38

В давние времена жил микадо — микадо Сэйин по прозванию. Августейшую дочь его звали Такаико. Принцесса эта скончалась, и в ночь похорон кавалер, живший рядом со дворцом, взглянуть собираясь на них, с дамой вместе — в ее экипаж усевшись — сюда подъехал. Долго он пробыл, а похоронная процессия все не выходила. Вздыхая, готов был он уже прекратить ожидание, и здесь, в этот миг, известный повсюду как любовный игрец, Минамото Итару, который явился также сюда посмотреть и, экипаж кавалера приняв за дамский, к нему приблизился и всячески старался игру начать, — в миг этот Итару, светлячка поймав, его бросил к ним в экипаж.

Сидевшая там дама, опасаясь, как бы при свете светлячка ее не увидали, его потушила. А сидевший с ней кавалер:

«Процессия выйдет — и всё на свете этом для принцессы окончится: ведь свет погас… Ты слушай плач: неужли годы уж все для ней прошли?»

А Итару в ответ:

«Да, в самом деле, слышу, как жалобно рыдают… Но то, что свет погас — вот этого уж я не знаю, право».[43]

Так он ответил. Для стихотворения первого в свете любовного игреца это было поистине обыкновенно.

VII

39

В давние времена юноша один влюбился в женщину, дурного ничего собой не представлявшую. Родитель деспот был у него и, опасаясь, что их любовь придет к завершению своему, эту женщину собрался изгнать из дома.[44] Решил он так, но все же пока еще не изгонял. А тот ведь сыном был, — влияния не имел еще и остановить его не мог. Дама также — как звания низкого — сил не имела для борьбы.

И вот за это время любовь их становилась все сильней, сильней…

Как вдруг родитель эту женщину изгнал из дома. Кавалер кровавые лил слезы, но помешать не мог.

Увели ее, и дама тем, кто шел назад[45] —

«Если он спросит: доколе вы проводили меня,— до „реки“ неустанных в разлуке „слез“ — вы ответьте ему!»

А кавалер — в слезах весь — так сложил:

«Если отвращенье,— кому же будет трудно расстаться с кем-нибудь? Для меня же пуще печаль теперь, чем раньше…»

Так сложил он и впал в беспамятство, — родитель же не знал, что делать. Решал он, полагая, что дело здесь в простом; он думал, что таким оно быть не могло, но так как тот на самом деле чувств лишился, в смятении, стал давать различные обеты.

Сегодня в сумерки лишился чувств тот, и на другой лишь только день, в час пса, наконец, в себя пришел.

В старину вот как любили молодые люди, а нынешние старцы — как раз так, что ль, поступают?

40

В давние времена жили две дамы — родные сестры. Одна имела мужа из звания низкого, и бедного, другая — благородного, и с состоянием. Вот та, что имела мужа незнатного, в последних числах декабря,[46] одежды вымыв верхние, сама сушить их на шесте развешивала. Желание большое было у ней, но непривычна к столь низкому труду она была и, платье надевая на шест сушить, в плечах его порвала. Не зная, что делать, только плакала и плакала она.[47]

И вот тот благородный кавалер, услышав это и сочувствием сильным к ней проникшись, послал ей то, что бросилось в глаза в миг тот первым — прекрасную одежду особ шестого ранга[48] и при этом —

«Когда фиалок цвет густой темнеет, на поле всем вдали, растений разных глазу — не отличить!»[49]

Смысл здесь, по-видимому, тот же, что и в стихотворении: «На равнине Мусаси».[50]

VIII

41

В давние времена кавалер, зная и зная, что дама та играет в любовь, все ж сблизился с нею. И, несмотря ни на что, приятной ему была она. Часто ходил к ней он, и все же беспокоился сильно; однако перестать ходить не в силах был; и так однажды дня два иль три — помехи были — к ней не пошел он; и тут ей так он:

«Даже след мой, след от моих посещений,— все тот же, что был… А чьей уж тропою стал он теперь?»

Так сложил он из подозрений к ней.

42

В давние времена жил принц, принц Кая по имени. Принц этот, пристрастный к дамам, к ним относился у себя при дворе с благосклонностью особой.

Была одна средь них очень красива, и не давала прохода ей молодежь. «У ней — лишь я один!» — так думал один из них; другой же, узнав об этом, письмо ей посылая, модель кукушки изготовил и…

«Селений, в которых поешь ты, кукушка, так много! Сторонюсь от тебя я, хоть и люблю…»

Так сказал он. Дама ж эта, ему желая угодить:

«Кукушка та, лишь о которой сложилось имя так, сегодня утром плачет… Ведь в стольких хижинах от ней так сторонятся люди!»

Время было — месяц май. И кавалер в ответ:

«Во многих хижинах… и все же — кукушке этой верю! Вот если б только голос не смолк ее в селеньи, где я живу…»

43

В давние времена жил кавалер. В провинцию назначенному другу проводы желая устроить, он позвал его к себе. Близким человеком был тот, и кавалер жену свою заставил чарки подносить, а в подарок одежду женскую решил отдать.

И вот кавалер-хозяин, стихи сложив, жене дал прикрепить к одежде той у места поясницы:[51]

«Для тебя, о, уходящий друг, с себя я сняла одежду — скорбь! И без них я даже теперь останусь».[52]

44

В давние времена жил кавалер. Нежно любимая дочь одного человека — как бы перемолвиться хоть словом с этим кавалером — все помышляла. Высказать все это трудно было, верно, ей, и заболела она. Уж при смерти сказала: «Вот, как я думала» — и, услыхав отец про это, весь в слезах кавалеру все передал, и тот в смятении прибежал, но девушка уж умерла. В тоске, унынии захирел он.

