«Да, увы, заросло травой сорной жилище в запустеньи это… И вот на мгновенье столпились демоны тут».[62]

Так проговорил он, а они ему опять: «А мы — подбирать колосья!» Тогда он:

«Когда я услышу — отчаявшись в жизни, что вы колосья собираете, пойду и я, пожалуй, с вами на поля!»[63]

58

В давние времена кавалер, что-то имея против столицы, задумал поселиться на «Горе Восточной»[64] и —

«Невмочь мне стало жить! Пришла пора… отправлюсь себе искать приюта в селеньях гор, где б мог себя сокрыть!»

Итак, он сильно занемог, был на краю смерти, но брызнули в лицо ему водою — жизнь вернулась…

«Поверх меня — роса лежит… Что это? Брызги с весла ладьи, что перевозит через реку небес?»[65]

Сказал, и жизнь к нему вернулась.

59

В давние времена жил кавалер. Он был занят придворной службой, и сердце его было неверное, отчего жена его обратилась к человеку, ей обещавшему: «Тебе я буду верен», и с ним в провинцию уехала. Кавалер этот отправился посланцем в храм Уса-Хатимана[66] и, услышав, что она теперь женой чиновника в одной провинции, на обязанности которого лежало принимать послов, ему сказал: «Заставь жену свою мне чарку подавать, — иначе пить не буду». Когда та чарку подала, он, взяв на закуску поданные померанцы, так сказал:

«Когда я вдыхаю аромат померанцев, ожидающих мая,— чудится прежней подруги рукавов этот запах…»[67]

Так сказал он, — и она, все вспомнив, стала монахиней и удалилась в горы.

60

В давние времена кавалер дошел до Цукуси[68] и, услыша, как за занавесью говорят:[69] «О, он любит любовь. Повеса он».—

«Если перейдет кто реку Сомэгава, что есть „река Окраски“[70] — не может быть, чтоб цвета не было на нем».[71]

Сказал он, а дама в ответ:

«Если б было все — как имя, то ветрен должен быть наш „Забавы остров“. А говорят — напрасно он прозван так…»[72]

61

В давние времена кавалер годы целые вестей о себе не подавал, и дама — разумной, видно, не была она, — склонившись на слова пустяшные другого, служанкой стала у него в провинции; и тут пришлось ей выйти к тому — своему прежнему знакомцу — подавать обед. Волосы длинные свои она уложила в шелковый фуляр,[73] а на себя надела одежду, длинную с узорами Тояма. «В ночь эту ту, что здесь была, — ко мне пришли!» — кавалер хозяину сказал, и тот ее прислал. «Меня не узнаешь ты?» — кавалер сказал и…

«Прежняя прелесть, куда она скрылась? Как вишня, ты стала, цветы у которой совсем облетели…»

Проговорил он, а она, стыд ощутив, ответа не дала ему, и когда тот к ней вновь: «Что ж не отвечаешь ты мне?» — она сказала: «Слезы льются — и глаза мои не видят, и сказать что-либо не в силах я». Кавалер тогда:

«И это она, та, что бежала от свиданья со мной? Годы прошли, а жестокость ее — будто растет все!»

Сказал и, одежду сняв, ей подал, но она, разодрав ее, бежала. И куда ушла — не знают…

62

В давние времена дама пожилая, но в сердце еще хранившая пристрастье к житейским наслаждениям, думала: «А, как бы познакомиться мне с этим столь чувствительным кавалером!» Но случаев удобных высказать свое желанье у нее не было, почему она собрала своих сыновей и им рассказала свой будто бы сон. Из них двое дали ей решительно бесчувственный ответ, а третий разгадал ей так: «Сон приведет к тебе хорошего кавалера», и вид у дамы пожилой был очень довольный. «Все другие лишены чувства. Как бы познакомить ее с этим Дзайго-Тюдзё» — было в мыслях сына. Он встретил его на охоте. Взяв коня под уздцы, он сказал ему: «Так и так, вот в чем дело». Тот сжалился и, к ней отправившись, лег с нею. Но вот после этого кавалер тот показываться перестал, отчего дама, придя к его дому, стала подсматривать сквозь щели ограды.

Кавалер, заприметив ее, сказал:

«Д'о ста лет — одного лишь не хватает! Водоросли-кудри… Облик этот предо мною,— видно из любви ко мне».

Сказал он и, приказав оседлать коня, поднялся уходить. Видя это, та, не разбирая терновников, шиповников, в смятении побежала и, домой придя, легла. Кавалер же стоял и тайком подсматривал, что делала дама; видит: она лежит и вздыхает…

«Значит и сегодня одна без милого в ночи лежать я буду! Лишь подостлав одну одежду на узком ложе».

Проговорила она, и кавалеру стало жаль ее; и он ночь эту с нею спал.

Вот пример того века. Любил ли даму он иль не любил, но сердце было у кавалера, что разницы не показывало этой.

