— Я ведь Димку без малого двадцать лет знаю, да и с Юлей знаком не понаслышке, — глухо проговорил он, — то, что между ними произошло — это их дело. Но вот как теперь ему обо всем этом рассказывать?!

Мещеряков неистово тер подбородок.

— Миша, ты ведешь себя так, словно в том, что случилось, есть наша вина… — Вершинина краем глаза наблюдала за Михаилом Анатольевичем, который, будучи не в силах усидеть на одном месте, стремительно поднялся с кресла (и это при его комплекции!) и зашагал по кабинету. Кресло, оставленное хозяином, жалобно скрипнуло.

— Умом я все понимаю, — сказал Мещеряков более спокойным тоном, — а вот душой… — он постучал рукой по своей мощной груди, — кому же все-таки это было нужно? Димка хоть и имеет большие деньги, но не такие, чтобы из-за них без предупреждения могли убить человека. Нет, что-то здесь не так…

Он продолжал прохаживаться по кабинету из угла в угол, плотно сжав губы и засунув руки в карманы брюк. Пуговица на его серой в полоску сорочке была расстегнута над поясным ремнем. Когда он подошел к окну и остановился, глядя на улицу, в дверь его кабинета постучали, и на пороге появился мужчина лет сорока пяти с приятным открытым лицом.

Среднего роста, коренастый, с правильными чертами лица, зачесанными назад тронутыми сединой волосами и аккуратно подстриженной бородкой, он производил впечатление уверенного в себе, уравновешенного человека.

На нем был стального цвета костюм и такой же галстук. На его губах играла вежливая улыбка.

— Привет, Михаил, — он шагнул навстречу Мещерякову и протянул руку.

Мещеряков ответил крепким рукопожатием.

— Познакомься, Дима, — жестом он указал на Вершинину, — это Валентина Андреевна, начальник нашей службы безопасности.

Козлов подошел и, галантно наклонившись, поцеловал Вершининой руку.

— Дмитрий Степанович, — представился он.

У него был приятный глубокий баритон, вполне соответствующий его облику. Он устроился в предложенном ему Мещеряковым кресле и закинул ногу на ногу.

— Что скажешь, Михаил? — посмотрел он на Мещерякова, который все еще не решался сесть.

Михаил Анатольевич подошел к столу, достал сигарету из пачки, похлопал себя по карманам, ища зажигалку, не нашел, бросил сигарету на стол и, наконец, опустил свой рыхлый зад в кресло.

— Что ты мечешься, как неприкаянный, можешь говорить все как есть, — улыбнулся не проявляющий никаких признаков беспокойства Козлов, — если бы я не предполагал, что Юлька мне изменяет, я бы не просил тебя следить за ней.

— Все гораздо хуже, Дима, — одним махом выпалил Мещеряков, — она погибла.

Он наконец нашел зажигалку и закурил, щуря глаза от дыма. Спокойное лицо Козлова покрылось багровыми пятнами, губы заметно дрожали. Он молча вперил свои светло-карие глаза в Мещерякова. Через минуту обретя дар речи, он спросил хриплым голосом:

— Ты сказал, погибла? — он продолжал непонимающе смотреть на Мещерякова, а потом резко перевел взгляд на Вершинину, точно призывая ее опровергнуть эту нелепость. Валандра опустила глаза.

— Погибла, Дима. Я не шучу. Такими вещами не шутят. — устало выговорил он, отводя взгляд в сторону.

— Но твои же люди… — начал было Козлов, но на середине фразы внезапно сник и закрыл лицо руками.

— …следили, ты хочешь сказать? Следили, только что они могли сделать? — с горечью произнес Мещеряков, глядя в окно, где небо начинало пузыриться легкими весенними облаками.

— Как же это случилось? — Козлов жестом показал, что хочет закурить. Казалось, он немного пришел в себя.

Мещеряков, перегнувшись через стол, поднес ему пачку и, когда тот слегка дрожащими пальцами вынул сигарету и зажал ее между губами, щелкнул зажигалкой.

— Может быть, Валентина Андреевна расскажет? — Михаил Анатольевич всем корпусом повернулся к Вершининой.

Валандра неопределенно пожала плечами.

— Это произошло в номере гостиницы «Русское поле», — пояснила она, — Ваша жена была там с…

— Понятно, — нетерпеливо перебил ее Мещеряков, — Дальше, Валя.

— Все произошло очень быстро. Мои люди наблюдали за номером из новостройки напротив. Выстрела они не слышали, хотя и находились в одном здании с убийцей, видимо, оружие было с глушителем. В стекле осталось отверстие от пули. Ваша жена упала, ребята спустились вниз, некоторое время подождали, но из здания никто не появился, наверное, убийца вышел с другой стороны. Вот, собственно, и все, — Вершинина перевела дыхание.

Козлов слушал ее рассказ, тупо уставившись в пол и как-то бессмысленно покачивая головой. Когда Вершинина закончила, он поднял голову и твердо произнес, переводя взгляд с Вершининой на Мещерякова:

— Я хочу, чтобы вы нашли убийцу. Сколько бы это ни стоило. Не имеет никакого значения, что Юля изменяла мне. Я любил ее, этого достаточно.

— Этим делом будет заниматься милиция и прокуратура, — нахмурив брови, произнес Мещеряков.

— Миша, — горько ухмыльнулся Козлов, — ты же сам работал в органах.

— Ну что, Валентина Андреевна, — Мещеряков вперил в нее свои водянистые глаза, — как ты на это смотришь?

— Нам с Дмитрием Степановичем лучше спуститься ко мне, — спокойно ответила Вершинина и посмотрела на Козлова, — пойдемте?

— Я к вашим услугам, — с готовностью отозвался Козлов.

* * *

«Ну вот и нашелся сюжет. Так уж устроена жизнь: единственное в своем роде событие для одних людей становится трагедией, другим (сыщикам и детективам) предоставляет возможность проявить свои сыскные и дедуктивные способности, третьим (журналистам и писателям) обеспечивает сюжет.

Кто знает, может быть, как раз в этом жестоком, на первый взгляд, абсурде и кроется та дьявольски необоримая сила, которая заставляет нас существовать несмотря ни на что и даже наслаждаться жизнью?

Не могу удержаться и не процитировать афоризм Монтеня, которым увлекаюсь все больше и больше: „Жизнь сама по себе — ни благо, ни зло: она вместилище и блага и зла, смотря по тому, во что мы сами превратили ее“».

* * *

— Присаживайтесь, — я заняла свое место за столом и указала Козлову на кресло.

— Спасибо, — поблагодарил он, опускаясь на жесткое кожаное сиденье.

— Нам с вами, Дмитрий Степанович, предстоит, может быть, нелегкий для вас разговор. Заранее прошу вас говорить откровенно, ничего не скрывая, и прошу прощения, если в процессе нашей с вами беседы мне придется затронуть щекотливую или неприятную для вас тему. Договорились?

— Само собой, — отозвался Козлов.

— Прошу, — я протянула ему пачку сигарет, предварительно взяв одну себе. — Зажигалка перед вами.

Козлов взял «дракошу», дал прикурить мне от его полыхнувшей желтым огнем пасти и прикурил сам.

— Спасибо, — снова поблагодарил он меня, — оригинальная у вас зажигалка.

Он вертел в руках и с искренним интересом рассматривал моего дракона. «Ну если в такой тяжелой ситуации человек проявляет столько любознательности к мелочам, значит, для него не все потеряно!» — усмехнулась я про себя. Интерес Козлова к моей «оригинальной» зажигалке почему-то не раздражал меня, а забавлял и, скажу больше, был мне глубоко симпатичен.

Я отдавала себе отчет в том, насколько прихотливо устроена психика человека и как неоднозначны, а зачастую и неадекватны его реакции.

— Как вы уже знаете, — продолжила я, — я работаю с командой помощников. Поэтому, если вы не против, я приглашу одного из них. Это мой секретарь-референт Алискер Мамедов. Мне не хотелось бы терять время на пересказ того, о чем мы с вами будем говорить.

— Пожалуйста, — любезно согласился Козлов.

— Алискер, зайди ко мне. — сказала я, набрав по внутреннему телефону номер дежурки.

Через минуту в кабинет вошел Мамедов. Он утирал пот со лба.

— Познакомься, Алискер, это наш новый клиент, Козлов Дмитрий Степанович.

Мамедов приблизился к привставшему с кресла Козлову и пожал ему руку.

— Очень рад, — произнес Алискер.

— У тебя вид, точно ты на берегу Мертвого моря загорал, — обратилась я к Алискеру, имея в виду испарину, выступившую на его лбу.

— Да Болдырев опять в дежурке Сахару устроил, — Мамедов устроился в кресле у стены.

— Понятно. Ну что ж, начнем? — я посмотрела на Козлова.

Он безмолвно кивнул.

— Дмитрий Степанович, мне важна сейчас любая информация о вашей жене. Ваши с ней отношения, родственники, друзья, знакомые, сослуживцы и все прочее. Вы меня понимаете?

— Конечно. Только Юля четыре года, как не работала.

— Хорошо. Тогда начнем с вашей семейной жизни. Когда вы поженились?

— Семнадцать лет назад.

— А когда вы начали подозревать, что ваша жена вам изменяет?

— Да Юлька, простите, Юля всегда была не прочь пофлиртовать. Она ведь на десять лет моложе меня, привлекательная, жизнерадостная, задорная была, — при слове «была» голос его предательски дрогнул, но Козлов моментально овладел собой, — в общем, «душа любой компании».

— Я, Дмитрий Степанович, говорю сейчас не про флирт, а про конкретные случаи измены.

— Года три назад была у нее интрижка с одним дизайнером, но, как она потом сама мне сказала, он ее бросил.

— И вы спокойно смотрели на это?

Козлов заерзал.

— Я сам разоблачил ее. Она, видите ли, совсем не умела врать, а если и делала это, то, как мне кажется, с огромным нежеланием и напрягом.

— Это был не единственный случай? — я непроизвольно понизила голос.

— Не единственный, — меланхолично проговорил Козлов. Видимо на него нахлынули воспоминания.

— Расскажите об этом.

Козлов поднял на меня отсутствующий, подернутый влажной дымкой взгляд и зашевелил губами. Пепел с сигареты упал на стол.

— Ой, простите.

— Ничего, продолжайте.

— Года полтора назад у нее было еще одно увлечение, на этот раз — художником, а по моему мнению, самым настоящим проходимцем и авантюристом. Он ей в сыновья годился. Может, все это потому, что у нас детей не было? — Козлов пожал плечами и вопросительно посмотрел на меня, точно ожидая подтверждения своей догадке.

— И долго тянулось «увлечение»?

— Прилично. Месяцев десять, не знаю точно. — Он потушил в пепельнице сигарету. — Она его деньгами снабжала, врала мне что-то о том, что ей нужно купить наряды, бриллианты. Я никогда не проверял, действительно ли она их покупала, пустил все на самотек. Только однажды спросил. Она ответила мне что-то невразумительное.

— Как же вы узнали об этой ее измене? — полюбопытствовала я.

— Пришел как-то раз домой раньше срока. Юля разговаривала по телефону в самой дальней комнате, не слышала, как я вошел. Так была увлечена разговором! Ну, я и решил ее разыграть, подкрасться. К нам должны были вечером гости прийти — у нее день рождения был. Я ей колье купил, хотел порадовать. Дай, думаю, сзади подойду и сам его ей на шею одену. Подкрадываюсь на цыпочках и что же я слышу?! — Козлов с трудом перевел дыхание. Видно, собственный рассказ взволновал его.

— Она разговаривала по телефону как раз с этим проходимцем. Судя по ее ответам, он требовал денег. А она, которую я знал такой смелой и боевой, ну прямо огонь, мямлила что-то. Какой-то жалкой стала, голос дрожит, вот-вот заревет. Я аж обомлел, никогда ее такой не видел! Потом тот, видать, трубку швырнул, и она — в слезы. Я у двери стоял, но в комнату не вошел. Сделал вид, что ничего не слышал. День рождения прошел хорошо, весело было… — Козлов потупил глаза.

— Но потом вы все-таки ей сказали?

— Сказал. Она — мне в ноги, каяться, просить прощение. Говорит, что сама его бросила. Ведь сказал-то я ей о том, что мне все известно, месяц спустя. Я проверил — она действительно с ним перестала встречаться. Она ему деньги давала, а он их со своими дружками да подружками тратил. Он ведь несколько раз звонил. Я сам к телефону подходил. Говорю: чтоб я тебя, мразь, больше никогда не слышал и не видел! А если ты мне еще раз на дороге попадешься, башку сверну! — Козлов нервно кашлянул.

— Можно воды? — спросил он.

— Алискер, там сок в холодильнике, достань, пожалуйста, — обратилась я к Мамедову.

— Тут два пакета, — Алискер нырнул головой в холодильник, — яблочный или ананасовый?

Я вопросительно посмотрела на Козлова.

— Яблочный.

— Пожалуйста, — Алискер поставил перед Козловым высокий стакан с соком, — а вам, Валентина Андреевна?

— А мне, Алискер, лучше кофейку сделай. Может, и Дмитрий Степанович ко мне присоединится? — я улыбнулась Козлову.

— Он потом, как она мне рассказывала, ее донимал, по телефону звонил, когда я был на работе, — продолжал Козлов, мелкими глотками прихлебывая сок, — а один раз домой к нам приперся. Я в то время в командировке был. Она его вытолкала взашей…

— Понятно, — протянула я, — как его зовут?

— Чернышов Александр.

— Вы знаете его адрес?

— Да. Поинтересовался на всякий случай. Революционная, шесть, квартира четыре.

Я посмотрела на Алискера, впрочем, могла бы этого не делать, он аккуратно все стенографировал.

— Это был ее последний любовник? — спросила было я, но сразу же поняла, что ошиблась, последним был тот, в гостиничном номере, — я хотела сказать, предпоследний?