавшаяся стихийно на протяжении полутора столетий. Метро, которое начали строить еще при королеве Виктории (там когда-то ходили паровозы!), давно уже не является предметом зависти других европейских городов. Оно безнадежно устарело. Приватизация автобусных компаний и частичная приватизация метро, против которой дружно выступали и мэр, и подавляющее большинство горожан, создала новые проблемы, поскольку у новых собственников нет ни денег, ни интереса, чтобы заниматься долгосрочными программами модернизации и развития.