63

В давние времена кавалер, ввиду того, что дама не вступала с ним тайком в сношения, в волнении: где она? — сложил:

«Если бы стал я веющим ветром,— за жемчужные завеси, щель отыскав, постарался б проникнуть!»

И дама в ответ:

«Неуловимым ветром хоть и стал бы ты,— в жемчужных занавесках кто б тебе позволил щель найти»[74]

X

64

В давние времена жила дама, что была любимицей микадо и имела разрешение на цвета.[75] Была она двоюродной сестрой той фрейлины, что была матерью микадо. Во дворце служивший кавалер — из Аривара[76] — еще очень юн был и с этой дамой был знаком.

Кавалеру разрешались еще покои дам,[77] и он, уходя туда, где была дама, около ней все время пребывал. «Это невозможно! И ты погибнешь сам… Не поступай так!» — говорила дама,[78] а он:

«Любви уступила осторожность моя… И если так будет, но с тобою зато встречаться могу я,— пусть будет!»

Сказал… и она в свой собственный покой[79] ушла, — но он, еще пуще не остерегаясь хоть бы того, что люди их увидят, к ней в покой пришел. Отчаявшись совсем, дама в дом родной уехала. А тот: «Вот хорошо!» — подумав, туда к ней стал ходить, и люди, об этом слыша, все кругом смеялись.

Ранним утром, как видал управляющий дворцом, он возвращался во дворец, сам снимал обувь и внутрь, на место ее бросал.[80] Все время непристойно так вел себя он, и судьба его должна была пропасть так понапрасну, так что кавалер этот, поняв, что в результате погибнет он, к богам[81] и буддам воззвал: «Как-нибудь сдержите вы это мое сердце!», — но чувствовал одно, что возрастает все более оно; чувствовал одно, что любит безудержно… Тогда, позвав кудесников и чародеев, ушел, чтобы свершить обряды очищения от наваждения — чтоб любовь прошла. Очистился уже, — а тоски размеры еще больше возросли. Он чувствовал одно: сильней любовь его, чем была раньше…

«То очищенье, что в реке „Омовенья“ свершил, чтоб не любить мне, увы, оказалось неугодным богам!»

Лицо и вся наружность микадо прекрасны были, и когда дама слышала, как на заре он, приняв в свое сердце будды святое имя, голосом столь величавым призывать его изволит, горькими слезами обливалась: «Такому государю и не служить… Вот жребии неудачный, вот печаль! Им — тем кавалером — связана я вся…» — так говоря, рыдала.

Пока происходило так, микадо услыхал об этом всем и кавалера в ссылку сослал, а даму фрейлина, ее сестра, из дворца[82] удалила и в сарае родного дома в наказание заключила… И она, в сарае заключенная, рыдала:

«„Из-за себя“ — как имя того червя, живет что на траве морской, что жнет рыбак…[83] Навзрыд рыдаю,— на свет же не ропщу».

Так плакала она, а кавалер из места ссылки в ночь каждую сюда являлся[84] и, на флейте красиво так играя, голосом прекрасным столь жалобно пел песни. Поэтому она, заключенная в сарае этом, что тут он, знала, но свидеться, конечно, не могла.

«„Как-нибудь все же…“ ты думаешь, верно. Печально так это… Не знаешь ты, значит, что есть я — и нет.»

Так думала она. Кавалер же, не видясь с дамой, бродя вокруг, так пел:

«Без толку прихожу сюда я… возвращаюсь… Причина все одна: влечет меня желанье тебя увидеть!»

65

В давние времена у кавалера было в провинции Цу поместье, и он, с собою взяв и братьев, и друзей, по направлению к Нанива отправился. На взморье глядя, он увидел, что там суда и —

«Тебя, порт Нанива, сегодня вижу я, и в каждой из твоих трех бухт — ладьи… Не те ль ладьи, что этот свет, гнушаясь им, переплывают?»

Все в восторг пришли и домой возвратились.

66

В давние времена кавалер в феврале месяце отправился на прогулку в провинцию Идзуми, захватив с собою друзей. В провинции Коти увидели они гору Икома, облака на которой, то скопляясь, то рассеиваясь, вздымались неустанно. С утра облачно было, днем прояснилось. Снег ярко-белым покровом лежал на ветвях дерев. При виде этого один лишь изо всех тех путников сложил:

«И вчера, и сегодня кружитесь вы, облака, и скрываете все… Видно, не по сердцу вам леса из цветов».[85]

XI

67

В давние времена кавалер отправился в провинцию Исэ.