Время было — конец июня, были дни жары ужасной. Вечером играла музыка,[53] а ночью слегка повеял прохладный ветерок. Светлячки высоко взлетали вверх. И кавалер тот лежал, на них смотря:

«Светляк летающий! Ты доберешься до неба самого, — скажи ты гусям диким там, что здесь осенний ветер веет». «Сумерками дня летнего, который не хочет так темнеть, с тоскою гляжу я, и невольно грустно мне…»

45

В давние времена кавалер имел очень хорошего друга. Думали оба они, что ни на миг друг от друга не отойдут, но уезжал тот в провинцию,[54] и с горестью сильной расстались они. Месяцы шли, и в письме, присланном другом: «Как грустно! С тобою не видимся мы; время проходит… уж не забыл ли меня? в отчаяньи ужасном я помышляю… сердца ведь людей в этом мире: с глаз лишь долой — сейчас и забвение».

Так он писал, и в ответ кавалер:

«С глаз долой — говоришь? Так не кажется мне… Ни минуты одной, чтоб забыл я тебя,— облик твой предо мной».

46

В давние времена у кавалера была дама, о которой нежно он помышлял: «Ах, как бы!..», но, однако, дама, про кавалера слыша, что он ветрен, все более бесчувственною становилась и ему сложила:

«Говорят, что много рук, что зацепляют у большой нус'а.[55] Люблю тебя и все же не верю я тебе».

А кавалер в ответ:

«Нуса большая… слава такая создалась… Ведь и струй течение в конце концов находит себе, как говорят, порог…»

47

В давние времена жил кавалер. В виду имея устроить проводы другу, он ждал его, но тот не приходил, и кавалер:

«Теперь я знаю, что такое горечь! Теперь без промедленья туда, где ждут меня, ходить я буду!»

48

В давние времена жил кавалер. Сестра его младая была красива очень, и он, наблюдая ее играющую на кото[56] —

«Юность и свежесть,— корень на вид так благороден! В мыслях: кому же придется травку младую связать…»[57]

А она в ответ:

«Травке младой, зачем эти слова, необычные столь? Ведь открытым таким тебя считала она…»

49

В давние времена жил кавалер. Ревнуя сам ревнующую его даму, он —

«Пусть возможно нагромоздить раз десять яиц десятки,— можно ль верить сердцу женщины?»

проговорил, а та —

«Пусть будет, что росинки утра останутся и днем… Но кто ж будет верить мужчины чувствам?»

И кавалер снова —

«Пусть возможно, что вишен цветы, хоть ветер и дует, не осыплются с прошлого года,— увы, трудно верить женскому сердцу!»

А дама снова в ответ —

«Еще безнадежней, чем цифры писать на текущей воде, любить человека, что не любит тебя!»

Эта дама и кавалер, что так состязались друг с другом в сравненьях неверности, были, верно, в тайной связи.

50

В давние времена кавалер при виде того, как один человек в саду перед домом хризантемы сажает, сказал:

«Посадить — посадишь, но осени не будет,— и не зацветут они. Цветы и опадут, но корни, они засохнут ли?»[58]

51

В давние времена жил кавалер. От одного человека ему прислали разукрашенные рисовые пирожки, и он в ответ:

«Кувшинки срывая для меня, ты, о друг, бродил по болоту. Охотясь на поле, теперь и я для тебя постарался»[59]

проговорил и послал фазана.

52

В давние времена кавалер встретился с дамой, с которой так трудно встретиться было, и в то время, когда еще говорили друг с другом они, запел петух.

«Что это значит, что поешь ты, петух? Ведь в сердце моем, что не знает никто, еще темная ночь…»

53

В давние времена кавалер даме, бывшей жестокой, сказать послал:

«Идти — я не иду к тебе… И вот скитаюсь по стезям сновидений… На рукаве моем — что же: роса ль с пространств небес?»[60]

54

В давние времена кавалер, не успев добиться той дамы, в которую был он влюблен:

«На вид ты уж больше не любишь меня… Но все ж каждый раз, лишь слышу слова от тебя,— верится им!»

55

В давние времена кавалер лежал — тосковал, вставал — тосковал и от чрезмерной тоски —

«Рукав мой — не шалаш ведь из травы… А все же — стемнеет только лишь — росы приютом станет».

56

В давние времена кавалер, любовь тайную имевший, жестокой даме:

«Отчаявшись в любви,— себя гублю я сам! „Из-за себя“ — как червь, живущий в водорослях, где и жнет его рыбак».[61]

IX

57

В давние времена с легкомысленным сердцем в любовь играющий кавалер, построив дом себе в месте, называемом Нагаока, там поселился. В дворце там, по соседству, жили женщины — так, ничего себе…

Деревней было то, — и кавалер, жнецов послав на поле, стоял — смотрел. Тут женщины со словами: «То дело ли того, кто любит так в любовь играть?!»— гурьбой за ним в дом ворвались, а кавалер, бежав от них, во внутренних покоях дома скрылся. Тогда они: —

«В запустеньи… увы, столько лет уж жилище! И вестей о себе, кто здесь жил, — не дает».

Так сказали они и продолжали толпиться тут. Тогда кавалер: