О чудо! Точность конкурентов была такова, что измерение не дало ощутимой разницы. Если это не было точной математической серединой линии, то отклонения от середины были, во всяком случае, неуловимыми и у обеих игл одинаковыми.
Вот причины большого замешательства в собрании.
К счастью, один из членов Общества, Трэк Милнор, настоял на том, чтобы измерения были произведены заново при помощи линейки с делениями, нанесенными микрометрическим аппаратом Перро, позволяющим делить миллиметр на тысячу пятьсот долей. Такая линейка, разделенная осколком алмаза на тысяча пятисотые доли миллиметра, и послужила для повторного измерения. Рассмотрение отметок под микроскопом дало следующие результаты: дядюшка Прудэнт отклонился от средней точки на шесть тысяча пятисотых миллиметра, а Фил Эвэнс — на девять тысяча пятисотых. Вот почему Фил Эвэнс оказался всего только секретарем Уэлдонского института, а дядюшка Прудэнт был объявлен его председателем.
Разницы в три тысяча пятисотых доли миллиметра оказалось достаточно для того, чтобы Фил Эвэнс воспылал ненавистью к дядюшке Прудэнту, ненавистью скрытой, но от того не менее яростной.
В то время после всех опытов, в последней четверти XIX века, в управлении аэростатами были достигнуты некоторые результаты. Гондолы, оборудованные винтами для тяги и подвешивавшиеся под баллонами продолговатой формы, в 1852 году у Анри Жиффара, в 1872 году у Дюпюи ди-Лома, в 1883 году у братьев Тиссандье и в 1884 году у капитанов Кребса и Ренара давали некоторый эффект, с которым нельзя было не считаться. Но если эти аэростаты, находясь в среде более тяжелой, чем они сами, маневрировали благодаря тяге винтов под разными углами к направлению ветра, а порой и против ветра, чтобы вернуться к месту своего отправления, оправдывая тем самым свое название «управляемых», то это происходило в силу исключительно благоприятных условий. В обширных крытых и закрытых с боков ангарах дело шло великолепно; в спокойной атмосфере — очень хорошо; при легком ветре в пять-шесть метров в секунду — так-сяк; но по существу — ничего практически важного достигнуто не было. При движении против ветра со скоростью восемь метров в секунду эти аэростаты оставались бы приблизительно на месте. При свежем ветре в десять метров в секунду они двигались бы назад. В бурю, при ветре от двадцати пяти до тридцати метров в секунду, их уносило бы, как перышко. Попав в ураган метров сорок — сорок пять в секунду, они рисковали бы разлететься на части. И, наконец, при исключительных ураганах, скорость которых доходит или даже превышает иногда сто метров в секунду, от аэростатов не осталось бы и следа.
Выходило, таким образом, что и после наделавших столько шума опытов капитанов Кребса и Ренара управляемые аэростаты если и выиграли немного в скорости, то, во всяком случае, не настолько, чтобы преодолевать даже простой бриз[10]. А отсюда вытекала и невозможность в то время практически использовать этот тип воздушных кораблей.
Как бы то ни было, но по сравнению с проблемой управления аэростатами, то есть с проблемой изыскания таких средств, которые придали бы им надлежащую скорость, прогресс в области моторов шел несравненно скорее.
Вслед за паровыми двигателями Анри Жиффара и применением мускульной силы экипажа, как было в аэростате Дюпюи ди-Лома, пришла очередь электромоторов. Аккумуляторные батареи братьев Тиссандье из элементов, заряженных бихроматом калия[11], обеспечивали собственную скорость в четыре метра в секунду. Электрические двигатели капитанов Кребса и Ренара, развивая до двенадцати лошадиных сил, давали аэростату среднюю скорость в шесть с половиной метров в секунду. Идя по пути усовершенствования мотора, механики и электротехники стремились все ближе подойти к тому идеалу, который получил название
Тут, следовательно, было много такого, что действовало ободряюще на сторонников «самоходного аэростата», веривших в возможность практического его использования. А вместе с тем сколько сильных умов отказывалось допустить эту возможность! Да и на самом деле, раз аэростат находит себе точку опоры в воздухе, он принадлежит уже к той среде, в которую целиком погружен. Каким же образом его масса, являясь игрушкой атмосферных течений, в состоянии противостоять ветрам средней силы, какой бы мощности ни был его двигатель? Задача казалась очень сложной, но ее надеялись разрешить путем применения двигателей большой мощности. В поисках мощных и легких моторов американцы ближе всех подошли к знаменитому идеалу. Электродвигатель, питаемый батареей из новых элементов, который был еще тайной, был приобретен у его изобретателя, до тех пор совсем неизвестного бостонского химика. Подсчеты, произведенные тщательнейшим образом, и диаграммы, составленные с максимальной точностью, показывали, что этот двигатель, вращая винт надлежащего размера, позволит аэростату перемещаться со скоростью от восемнадцати до двадцати метров в секунду.
Вот это действительно было бы великолепно!
— И недорого! — прибавил дядюшка Прудэнт, вручая изобретателю за его изобретение солидную пачку в сто тысяч долларов в обмен на составленную по всем правилам и форме расписку.
Уэлдонский институт тотчас же принялся за работу.
Если дело касается опыта, обещающего по всем данным хорошие практические результаты, то деньги легко извлекаются из американских карманов. Вклады начали притекать так быстро, что не понадобилось и образования акционерного общества. Триста тысяч долларов, то есть полтора миллиона франков, заполнили кассу клуба.
Работы начались под руководством самого известного в штатах знатока в области воздухоплавания Гарри В. Тиндера, обессмертившего себя тремя выдающимися рекордными полетами. Во время первого из них он поднялся на двенадцать тысяч метров — выше Гей-Люссака, Коксуэлла, Сивеля, Кросэ-Спинелли, Тиссандье и Глешера. Во время второго он пересек всю Америку от Нью-Йорка до Сан-Франциско, побив на несколько сот лье полеты Надаров, Годаров и других, не считая уже Джона Уйза, пролетевшего почти тысячу двести миль из Сан-Луи в графство Джефферсон. Наконец, третий его полет закончился падением с высоты в тысячу пятьсот футов, в котором он получил вывих правого запястья, между тем как Пилатр де-Розье, менее счастливый, разбился насмерть, упав с высоты всего лишь семисот футов.
К моменту, когда начиналась эта история, можно было уже составить себе представление о том, что Уэлдонский институт принялся за дело энергично. На заводе Тернера в Филадельфии была разложена оболочка грандиозного аэростата, прочность которого должна была подвергнуться испытанию путем нагнетания воздуха под большим давлением. Этот аэростат, более чем какой-либо другой, заслуживал название
Какова была емкость
Так как этот корабль не предназначался для исследования высших слоев атмосферы, то он и не назывался
В то же время была почти закончена постройка динамо-электрической машины по патенту, приобретенному Уэлдонским институтом. Можно было рассчитывать, что не пройдет и шести недель, как
Повидимому, однако, все трудности механического характера еще не были преодолены. Немало заседаний было посвящено обсуждению не типа гребного винта или его размеров, а спорам о том, должен ли он находиться на корме корабля, как у братьев Тиссандье, или на носу, как в конструкции капитанов Кребса и Ренара. В этих спорах сторонников того или другого расположения винта дело доходило до драки. При голосовании спорившие разделились поровну. Что же касается дядюшки Прудэнта, голос которого должен был быть решающим, то ему так и не удалось высказать своего мнения. Оказалось совершенно невозможным притти к соглашению о месте для винта. Без вмешательства в дело правительства это могло бы продолжаться очень долго. Правительство же в Соединенных штатах, как известно, не любит впутываться в частные дела или в то, что его не касается, и в этом оно вполне право, конечно.
В таком положении были дела, и заседание 12 июня грозило не закончиться никогда, или, вернее, закончиться ужасным скандалом — ругательствами, криками. Можно было ожидать, что будут пущены в дело кулаки, за кулаками — палки, за палками — револьверы, как вдруг в восемь часов тридцать семь минут события приняли совершенно неожиданный оборот.
Швейцар Уэлдонского института холодно и спокойно, точно полицейский на бурном митинге, подошел к столу председателя и подал ему визитную карточку. Он ожидал распоряжений, которые считал нужным сделать председатель.
Дядюшка Прудэнт привел в действие паровой гудок, заменявший председательский колокольчик, так как в этот момент и кремлевского царь-колокола было бы, пожалуй, недостаточно. Но буря от этого только еще усилилась. Тогда председатель снял шляпу, и благодаря этой «крайней» мере наступило полузатишье.
— Имею сделать сообщение, — сказал дядюшка Прудэнт, захватив большую понюшку из табакерки, с которой никогда не расставался.
— Говорите! Говорите! — ответили девяносто девять голосов, случайно оказавшихся в данную секунду единодушными.
— Дорогие коллеги, некий иностранец просит разрешения войти в зал нашего заседания.
— Никогда! — ответили все.
— Он, повидимому, хотел бы доказать нам, — продолжал дядюшка Прудэнт, — что верить в управляемость аэростатов — это значит верить в самую абсурдную утопию.
Заявление это было встречено ворчанием и ревом.
— Пусть войдет! Пусть войдет!
— Как имя этой странной личности? — спросил секретарь Фил Эвэнс.
— Робур, — ответил дядюшка Прудэнт.
— Робур!.. Робур!.. Робур!.. — заревело все собрание.
Если затем быстро восстановилось согласие, то исключительно потому, что Уэлдонский институт надеялся разрядить на носителе этого странного имени весь избыток своего раздражения. И буря на мгновение затихла, по крайней мере внешне. Да и как могла она затихнуть у народа, который угощает Европу такими бурями в форме шквалов два или три фаза каждый месяц!
— Граждане Соединенных штатов Америки! Мое имя Робур[14], и я считаю себя достойным этого имени. Мне сорок лет, хотя на вид мне меньше тридцати. У меня железное телосложение, исключительная выносливость, замечательная мускульная сила и такой желудок, который считался бы превосходным даже в мире страусов. Вот мои физические качества.
Его слушали. Да! Те, кто только что так шумел, были ошеломлены в первую минуту неожиданностью этой речи pro facie sua[15]. Кто это? Сумасшедший или мистификатор? Но кто бы он ни был, он импонировал. Все затаили дыхание в этом собрании, где еще так недавно бушевал ураган. Это был штиль на море после бури.
Робур производил впечатление именно такого человека, каким он себя описывал. Он был среднего роста, широкоплечий; его фигура напоминала правильную геометрическую трапецию, в которой длинное основание составляла линия плеч. И на этой линии красовалась громадная шарообразная голова. На чью голову из мира животных была она похожа? На голову быка, но быка, облагороженного интеллектом. Его глаза при малейшем противоречии загорались огнем негодования, а брови, исключительно подвижные, свидетельствовали о его редкой энергии. Короткие слегка курчавые волосы с металлическим отблеском выглядели как железные стружки. Его широкая грудь подымалась и опускалась подобно кузнечным мехам, а руки и ноги были вполне достойны его туловища. Ни усов, ни бороды у него не было, благодаря чему явственно выделялись челюстные связки, свидетельствуя об исключительной силе его жевательных мышц.
Откуда, из какой страны явился этот замечательный тип, сказать было трудно. Во всяком случае, он хорошо говорил по-английски, без той медлительности в произношении некоторых слов, которая отличает язык янки от языка жителей Новой Англии.
Робур продолжал:
— Сейчас я познакомлю вас, уважаемые граждане, с моими моральными качествами. Вы видите перед собой инженера, моральные качества которого не уступают его физическим. Я ничего и никого не боюсь. Моя сила воли никогда не уступает ничьей другой силе. Раз я поставил перед собой какую-нибудь цель, то вся Америка, весь мир, действуя заодно, напрасно пытались бы помешать мне достигнуть этой цели. Когда какая-нибудь идея приходит мне в голову, я требую, чтобы ее разделяли и другие, и не выношу противоречий. Я останавливаюсь на всех этих подробностях, уважаемые граждане, для того, чтобы вы узнали меня основательно. Подумайте хорошенько, прежде чем меня прерывать, так как я пришел сказать вам о вещах, которые, может быть, вам не понравятся.
В передних рядах зала послышался шум, постепенно все усиливавшийся и напоминавший шум морского прибоя, — признак того, что море не замедлит сделаться бурным.
— Говорите, уважаемый иностранец! — ответил дядюшка Прудэнт, с трудом стараясь сохранить спокойствие.
И Робур продолжал, уже не заботясь о своих слушателях:
— Да! Я знаю! После целого столетия разных опытов, которые ни к чему не привели, разных попыток, совершенно безрезультатных, все еще существуют плохо уравновешенные умы, которые упрямо продолжают верить в возможность управления аэростатами. Они полагают, что тот или другой двигатель — электрический или какой-либо иной — может быть применен к их претенциозным «бодрюшам»[16], которые находятся в такой зависимости от атмосферных течений! Они воображают, что смогут управлять аэростатами в воздушных сферах, подобно капитанам морских кораблей. Только потому, что нескольким изобретателям удалось — или, вернее, почти удалось — двигаться при тихой погоде против легкого ветра, они вообразили, что управление воздушными судами, Долее легкими, чем воздух, будет вскоре достигнуто. Оставьте! Вас здесь около ста Человек, верующих в осуществление этой мечты, людей, которые бросают не в воду, а в воздух многие тысячи долларов. Но ведь это значит бороться с невозможным!
Как ни странно, заявление иностранца не встретило ни малейшего протеста членов Уэлдонского института. Сделались ли они столь же глухими, как и терпеливыми? Или, может быть, они сдерживались, желая посмотреть, как далеко осмелится пойти их отважный противник?
Робур продолжал:
— Как, вы уповаете на воздушный шар?! И сознаете притом, что, для того чтобы дать такому шару подъемную силу всего только в один килограмм, требуется целый кубический метр газа! Воздушный шар имеет претензию противостоять ветру, когда сила давления порывистого ветра на паруса корабля составляет не менее четырехсот лошадиных сил или когда ураган производит давление до четырехсот сорока килограммов на квадратный метр, как то было в случае, с мостом на реке Тэй в Шотландии. Воздушный шар! Но природа не создала еще по этой системе ни единого существа, способного летать независимо от того, обладает ли оно крыльями, подобно птицам, или летательными перепонками, подобно некоторым рыбам и млекопитающим.
— Млекопитающим?! — воскликнул один из членов клуба.
— Да, как, например, летучим мышам, которые ведь летают, если я не ошибаюсь? И разве тому, кто меня сейчас прервал, неизвестно, что это летающее существо млекопитающее? Разве он когда-нибудь ел яичницу из яиц летучей мыши?
Оппонент сдержался и не произнес тех слов, которые вертелись у него на языке, и Робур продолжал с прежним жаром:
— Но разве же это значит, что человек должен отказаться от мысли победить воздушную стихию и изменить гражданские и политические нравы Старого мира, пользуясь новым, изумительным способом воздушных сообщений? Нет, никогда! Подобно тому как человек сделался властителем морей, управляя судами всякого рода с помощью весел или парусов, колес или Винтов, таким же точно образом он сделается владыкой воздушного океана с помощью машин, более тяжелых, чем воздух. Чтобы быть сильнее воздуха, нужно быть тяжелее его!
На этот раз собрание не выдержало. Взрыв негодующих криков вырвался из всех ртов, как из ружейных или пушечных жерл. Не было ли это ответом на явное объявление войны, брошенное в лагерь воздухоплавателей? Не начиналась ли вновь война между сторонниками аэростатов, более легких, чем воздух, и теми, кто стоял за машины тяжелее воздуха?
Ни один мускул не шевельнулся на лице Робура. Со скрещенными на груди руками он спокойно ждал, пока вновь не наступит тишина.
Дядюшка Прудэнт жестом потребовал прекратить крики.
— Да, — продолжал Робур, — будущее принадлежит летным машинам. Воздух представляет собою достаточно солидную точку опоры. Если вы сообщите колонне воздуха поступательное движение вверх со скоростью сорока пяти метров в секунду (сто шестьдесят два километра в час), то человек вполне сможет удержаться наверху этой воздушной колонны, если площадь подошв его обуви будет составлять хотя бы только восьмую часть квадратного метра. Если же скорость движения такой колонны будет доведена до девяноста метров, то человек сможет ходить по ней босиком. Значит, прогоняя воздух с такой же скоростью вниз под лопастями винта, можно достигнуть подобного же результата.
Робур говорил именно то, что было сказано до него всеми сторонниками авиации, работы которых должны были медленно, но верно привести к разрешению задачи. Понтону д’Амекуру, де-ла-Ланделю, Надару, де-Люси, Луврие, Лийе Бэлэгику Моро, братьям Ришар, М. Бабинэ, Жоберу, ди-Тамплю, Саливу, Пено, де-Вильневу, Мишелю Лу, Эдисону, Планаверто и еще многим другим принадлежит честь широкого распространения этих идей, по существу таких простых! Несколько раз отвергнутые и вновь принятые, они не могут не восторжествовать в конце концов. Почему же запоздал их ответ врагам авиации, предполагавшим, что птица держится в атмосфере потому, что она нагревает воздух, вбираемый ею в себя? Разве не было доказано, что в таком случае орел весом в пять килограммов должен был бы наполнить себя пятьюдесятью кубическими метрами теплого воздуха для того только, чтобы быть в состоянии держаться в атмосфере?
Все это Робур доказал с неоспоримой логичностью, несмотря на шум, вновь поднявшийся в зале. И вот чем он закончил свою речь, бросив в лицо защитникам воздушных шаров:
— С вашими аэростатами вы бессильны, вы ничего не достигнете с ними, ни на что не осмелитесь! Самый бесстрашный из ваших воздухоплавателей, Джон Уайз, несмотря на то, что он уже сделал перелет в тысячу двести миль над материком Америки, должен был отказаться от мысли перелететь Атлантический океан! И с тех пор вы не подвинулись ни на шаг, ни на единый шаг на этом пути!
— Сударь, — сказал председатель, тщетно стараясь оставаться спокойным, — вы забываете, что сказал наш бессмертный Франклин[17] при появлении первого монгольфьера, когда воздушный шар только еще нарождался: «Это пока еще ребенок, но он подрастет». И он вырос.
— Нет, председатель, нет! Он не вырос… Он только растолстел… А это не одно и то же!
Тут было уже прямое нападение на проекты Уэлдонского института, который одобрил, поддержал и субсидировал сооружение аэростата чудовищных размеров. И немедленно в зале раздались негодующие голоса:
— Вон этого пролазу!
— Сбросить его с трибуны!
— Пусть почувствует, что он тяжелее воздуха!
Но пока все ограничивалось словами, Робур имел возможность прокричать еще раз:
— Будущее принадлежит не аэростатам, граждане, оно принадлежит летным машинам! Птица летает, и это не воздушный шар — это машина!
— Да! Птица летает, — вскричал всегда горячившийся Бэт Т. Фин, — но она летает наперекор всем правилам механики.
— Действительно! — ответил Робур, пожимая плечами.
Потом он продолжал:
— С тех пор, как подробно изучили полет крупных и малых летунов, пришли к тому простому и правильному выводу, что нужно только подражать природе, так как она никогда не ошибается. Между альбатросом, делающим в минуту не более десяти взмахов крыльями, и пеликаном, который делает семьдесят таких взмахов…
— Семьдесят один, — сказал чей-то насмешливый голос.