Когда он проходил по побережью Сумиёси, в селеньи Сумиёси, уезда Сумиёси провинции Цу, было так красиво, что он сошел с коня и шел пешком. Один из путников сказал, воспевая побережье у Сумиёси:

«Дикие гуси кричат, Цветут хризантемы… То — осень, и все же весной среди всех берегов Сумиёси прибрежье!»[86]

Так сложил он, и никто больше стихов не стал слагать.[87]

68

В давние времена жил кавалер. Кавалер этот отправился в провинцию Исэ в качестве «охотничьего посла».[88] Родительница принцессы-жрицы послала ей сказать:[89] «Встреть и принимай его заботливей, чем прочих послов». Так как были то слова родительницы, принцесса-жрица приняла его очень радушно. Утром она отпустила его на охоту, вечером поместила в своем дворце. Во время этих радушных забот они заговорили друг с другом. На вторую ночь кавалер стал уговаривать во что бы ни стало ночью им друг с другом повстречаться. И дама со своей стороны не была склонна к тому, чтобы с ним ни в коем случае не повидаться. Но так как глаз вокруг было очень много, свидеться с ним ей было трудно.

Ввиду того, что был он послом главным, она положила его спать невдалеке от себя. Ее покой был здесь поблизости, и дама, дав людям успокоиться, в четверть первую первого часа ночи отправилась к нему. Кавалер с своей стороны не спал, а лежал только, смотря по направлению ее покоев. И видит он при облачной луне тень человеческую: пред ним предстала она, в предшествии младого отрока. Кавалер в сильной радости ввел ее в свою спальню, и оставалась она у него с первой четверти первого часа до третьей четвертого, когда — не успев еще ни о чем с ним переговорить — она вернулась к себе. Кавалер в сильной печали не спал. Рано утром, хоть и был он в тоске, но посылать к ней от себя было неудобно, отчего в волнении он ждал вестей оттуда.[90] Вскоре после рассвета пришла весть от нее — без слов, одно стихотворение:

«Ты ль пришел? Была ль я у тебя? Не знаю, не ведаю я… Был ли то сон, иль явь то была. Спала ль я, иль была бодра?»

Кавалер, весь в слезах, сложил такое стихотворение:

«Я сам блуждаю во мраке сердца, обуянного тьмой! И сон то был, иль явь — узнаем ввечеру…»

Сложив так, он послал ей; сам же отправился на охоту. Хоть и бродил он по полям, сердце ж его было не здесь: он думал, что этой ночью, уложив всех спать, он поскорее с нею встретится. Однако правитель провинции той, бывший также и хранителем храмов Ицука, прослышав, что здесь есть охотничий посол, всю ночь с ним пропировал, так что тот совершенно не был в состоянии с ней встретиться. Когда же рассвело, ему предстояло перейти в провинцию Овари, отчего и кавалер, и дама проливали втайне от всех горькие слезы, но свидеться все ж не могли. Когда мало-помалу ночь рассвела, — на чарке, присланной от дамы, было написано стихотворение; взял он, взглянул — там было написано:

«Вот это — так река! Что пеший путник перешел и не замок…»

Конца ж не было. На другой стороне той же чарки углем от факела он приписал конец стихотворению:

«Но будет он опять заставу на „склоне встреч“ — переходить».

69

В давние времена кавалер на пути обратном из посольства к местам охот остановился у Оёдо и здесь, к отроку принцессы-жрицы обратившись, проговорил:

«Где топь та, где рыбак „морские сосны“ жнет? Двигая веслом, ты научи меня, ладья рыбачья».[91]

70

В давние времена кавалер был у принцессы-жрицы в Исэ в качестве посланца от двора, и там ему дама,[92] говорившая всегда принцессе той лишь о делах любовных, от себя сказала:[93]

«Потрясающе-стремительных богов запретную ограду готова я перешагнуть! Так видеть хочется его — из дворца гостя…»[94]

А кавалер в ответ:

«В любви томишься? — Что же… Попробуй — и приди! Не путь то, на котором потрясающе-стремительных богов запрет лежит…»

71

В давние времена кавалеру с дамой, жившей в провинции Исэ, свидеться вторично не удалось, и он собрался уезжать в соседнюю провинцию и при этом страшно на нее роптал; тогда дама:

«На побережье Оёдо сосна жестока разве? — Нет! Упреки шлют ей только… и волны те, что сами бегут от ней…»

72

В давние времена кавалер, зная, что там она, но даже весть послать ей от себя возможность не имея, бродил вокруг ее жилища и размышлял:

«Глазами — вижу, руками же достать тебя я не могу… Ты словно лавр, что на луне растет!»

73

В давние времена кавалер, ропща сильно на даму, ей —

«Скалистых нет меж нами гор нагроможденных… А дней без встречи сколько прошло в любви!»

74

В давние времена кавалер даме, жившей в провинции Исэ, сказал: «Возьму тебя в столицу я и там встречаться будем!» — на что дама:

«У той сосны морской, что в Оёдо на побережье растет, — сердце в покой приходит, хоть и не говорит она…»

Сказала… и стала еще более жестокой. Тогда кавалер:

«И как сосна морская, с промокшим платьем рыбаки — которую жнут, сушат,— за то свидание приняв, на том остановиться хочешь?»

А дама:

«Морские сосны, что растут между скалами,— всегда они бы были! Прилив же, иль отлив, а раковинки будут…»

Кавалер опять: