Вопрос ради вопроса – надо сказать. По наличию припаркованных к дому автомобилей можно было бы догадаться, что «наши» там.

– Там, – снова растеклась в лакейской улыбке женщина.

– Как у вас тут? Никто не обижает?

– Да что вы, – усмехнувшись, махнула она рукой.

Множество тонких морщинок разбежались от углов ее глаз к вискам и щекам.

– Ну, мы пройдем?

– Я вот полотенца вашим несу, баньку изволили. А Юрь Назарыч будет?

– Не знаю, скорее всего нет, – тихо сказал Францевич и потащил меня дальше. Женщина тронулась за нами.

"Да-а, господа «баньку изволили», – с отвращением подумала я.

Мы прошли в обитую деревянной рейкой комнату, где нашим взорам предстала «потрясающая» картина: длинный, накрытый белой скатертью стол ломился от снеди и выпивки «Наши», обнаженные по пояс, распаренные и красные как раки, с возбужденными лоснящимися лицами, а кое-кто уже с осоловевшими глазами как раз поднимали рюмки, чтобы в очередной раз выпить скорее всего за плодотворное слияние нефтяного бизнеса, «Родины» и «Народной власти». Почему я так решила в смысле тоста? Да потому, что общество, собравшееся за столом, могло посеять идеологическую панику в любом, кто читает газеты, слушает радио, смотрит телевизор и серьезно воспринимает словесные баталии правых, центристов и левых.

Почтивший заурядное местечковое полотенце своими тучными именитыми чреслами Глеб Филимонович Саблин – его фотографиями были оклеены все городские столбы и заборы – сидел рядом с Владиславом Леопольдовичем Наперченовым, Вадим Михайлович Чижиков о чем-то мило трепался с Леонидом Максимовичем Антиповым… На всех были золотые цепочки с православными крестами на любой вкус: от внушительной на Антипове до скромной и изящной – на Наперченове. Но не думайте, что все эти важные, ответственные мужи собрались здесь на озорной, несмотря на серьезную православную символику, мальчишник. Эта импровизированная веселая летучка была «облагорожена» присутствием девиц легкого поведения. Почему я так подумала? – умею читать по лицам. Девицы тоже были распарено-красными, под стать флагам коммунистов, в белых «туниках» из простыней. Что касается потребления винно-водочных изделий, эти откровенно декольтированные барышни, похоже, не уступали мужчинам. Взоры их были затуманены, жесты неуверенны, улыбки развязны, а поведение – вульгарно.

Черт, и с этими кошелками я должна сидеть рядом! – мысленно возмутилась я, адресовав невозмутимо-спокойному Францевичу злобный взгляд. Он сделал вид, что не заметил этого. Мужская публика же, увидев меня подруку с Оленичем, испытала если не панику, то удивление – точно. Да еще какое! Наперченов беспокойно заерзал на лавке, даже опустил руку, в которой держал рюмку, Чижиков нервно закашлялся… Я готова была предположить, что обремененные ложной скромностью участники пикника покрылись стыдливым румянцем. Только вот беда – их распаренные лица не дали мне возможности увидеть это. Быстрее всех с моим визитом освоился Антипов, вернее, он сделал вид, что плохо видит меня, и все свое внимание обратил на Францевича.

– Михаил Францевич, дорогой, – встал он с лавки и протянул руки к Оленичу, – а мы уж думали, что вы не приедете!

Я опустила глаза, боясь, что меня стошнит от его сальной улыбочки. Францевич, похоже тоже его недолюбливал. На его бледном лице я прочла выражение полупрезрительной насмешки.

– Владислав Леопольдович, здравствуйте, – в упор посмотрела я на растерянного На перченова, – видите, все время нас судьба сводит!

«Вот бы заснять эти банные посиделки!» подумала я.

– А-а, – привстал Наперченов, – Оля.

– А мы ведь сегодня тоже с вами встречались, – беспокойно заблестели глаза у Антипова.

– Да я разве что с Глебом Филимоновичем и Теодором Георгиевичем сегодня не встречалась. Я так надеялась, что и он тут будет, – с едкой иронией сказала я.

«Господи, Миша, как я тебе благодарна, что ты привез меня в это осиное гнездо!» – Я незаметно скосила глаза на Францевича.

– Проходи, садись, – немного смущенно улыбнулся он мне, легонько подталкивая меня к лавке.

Я сделала несколько шагов и осторожно приземлилась с краешку стола. Довольно бесцеремонно оттеснив коротко стриженную блондинку, Францевич уселся рядом.

– Что будем пить?

– тихо спросил он меня.

– Что касается меня, то я бы предпочла рюмочку коньяка… – лукаво улыбнулась я, не поворачивая к нему головы.

– Твои вкусы остаются неизменными, – констатировал опять перешедший на «ты» Францевич, точно знал меня со школьной скамьи. – Леонид Максимович, подайте-ка нам вон ту милую бутылочку дагестанского коньяка, – уверенно обратился Францевич к Антипову.

Тот растерянно моргнул, но подал запрошенную бутылку, сопроводив процесс передачи подобострастной улыбкой. Я заметила, что в глубине его глаз по-прежнему некой туманной завесой висело плебейское недружелюбие, он никак не мог простить Францевичу его бизнес-поста.

– А ты не боишься, что Корниенко выгонит тебя с работы за то, что ты притащил меня сюда? Эти сатрапы обязательно ему об этом доложат, – я стрельнула глазами по красным лицам собравшихся мужей.

– Я такой же акционер, как и Юрь Назарыч. То, что акций «ЮНК-Консалтинга» у меня немного меньше, чем у него, ровно ничего не значит, – он посмотрел на меня со спокойным достоинством, – так что выгнать меня с работы, как ты говоришь, он просто не имеет права.

Меня, к моему удивлению, не взбесил этот долгий многозначительный взгляд, которым Францевич намекал на свою финансовую мощь.

– Понятно, – облегченно вздохнула я.

– А что это у нас вновь прибывшие не присоединяются к нам? – изображая радостного, свободно манипулирующего фамильярным обращением и отпускающего зажигательные шутки тамаду, сказал Саблин.

Я подняла глаза на присутствующих, которых Францевич, несмотря на треп со мной, не выпускал из виду. Настоящий тигр – делает вид, что на стадо антилоп ему наплевать, а сам спокойно выслеживает самую слабую из них Саблин, Антипов, Наперченов и Чижиков вновь подняли рюмки.

«Эх, если бы всю эту свадьбу – в объектив!» – подумала я.

– Ну что вы, Глеб Филимонович, – артистично улыбнулся своей хищной улыбкой Францевич, – мы тоже поднимаем свои рюмки только водке предпочитаем коньяк.

– Напиток аристократии? – ядовито усмехнулся Чижиков.

Повисла небольшая пауза.

– Ницше, например, воспевал духовных аристократов, – сочла я нужным поддержать разговор, – чтобы быть аристократом, не обязательно иметь древний род, эффектный герб с девизом и состояние, можно быть аристократом духа, культивируя в себе высшие духовные ценности…

Я гордо обвела присутствующих волевым, как у Ницше, взглядом, вполне отдавая себе отчет в том, как нелепо и напыщенно в кругу полупьяных дядек и развязных кошелок звучит моя речь. На лицах мужей застыло кислое выражение, женские лица вообще ничего не выражали. У меня создалось впечатление, что я имею дело с каменными изваяниями.

– Да бросьте вы, девушка, – с небрежной снисходительностью сказал Чижиков, по-моему, очень комплексующий по поводу своей преждевременной телесной дряблости, – слышали мы про духовные начала, все семьдесят лет нас ими пичкали, – высокомерно произнес он, – где вы этих мамонтов-аристократов видели, этих светочей духовности?

В довершение своей язвительной реплики он еще как-то мерзко, по-евнуховски хихикнул.

– Если у вас с духовностью напряженка, – смерила я его откровенно враждебным взглядом, – то это не значит, что все такие… – я вовремя осеклась. Слово «животные» готово было сорваться с моего языка, но вместо этого я сказала:

– ., такие прагматики, как вы.

Чижиков злобно сверкнул своими хищными маленькими глазками.

– Горячие финские парни… – засмеялся невозмутимо наблюдавший за нашей с Чижиковым перепалкой Францевич.

– Действительно, – радостно подхватил Наперченов, – зачем ссориться, – он адресовал нам с Чижиковым взгляд, полный отеческой укоризны, – давайте лучше выпьем за то, чтобы такие определения, как плебей или аристократ, вообще стерлись у нас из памяти, за то будущее, когда так оно и будет, – с жаром закончил он.

– Тост в духе наших братьев меньших – нагановцев, – усмехнулся Францевич.

– Напрасно.

Михаил Францевич, смеетесь, – авторитетно произнес маститый и массивный Саблин, – напрасно над коммунистами иронизируете, они от нас не отстают.

– Мне, откровенно говоря, наплевать на ваш партийный блуд, – неожиданно резко и прямо сказал Францевич, – сами утрясайте ваши дела с коммунистами.

– Если вы не занимаетесь политикой, политика займется вами, – с горячей убежденностью процитировал палочка-выручалочка Наперченов древнюю мудрость всех ангажированных в политику граждан.

Оставшись совершенно довольным уместностью и трепетной актуальностью старой как мир истины, Владислав Леопольдович растекся в улыбке, живо напомнившей мне разогретую на сковородке халву.

– Уж вам ли, Михаил Францевич, так наплевательски относиться к партийному движению! – уже более миролюбиво, но сильно сдобрив реплику назидательно-воспитательным укором, промолвил Глеб Филимонович. Мы по-прежнему сидели с нелепо поднятыми рюмками, словно манекены, которым неизвестно зачем присобачили питейную атрибутику живых людей.

– К какому движению? – с холодной иронией спросила я, – к «Родине» или «Народи власти»? Нельзя ли уточнить, Глеб Филимонович?

Снова с места – в карьер, слегка покритиковала я себя. Францевич с благодарностью, но и с некоторым беспокойством (думаю, по поводу моей необузданности и непредсказуемости, а также моей горячности и упрямства) посмотрел на меня. Я ответила ему ясным, но твердым взглядом, мол, в Багдаде все спокойно.

– А эту молодую леди кто сюда приглашал? – невежливо вставил Чижиков.

– Я приглашал, а что, у вас есть что скрывать? – насмешливо посмотрел на него Францевич.

Чижиков скривился весь, заерзал, хотел было открыть рот, но тут дверь распахнулась и на пороге возникла вальяжная фигура Женькиного папаши.

– Теодор Георгиевич! – издал радостный возглас Антипов, – а мы вас тут заждались.

– Я и смотрю, с рюмками сидите, – широко улыбнулся и по-гусарски громко захохотал Супрун. – Глеб Филимонович, мое почтение. Дела задержали… Михаил Францевич, рад вас видеть…

«Что, он со всеми будет так персонально и церемонно здороваться?» – нетерпеливо подумала я.

– Оля! Ты-то как здесь очутилась? – он вперил в меня удивленный, даже, я бы сказала, тревожный взгляд. В медовую радость его восклицания закрался деготь смутного беспокойства.

– Здравствуйте, Теодор Георгиевич, мы сегодня с Женькой по телефону как раз о вас говорили.

Супрун смутился, глухо кашлянул, но, быстро овладев собой, растягивая слова, повторил:

– Дети, дети… – он сделал многозначительную паузу, в течение которой с какой-то отцовской грустью и обреченностью качал головой.

– Давайте выпьем за наших детей! – подхватил Наперченов, – у меня младшая школу заканчивает, а старшая – в юридическом.

– Нелегко вам, – с притворным сочувствием сказала я, – сейчас обучение ой какое дорогое.

Я хитро посмотрела на Владислава Леопольдовича.

– У меня вот друг из Чечни пришел, молодой способный парень, поступил в юридический, ну там, льготы всякие, да и сам не глупый, а учиться не смог – слишком много платить. Здесь его льготы и кончились, – с, вызовом посмотрела я на Наперченова, потом – на остальных. Девицы молчали и ошарашено пялились на меня, очевидно, у них не укладывалось в голове, как можно так дерзко говорить с такими влиятельными и состоятельными дядями. – Вот я и думаю, – коварно продолжила я, – хорошо хоть, что вам удается обеспечивать своим детям высшее образование…

Горящий злобой взор Саблина заставил меня умолкнуть. I – Ну, – после томительно долгой паузы, по-прежнему с рюмкой в руке, возвел очи и вдохновенно воскликнул Наперченов, – за детей!

Все дружно (тем более что очень устали держать наполненные «смирновкой» сосуд, осушили рюмки и, покряхтев, как положено, принялись закусывать – кто столь обожаемыми мной соленостями, кто икоркой, кто корейским ассорти и осетровым балыком. Мы с Францевичем ограничились лимоном, потом он положил мне на тарелку кусочек фаршированной грушами утки, а сам взял истекающее душистым жиром свиное ребрышко.

– Хороша водочка, – аппетитно причмокнул своими пухлыми и яркими, как у сусальных ангелочков, губами Теодор Георгиевич. – А ты, Оля, какими судьбами?

– Меня пригласил Михаил Францевич, – подмигнула я не сводившему с меня глаз Наперченову.

Герой-любовник, как про себя окрестила я Женькиного отца, аж поперхнулся.

– Ну, ну, – откашлялся он и налил себе фанты.

– Вот, не далее как сегодня утром общалась с вашим многоуважаемым соперником по выборам… Даже не подозревала, как вы близки. Ну, это и понятно – неужто вы не цивилизованные люди, которые вот так просто, за рюмкой чая не могут по-хорошему обо всем договориться? Что ни говори, а бизнес объединяет людей почище любого Интернационала.

Я думаю, что, несмотря на градусы, я бы даже сказала – им вопреки, присутствующие должным образом оценили мой вопиющий сарказм и едкую иронию. Тем не менее моя реплика осталась без ответа. Да и кто что мог сказать? Мужики снова беззаботно стали наливать, едва удостаивая меня своим вниманием. Мы с Францевичем лениво потягивали коньяк, в то время как выпивающие и регулярно захаживающие в парную – не дай бог красно-кожесть иссякнет – казалось, забыли о нашем присутствии. В общем, православные и достославные мужи допились до такой кондиции, что я могла незаметно достать из сумки «Никон» и, не сильно афишируя его, держа на уровне бедра, начать щелкать. Я не смотрела, что снимаю, не прицеливалась – авось что-то попадет в кадр. Францевич сначала с неодобрением смотрел на мое занятие – все же он тоже, хотел он того или нет, принадлежал к кругу этих людей. Потом на его лице застыло равнодушное выражение. Когда я закончила съемку, он предложил пойти в «номера», находившиеся в другом здании. Я не сказала «нет», но и не дала согласия, и несколько минут мы пребывали в подвешенном состоянии, которое пытались «разрядить» все тем же дагестанским коньяком. В итоге вся компания направилась в это вышеупомянутое помещение, дабы дать отдохнуть своим распаренным телам. Следуй за обществом, мы тоже подались в «общежитие», как иронично назвал гостиницу Францевич.

Я думала задержаться в этом благословенном уголке еще на пару часиков – вдруг что-нибудь удастся разузнать о Петрове… Мне казалось, что я близка к разгадке. Мы с Францевичем немного посидели в номере, поговорили о том о сем, потом я, сославшись на то, что мне надо в туалет, и выслушав, где он находится, вышла из номера, прихватив с собой сумку. Именно тогда, шляясь с «Никоном» по коридору, я подсторожила еще несколько пикантных моментов и засняла Чижикова в объятьях голой девицы, Саблина – лежащим на голой девице и так далее. Не знаю почему, но окосевшие господа не утруждали себя закрыванием дверей своих номеров. Возвращаясь с «задания», я едва не столкнулась с Супруном. Теодорих, как сам он величественно именовал себя, скромно намекая на свое родство с готским королем, с кем-то очень бодро, если учесть количество выпитого, разговаривал по мобильнику. Я затаилась и прислушалась.

– Не путай кислое с пресным, – самозабвенно орал он в трубку, – все получилось так, как ты хотела, но я и пальцем для этого не пошевелил. Твои обвинения безосновательны… Да пошла ты!

Он нажал на кнопку «отбой», и я уже намеревалась нарисоваться перед его «ясными» очами, но его сотовый вновь забил тревогу. С впечатляюще-тяжелым вздохом он откликнулся на истерический призыв телефона:

– Оля, ну какого черта?! Не знаю я ничего. Ну и что, что меня назначили на его место? Он сам по горло в этом сидел… Нет, конечно, но и Саша твой греб деньги как мог…

Дальше пошли любовные разборки. Я поняла, что женщина, с которой разговаривал Супрун, не кто иная, как вдова Петрова. Похоже, что она плакала, потому что наш герой-любовник начал ее успокаивать, обещать, что завтра приедет и они «обо всем потолкуют». Наконец сеанс телефонной психотерапии истек, и, подождав еще несколько минут, в течение которых Супрун отдувался, закатывал глаза к потолку, а потом что-то тихо и как-то придурковато напевал, я могла спокойно возвратиться в номер.

Дверь была приоткрыта. Я уже собиралась войти, но остановилась, услышав, что Оленич тоже с кем-то разговаривает по телефону.

– Да, Юрий Назарович, переадресовку я сделал… Сегодня… Чижиков оформил бумаги, таможню прошли нормально… Как обычно в Брерте… Три тысячи тонн, но вы же знаете… Документы на отправку следующей партии должен будет подписывать Супрун… Да, с Федором Дмитриевичем рассчитаемся, как всегда, после того как деньги поступят на счет «ЮHK-Ойл»… Да не забуду я…

Видимо, Корниенко что-то сказал Оленичу по поводу его состояния, потому что тот начал возражать:

– Да какой я пьяный? Только рюмку коньяка выпил! Супрун вон – не успел приехать, накачался – уже песни распевает… Да, Саблин тоже здесь… Передам… Да не забуду, не переживай… До завтра.

Глава 9

Я постучала, услышала «войдите» и открыла дверь. Францевич лежал на кровати.

– Иди сюда, – томно посмотрел он на меня своими затуманенными глазами и положил мобильник на тумбочку, – не бойся.

– Я и не боюсь, с чего ты взял, – я присела на стул около постели.

– Поцелуй меня, – сказал он сдавленно.

«Неужто волнуется? Как в первую брачную ночь?» – хихикнуло у меня внутри.

Тем не менее я наклонилась и исполнил! его просьбу, чувствуя, что мое сердце разрывается между ним и Алексеем. От этого мне стало как-то тоскливо.

– Неплохо повеселились, – невесело произнес он, после того как я прервала поцелуй.

– Прости, но я не буду с тобой спать, решила я расставить точки над "i". – Я тебе очень благодарна…

– За что? – недоумевающе посмотрел на меня Михаил.

– Ну, что привез меня сюда, – я провела рукой по его волосам.

Он поймал мою руку и поднес к губам.

– Я не нравлюсь тебе? – с горечью спросил он, когда я высвободила руку.

– Ну почему? – проникновенно посмотрела я на Францевича. – Просто…