…и пчелой, делающей в секунду сто девяносто два…
— Сто девяносто три! — прокричал кто-то.
— …и обыкновенной мухой, которая делает триста тридцать…
— Триста тридцать с половиной…
— …и мошкой, которая делает их миллион…
— Нет, миллиарды!
Но Робур, которого все прерывали, продолжал развивать свои доказательства.
— Несмотря на все эти различия, — продолжал он — есть возможность найти практическое разрешение вопроса. В тот день, когда М. де-Люси доказал, что жук-олень — это насекомое, которое весит всего два грамма — может поднять груз в четыреста граммов, другими словами, в двести раз больший, чем его собственный вес, в этот день была разрешена и задача авиации. В то же время было доказано, что поверхность крыла уменьшается по мере того, как увеличиваются размеры и вес летающего животного. С тех пор было придумано и построено более шестидесяти машин…
— Которые никогда не могли летать! — вскричал секретарь Фил Эвэис.
— Которые летали и будут летать, — ответил Робур, нимало не смутившись. — И как бы их ни называли — етреофорами, геликоптерами, ортоптерами, — все равно неизбежно придут к созданию такой машины, которая сделает человека владыкой воздушных сфер…
— Ах, винт! — снова прервал его Фил Эвэнс. — Но ведь у птиц нет винта, насколько это нам известно.
— Есть, — ответил Робур. — Как это доказал М. Пено, птица действительно становится в воздухе винтом. Ее полет представляет собой геликоптер. Таким образом, движитель будущего — это винт…
— D’un pareil malefice,
Sa nte Hence,
preservez-nous… [18] —
начал напевать один из присутствующих, случайно вспомнивший этот мотив из оперы Цампа Герольда.
И все хором подхватили его и запели такими голосами и с такими интонациями, что французский композитор несомненно задрожал от ужаса в своей могиле.
Когда последние ноты припева были заглушены невероятным шумом, царившим в зале, дядюшка Прудэнт, выбрав момент краткого затишья, счел нужным сказать:
— Гражданин чужеземец, до сих пор вам давали говорить, не прерывая вашу речь…
Председатель Уэлдонского института явно принимал все негодующие возгласы, крики и насмешки за простой обмен мнений.
— Но, — продолжал он, — сейчас я считаю нужным вам напомнить, что проблема авиации заранее обречена на полный крах и отвергнута большинством инженеров, как американских, так и иностранных. Теория, которая имеет в своем прошлом столько несчастных случаев: гибель сарразина Волана в Константинополе, монаха Воадора в Лиссабоне, трагическая смерть Летура в 1852 году, а в 1864 году Груфа, не считая тех жертв, которых я сейчас не припомню, не говоря уже о мифологическом Икаре…[19]
— Эта теория, — возразил Робур, — не более ошибочна, чем та, с которой в прошлом связаны имена таких жертв, как Пилатр де-Розье в Кале, госпожа Бланшар в Париже, де-Дональдсон и Гринвуд, упавшие в озеро Мичиган, Сивеля и Кросэ Спинелли, д’Элоа и еще многих других, имена которых никогда не забудутся.
Это было ответным ударом на удар, рипостом, как принято говорить в фехтовании.
— К тому же, — продолжал Робур, — с вашими баллонами, как бы хороши они ни были, вы никогда, не добьетесь требуемой скорости. Вы потратите десять лет, чтобы сделать кругосветный перелет, который летная машина закончит в восемь дней!..
Новый взрыв возмущенных возгласов и криков продолжался не меньше трех минут, прежде чем Филу Эвэнсу удалось произнести слово.
— Господин авиатор, — сказал он, — вы, который так восхваляете нам благодеяния авиации, вы сами летали когда-нибудь на таких машинах?
— Разумеется!
Поделиться книгой: