— И победили воздушную стихию?
— Возможно, что да.
— Ура Робуру-завоевателю! — воскликнул насмешливый голос.
— Ну что же, хорошо! Робур-завоеватель. Я принимаю это имя, потому что имею на него право.
— Мы позволяем себе в этом сомневаться! — вскричал Джем Сип.
— Господа! — возразил Робур нахмурившись. — Когда я обсуждаю какой-нибудь серьезный вопрос, я не допускаю, чтобы мне мешали говорить. Я хотел бы знать имя того, кто меня прервал.
— Меня зовут Джем Сип, и я вегетарианец.
— Господин Джем Сип, — ответил Робур, — я всегда знал, что у вегетарианцев кишки длиннее, чем у других людей, чуть ли не на целый фут. Это уже много. Не заставляйте же меня удлинить их еще больше… Но сначала, я удлиню ваши уши!
— Вон его отсюда! Долой!
— На улицу!
— Разорвать его на куски!
— Линчевать!
— Скрутить его винтом!
Бешенство воздухоплавателей дошло до своего предела. Все встали с мест, окружили трибуну. Робура почти не было видно из-за массы поднятых рук, которые раскачивались, как ветви деревьев в бурю. Тщетно паровой гудок издавал отчаянные звуки. В этот вечер жители Филадельфии думали, без сомнения, что пожар охватил один из городских кварталов и что нехватит всей воды реки Скулкилл, чтобы его потушить.
Внезапно толпа, окружавшая трибуну, подалась назад. Робур, вынув руки из карманов, протянул их по направлению к тем, кто находился в первых рядах. На руках у него было нечто вроде железных перчаток, служивших в то же время огнестрельным оружием: достаточно было сжать пальцы, чтобы последовал выстрел. Эти перчатки были настоящими маленькими пулеметами карманного образца.
Пользуясь замешательством нападавших и внезапно наступившей тишиной, Робур произнес зычным голосом:
— Не Америго Веспуччи открыл Новый Свет, а Себастьян Кабо![20] Вы не американцы, граждане воздухоплаватели, вы только кабо…
В этот момент раздались четыре или пять выстрелов в воздух, никого не ранивших.
Когда дым от выстрелов, наполнявший залу, рассеялся, инженера на трибуне уже не было. Робур-завоеватель исчез, точно улетел, унесенный в воздух какой-то летной машиной.
Уже не раз после бурных споров по окончании заседаний члены Уэлдонского института наполняли невероятным шумом Уолнот-стрит и прилегающие к ней улицы. Уже не раз жители этого квартала жаловались на громогласные споры, тревожившие сон городских обывателей Полиция прилагала все старания, чтобы обеспечить по улицам свободное движение прохожим, большинство которых было совершенно равнодушно к проблемам воздушного сообщения. Но никогда еще до этого вечера уличный шум не разрастался до таких размеров, никогда еще жалобы прохожих не были так обоснованны и вмешательство полиции так необходимо. И тем не менее члены Уэлдонского института заслуживали некоторого снисхождения, Не постесняться помешать их собранию. Наговорить столько крайне неприятных вещей сторонникам воздухоплавания с помощью газа — и внезапно исчезнуть в тот момент, когда дерзкого хотели наказать по заслугам!
Это взывало к мщению. Чтобы оставить такие оскорбления безнаказанными, нужно было иметь в своих жилах не американскую кровь! Третировать сынов Америки как сыновей Кабо! Разве это не было оскорблением, тем более непростительным, что око было исторически справедливо?
Вот почему члены клуба направились такими шумными группами сначала в Уолнот-стрит, а оттуда в соседние улицы и потом разбрелись по всему кварталу. Они будили жителей и принуждали их не противиться обыску их домов, готовые возместить все убытки, причиненные вмешательством в их частную жизнь. А ведь известно, что у всех народов англо-саксонского происхождения частная жизнь пользуется особым уважением. Но все поиски оказались тщетными: Робура нигде не нашли. Никаких следов! Если бы он поднялся ввысь на аэростате Уэлдонского института
Около одиннадцати часов спокойствие в квартале наконец почти восстановилось. Филадельфия снова могла погрузиться в крепкий сон, которым пользуются города, обладающие преимуществом не быть промышленными центрами. Большинство членов клуба думало только о том, чтобы поскорее попасть к себе. Назовем наиболее известного из них, Вильяма Форбса, направившегося к своему дому, этой колоссальной «шифоньерке с сахаром», где мисс Долл и мисс Мэт приготовили ему вечерний чай, подслащенный его собственной глюкозой. Трэк Милнор отправился на свою фабрику, находившуюся в одном из отдаленных предместий города, где шаровая машина задыхалась от усталости, работая денно и нощно. Казначей Джем Сип, которого публично обвинили в том, что его кишки на целый фут длиннее нормальных, поспешил в столовую, где его ждал обычный вегетарианский ужин.
Только двое из наиболее влиятельных защитников теории «более легкой, чем воздух», повидимому, совсем не спешили домой, пользуясь случаем побеседовать еще в более раздраженном тоне, чем обыкновенно. Эти двое были дядюшка Прудэнт и Фил Эванс, председатель и секретарь Уэлдонского института.
У дверей клуба лакей Фриколин поджидал своего хозяина, дядюшку Прудэнта, и как только тот вышел, последовал за ним, нимало не обеспокоенный темой беседы, которая так выводила из себя обоих коллег.
— Нет, сэр, нет! — повторял Фил Эвэнс. — Если бы я имел честь состоять председателем Уэлдонского института, то никогда, о, никогда не произошло бы такого скандала!
— А что именно вы сделали бы, если бы имели честь быть председателем? — спросил дядюшка Прудэнт.
— Я бы оборвал этого публичного оскорбителя еще прежде, чем он открыл рот!
— Мне кажется, что, прежде чем лишать человека слова, надо дать ему что-нибудь сказать.
— Но только не в Америке, сэр, только не в Америке!
И, продолжая осыпать друг друга словами скорее жесткими, чем мягкими, эти два гражданина, не отдавая себе отчета, все более и более удалялись от дома.
Фриколин продолжал следовать за ними. Его беспокоило, что хозяин шел теперь по довольно пустынным улицам города. Фриколин не любил этих отдаленных от центра мест, особенно когда время близилось к полуночи. Было действительно очень темно, и серп молодой луны едва вырисовывался на небе.
Вот почему Фриколин поворачивал голову то направо, то налево, желая убедиться, что за ними не наблюдали никакие подозрительные тени. Внезапно он увидел пять или шесть высоких силуэтов, которые, казалось, не желали упустить их из виду.
Инстинктивно Фриколин приблизился к своему хозяину, но ни за что на свете он не решился бы его остановить и прервать разговор.
Увлеченные резкой полемикой, председатель и секретарь Уэлдонского института дошли до Фермонтского парка. Там, в самом разгаре своего спора, они перешли по знаменитому металлическому мосту через реку Скулкилл и, встретив дорогой нескольких запоздалых прохожих, очутились среди обширной территории, часть которой покрывали громадные луга, а другая лежала в тени великолепных деревьев, делающих этот парк одним из самых красивых в мире.
Страх слуги Фриколина усилился и уже не без основания. Пять или шесть теней тоже перешли мост и продолжали неслышно сопровождать их. Вот почему зрачки его глаз так расширились, что заняли все глазное яблоко, а все его тело точно уменьшилось, сжимаясь, как будто оно обладало особой способностью сокращаться, свойственной моллюскам и некоторым беспозвоночным животным.
Фриколин, типичный негр штата Южная Каролина, тщедушный, с глуповатым лицом, был совершенно исключительным трусом. Ему только что пошел двадцать второй год. Это означало, что рабом он никогда не был[21], но от этого он не был лучше. Обжора, лентяй, притворщик, совершенно исключительный трус, он уже три года как служил у дядюшки Прудэнта. Сто раз его собирались выгнать и всякий раз оставляли, боясь заполучить еще худшего. А между тем, служа у хозяина, готового ринуться в любое смелое и дерзкое предприятие, Фриколин всегда мог очутиться в таком положении, в котором его трусости пришлось бы выдержать трудное испытание. Но были и хорошие стороны в его службе: его не слишком преследовали за обжорство и еще менее — за леность. Ах, Фриколин! Если бы ты мог предвидеть будущее!
Итак, всем было известно, что Фриколин был совершенно исключительным трусом. Как говорится, он «был труслив, как луна».
Кстати, справедливость требует протестовать против, такого сравнения, оскорбительного для белокурой Фебы, нежной Селены, целомудренной сестры ослепительного Аполлона. По какому праву обвинять в трусости это небесное светило, которое, с тех пор как существует мир, всегда смотрело земле прямо в лицо, никогда не поворачиваясь к ней спиной?
Как бы то ни было, в этот поздний час — было уже около полуночи — серп бледной, так несправедливо оклеветанной луны начинал уже исчезать на западе за высокими деревьями парка, проливая на землю слабый свет, от которого нижние части стволов казались все же менее мрачными.
Этот свет позволил Фриколину лучше разглядеть окружающее.
— Брр! — произнес он. — Они все еще здесь, эти негодяи! Да, безусловно, они подходят все ближе…
У него нехватило терпения ждать, и, подойдя к своему хозяину, он нерешительно произнес:
— Мастер дядя…
Он всегда так обращался к председателю Уэлдонского института, который желал, чтобы он его называл именно так.
В эту минуту спор между двумя соперниками дошел до своего апогея. И, продолжая спорить, дядюшка Прудэнт углублялся все дальше и дальше в пустынные в этот час луга Фермонтского парка, удаляясь все дальше от реки Скулкилл и моста, через который им предстояло возвращаться обратно в город.
Все трое находились теперь в центре рощи из высоких деревьев, верхушки которых были слегка освещены луной. Недалеко от них сквозь деревья виднелась обширная поляна овальной формы, которая отлично могла бы подойти для всякого рода состязаний.
Если бы дядюшка Прудэнт и Фил Эвэнс не были так увлечены своим спором, если бы они осмотрели местность с большим вниманием, они, несомненно, заметили бы, что поляна была необычна. Можно было подумать, что перед ними был настоящий завод, которого не существовало еще накануне, с ветряными мельницами, крылья которых, неподвижные в этот поздний час, уродливо выделялись в полумраке.
Но ни председатель, ни секретарь Уэлдонского института не заметили этой странной перемены в Фермонтском парке. Фриколин, со своей стороны, тоже ничего не заметил. Он думал только о том, что следовавшие за ним бродяги, повидимому, приближались и точно перешептывались, как будто готовясь совершить что-то страшное. Он весь был теперь во власти конвульсивного страха, не будучи в состоянии двинуть ни одним членом и чувствуя, как волосы его подымаются дыбом.
И все же, хотя колени его подгибались, он нашел в себе силы прокричать в последний раз:
— Мастер дядя! Мастер дядя!
— Ну что? Что такое случилось? — ответил Прудэнт.
В этот момент в лесу раздался резкий свист, и в ту же секунду яркий свет электрической звезды зажегся среди поляны. Очевидно, это был сигнал.
Из-за деревьев с невероятной быстротой выскочили шесть человек и набросились — двое на дядюшку Прудэнта, двое — на Фил Эвэнса и двое — на лакея Фриколина; последние были, впрочем, лишними, так как негр был неспособен на какое-либо сопротивление.
Председатель же и секретарь Уэлдонского института, хотя и были поражены нападением, все же попробовали сопротивляться. Но у них нехватило ни времени, ни сил. Превращенные в несколько секунд в бессловесные существа, с повязкой на глазах, связанные, укрощенные, они были быстро перенесены через поляну.
Через какую-нибудь минуту, во время которой нападавшие не обменялись ни единым словом, дядюшка Прудэнт, Фил Эвэнс и Фриколин почувствовали, что их тихонько кладут, но не на траву на поляне, а на какой-то пол или помост, затрещавший под тяжестью их тел. Всех троих положили рядом. Они услышали скрип закрываемой двери, лотом звук выдвигаемой задвижки и поняли, что они в плену.
Затем послышалось какое-то однообразное гудение, какой-то шум, похожий на шум закипевшей воды: «Фррр…», и никакие другие звуки больше уже не нарушали тишины этой ночи.
Какое волнение охватило на другой день Филадельфию!
С самого утра стало известно, что произошло накануне в зале заседаний Уэлдонского института: о появлении там таинственной личности — Робура-завоевателя, некоего инженера по имени Робур, о борьбе, которую он хотел предпринять против сторонников воздушных судов, более легких, чем воздух, и о его необъяснимом исчезновении.
Но что произошло, когда весь город узнал, что председатель и секретарь клуба также исчезли в эту ночь, с 12-го на 13 июня!
Начались розыски в самом городе и его окрестностях. Увы, тщетно! Газеты Филадельфии, затем Пенсильвании, затем всей Америки объявили об этом факте и всячески старались его объяснить. Но никто ничего объяснить не мог. Значительные суммы были обещаны не только тому, кто откроет местопребывание уважаемых исчезнувших людей, но и всякому, кто мог бы дать по этому вопросу хоть какие-нибудь указания. Однако и это ни к чему не привело. Если бы земля разверзлась и поглотила их, председатель и секретарь Уэлдонского института не могли бы исчезнуть более бесследно с поверхности земного шара.
Правительственные газеты требовали, чтобы полицейский состав был значительно увеличен, раз подобные вещи могли произойти с лучшими гражданами Соединенных штатов, и они были правы.
Газеты оппозиционного направления требовали, в свою очередь, чтобы наличный состав полиции был весь сменен, как ни на что не годный, раз такие факты могли происходить безнаказанно, а виновники не были найдены. Возможно, что и эти газеты были правы. Но в конце концов полиция осталась тем, чем она была и чем всегда будет в этом лучшем из миров, который далек от совершенства и вряд ли когда-нибудь его достигнет.
С повязкой на глазах, с кляпом во рту, со связанными крепко-накрепко руками и ногами, лишенные возможности видеть, говорить и двигаться, дядюшка Прудэнт, Фил Эвэнс и слуга Фриколин находились в очень плачевном состоянии.
Не иметь никакого понятия ни о том, кто был инициатором такого поступка, ни о том, куда они брошены, как какие-то мешки в багажный вагон; не знать, где они находятся и что ждет их в будущем! Этого было достаточно, чтобы вывести из себя самых терпеливых представителей овечьей породы, а всем известно, что члены Уэлдонского института не очень-то похожи на терпеливых баранов. Зная же горячность характера дядюшки Прудэнта, легко себе представить, в каком состоянии он находился.
Во всяком случае, как он, так и Фил Эвэнс имели полное основание думать, что им будет трудно занять на следующий день вечером свои обычные места в бюро клуба. Что касается Фриколина, то, лежа с завязанными глазами, с забитым тряпкой ртом, он был совершенно неспособен думать о чем бы то ни было: он был еле жив от страха.
В течение часа положение пленников не изменилось. Никто не пришел вернуть свободу их движениям и речи, в чем они так остро нуждались. Они могли только вздыхать и произносить нечленораздельные звуки, с трудом делая слабые движения телом, подобно карпам, вынутым из воды. Легко себе представить, сколько во всем этом было скрытого, сдержанного негодования, или, вернее, «связанного» бешенства! В течение некоторого времени они оставались совершенно неподвижными и, не видя ничего, пытались, изо всей силы напрягая свой слух, определить по каким-нибудь признакам, что же, в сущности, представлял собой этот плен. Но они тщетно старались уловить какие-нибудь другие звуки, кроме нескончаемого и необъяснимого гула «фррр…», от которого точно дрожал окружавший их воздух.
В конце концов Фил Эвансу удалось, действуя с исключительным хладнокровием, растянуть веревку, которой были стянуты кисти его рук, и освободить их.
Энергичное растирание восстановило кровообращение в руках, стесненное туго связанной веревкой, а в следующую минуту Фил Эвэнс стащил повязку, закрывавшую его глаза, вынул кляп изо рта и перерезал все веревки острым лезвием своего боуи-найфа[22]. Американец, не имеющий в своем кармане боуи-найфа, не был бы американцем.
Фил Эвэнс получил возможность двигаться и говорить, но он не имел возможности пользоваться своими глазами, освобожденными от повязки, в эту минуту во всяком случае, так как в помещении, где они были заперты, царила полная тьма. Только слабая полоска света проходила через узкую щель в стене на высоте шести или семи футов от пола.
Разумеется, Фил Эвэнс, ни минуты не колеблясь, освободил своего соперника. Нескольких взмахов ножа было достаточно, чтобы перерезать веревки, связывавшие его руки и ноги. В ту же секунду дядюшка Прудэнт, не помня себя от бешенства, привстал на колени, сбросил повязку и вытащил изо рта кляп.
— Благодарю! — произнес он сдавленным от волнения голосом.
— Нет, нет! Никаких благодарностей! — ответил тот.
— Фил Эвэнс?
— Дядюшка Прудэнт?
— Сейчас здесь нет ни председателя, ни секретаря Уэлдонского института, здесь нет больше и соперников.
— Вы правы, — ответил Фил Эвэнс. — Здесь только два человека, которым нужно отомстить третьему за поступок, требующий строгого наказания. И этот третий…
— Это Робур!..
— Это Робур!..
Таким образом нашлось нечто такое, что не вызвало у бывших соперников ни малейших разногласий.
— А ваш слуга? — спросил Фил Эвэнс, указывая на Фриколина, который пыхтел, как тюлень. — Ведь его тоже надо развязать?
— Нет, лучше попозже, — ответил дядюшка Прудэнт. — Он нас сведет с ума своими стенаниями, а у нас есть дело, которое мы не можем откладывать.
— Какое именно, дядюшка Прудэнт?
— Необходимо позаботиться о нашем избавлении, если только оно возможно.
— Если даже оно и невозможно!
— Вы правы, Фил Эвэнс, если даже оно и невозможно!
Ни председатель, ни его коллега ни на минуту не сомневались в том, что они попали в руки этого странного Робура. Действительно, все обыкновенные «честные» грабители, отобрав у них часы и деньги, бросили бы их в реку Скулкилл, всадив предварительно в горло нож, а не стали бы их запирать в темноту какого-то… Чего, собственно?.. Трудный вопрос, который надо было всесторонне обследовать, прежде чем начинать какие-нибудь приготовления к побегу с надеждой на успех.
— Фил Эвзнс, — продолжал дядюшка Прудэнт, — нам надо было быть внимательнее, выходя на улицу по окончании заседания, вместо того чтобы обмениваться… недружелюбными замечаниями, к которым сейчас нет смысла возвращаться. Если бы мы остались на улицах Филадельфии, то ничего такого не случилось бы. Робур, без сомнения, предвидел, что должно было произойти в клубе, предвидел и то негодование, которое должно было вызвать его возмутительное поведение, и, вероятно, поставил к дверям несколько человек из своей шайки, которые могли в случае надобности оказать ему помощь. И вот, когда мы прошли улицу Уолнот, эти люди, словно шпионы, последовали, очевидно, за нами и, увидав, что мы так необдуманно направляемся в аллеи Фермонтского парка, решили этим воспользоваться.
— Согласен, — ответил Фил Эвэнс. — Да, мы сделали большую ошибку, не отправившись из клуба прямо домой.
— Всегда делаешь ошибку, поступая неразумно, — ответил дядюшка Прудэнт.
В эту минуту продолжительный вздох донесся из самого темного угла их помещения.
— Что это? — спросил Фил Эвэнс.
— Ничего!.. Это Фриколин.
И дядюшка Прудэнт продолжал:
— Между тем моментом, когда мы были схвачены в нескольких шагах от лесной поляны, и тем, когда нас бросили в эту конуру, прошло не более двух минут, поэтому ясно, что эти люди нас не утащили дальше Фермонтского парка.
— Да, разумеется, так как, если бы они это сделали, мы, без сомнения, почувствовали бы, что нас куда-то перетащили.
— Именно! — ответил дядюшка Прудэнт. — Поэтому весьма вероятно, что мы заперты в каком-нибудь закрытом фургоне вроде тех, которые употребляются в прериях или служат для перевозки странствующих комедиантов.
— Возможно! Если бы мы были помещены на каком-нибудь судне, стоящем на якоре у одного из берегов реки Скулкилл, то мы это тотчас узнали бы по легкой качке.
Поделиться книгой: