Маркарян несколько километров молчал. Жуткое, какое-то тягучее молчание царило в салоне, не желая выдавливаться сквозь приоткрытые стекла. Его нарушил Крамер. Он оглядел всех присутствующих — меня, Маркаряна, руки которого все так же были скованы цепью, зеленовато-бледную Аню, которая отвернулась и, зажав простреленное плечо, только время от времени страдальчески морщилась. Крамер произнес:

— Предлагаю все-таки поговорить. А то когда все молчат — менты, говорят, рождаются. А может, и такие гниды, как Савва Николаич Бессонов.

— Маркарян, — произнесла я, — вот что. Ты в самом деле имел зуб на своего отца?

Тот нерешительно глянул на меня, пожевал губами, но я повысила голос и холодным, режущим тоном проговорила:

— Только не мнись! И не темни. Нас из-за тебя чуть не завалили в том самом бункере. Ну!!

— Я только хотел сказать, что если Бессонов все валил на меня, то это неправда. Я догадываюсь, что он вам мог наговорить. Только… я никого не… не заказывал. Безусловно, у меня были с моим отцом проблемы, даже много проблем, но только я никого в это не посвящал, думая, что это мое, семейное… — Он оглянулся на меня, на Крамера, задержал свой взгляд на Ане, а потом добавил: — В общем, да. Но я хотел бы поговорить обо всем этом попозже. Мне нужна медицинская помощь. Да и не мне одному.

И он снова выразительно посмотрел на Аню, которая зажимала ладонью плечо, а меж пальцев сочилась кровь.

— В больницу нельзя, — заметил Крамер. — Черт, как же мы все влипли! Женька, ты же знаешь всех этих… которые в погонах! Ты же можешь разрулить?

— Гамлет Бабкенович тоже не из последних граждан нашего города Тарасова, — скупо заметила я. — Он, я думаю, тоже мог бы помочь разрешить общие проблемы… тем более они, кажется, становятся все более и более нашими общими.

— Это правда.

— В общем, так, — сказала я. — Поедем ко мне. Нет, не на ту квартиру, где я живу с тетушкой. В другую. Она у меня, так сказать, в роли конспиративной. Там все и обсудим, прикинем, ну и решим, кто из нас дурак, а кто нет. Светиться пока что никому нет смысла. Конечно, прозвонимся по своим каналам, но только не с домашнего, а с мобильного.

— У меня есть мобильный, — сказал Крамер. — Только он подсел.

— Да у меня тоже есть. Черт побери! Ну и загадали же вы нам всем загадку, Гамлет Бабкенович! — вырвалось у меня. — Я и не думала, что можно влипнуть так дешево и, что самое характерное, так сердито. Нет, всякое бывало, но чтобы непосредственно со дня рождения подхватывали и вели чуть ли не на расстрел, предварительно раскроив башку! Аня, как ты там себя чувствуешь? Как плечо?

— Да так… Ничего…

— Понятно. Кровопотеря. Ничего, будешь как новенькая, — подбодрила я ее. — Правда, придется прогуляться пешком. Джип оставим на стоянке. Твой джип, Вова?

— Босса.

— Ну вот видишь. Похерить его никак нельзя. Загоним куда-нибудь, и дело с концом. Сейчас пять утра, на ногах только собачники. Впрочем, я везу вас на окраину города, там народу в такое время практически нет. Отлежимся, отдышимся, подумаем, как быть. Собственно, Аню можно и отпустить, и в больницу отправить, что ей с нами в одной упряжке быть? Правда, ее этот урод Бессонов видел с нами, да и огнестрел… могут начать задавать много нужных и неприятных вопросов. Нет, Анечка, поедешь с нами. Квартира там большая, так что ничего — разместимся.

В этом я была совершенно права. Разместились. Места действительно хватило с избытком. Анино плечо забинтовали, и девушка, уложенная в постель с сильнейшим припадком слабости, забылась. Вова же Крамер от изобилия впечатлений поспешил напиться. В этом начинании он преуспел и уже через час после нашего приезда на мою вторую (конспиративную) квартиру превратился в труп, с той только разницей, что этот «труп» храпел и время от времени падал с кровати. Два раза Маркарян и я взгромождали беспокойного «покойника» обратно, но, когда Вова повалился в третий раз, решили оставить его на полу. Тем более что были другие, куда более важные заботы, чем транспортировать Вову Крамера, напившегося для успокоения своей нервной системы.

Мы сидели на кухне с Маркаряном. Сказать, что Гамлет Бабкенович был подавлен — просто ничего не сказать. На смуглом лице его проступили пятна зеленоватой бледности, в глазах плясали мутные огоньки. Я спросила:

— Ну что, Гамлет, — быть или не быть? Я имею в виду, быть продолжению сотрудничества или не быть? Если ты уже забыл, за последние два дня я дважды спасала тебе жизнь.

— Дважды? — вскинул он голову.

— Да. Один раз в этом проклятом бассейне, а второй — когда мы с товарищами, ныне спящими за стеной, отбили тебя у Бессонова. Он же тебя явно не с днем рождения поздравлять вез! Может, ты все-таки хочешь быть со мной более откровенным?

Он молчал.

— Может быть, ты все-таки перестанешь делать из меня дуру набитую и расскажешь, что к чему? Кажется, в субботу, когда я к тебе пришла, а ты сидел в своей квартире и пил горькую с этим своим Кругляшовым, я просила тебя назвать возможные источники угрозы. Про Пугачева ты и не заикнулся, а ведь ты ему должен та-а-акую-ю сумму! — Я даже присвистнула. — Это же черт знает что!

— Вот именно… Кругляшов, — сказал он.

Ну совсем не в тему. Я поморщилась:

— Я, кажется, тебя не о нем спрашиваю. При чем здесь Кругляшов?

— А ни при чем. Уже. Его убили. Мне Бессонов сказал, а он не стал бы врать по такому поводу. Убили в ночь с субботы на воскресенье, на улице… то есть — когда он возвращался от меня. Вот так.

— Убили? — переспросила я. — Как же так?

— А никто не знает!

— Хорошо, проехали, — сказала я, — впрочем… ничего хорошего, о чем это я? Ничего хорошего!! Более того, мы теперь все под угрозой. И если раньше ты, Гамлет Бабкеныч, говорил, что боишься своего мистического соседа, то теперь следует бояться вполне материальных вещей! И вполне конкретных людей! Несмотря на твои связи, несмотря на мои собственные связи, я недорого дам за наши жизни, если мы будем куролесить в том же духе!

— Но… но что же нужно? — простонал он.

— Что нужно? Прежде всего тебе нужно перестать играть в партизана! Я что, клещами из тебя должна вытягивать то, что ты, по идее, сам должен мне рассказать? Я прекрасно понимаю, что ты, мягко говоря, не ангел, но меня твоя духовность мало интересует, ведь ты, кажется, нанимал меня не в духовники, а в телохранители. Так что изволь!..

— Хорошо, я все расскажу, — пробормотал он. — Спрашивай… что тебя интересует?

— Прежде всего главное: ты на самом деле не имеешь НИКАКОГО отношения к взрыву в твоем загородном доме?

Он отвел глаза и скривился.

— Ну, — проговорил он, — если между нами не будет доверия, то какой смысл продолжать работу? Я не имею никакого отношения к этому проклятому взрыву, но ты ведь можешь мне не верить… тебе эта скотина Бессонов такого наговорил, наверное!

— Да уж, — сказала я, — он обвинил меня в том, что это я активировала взрыватель. А Вова Крамер подготовил взрывное устройство. Вот такие дела. Ты об этом не знал, что ли? Так вот знай: ты — заказчик, а мы, оказывается — исполнители. Нас и повели под автоматами в бункер, где, по слухам, твой папа, царствие ему небесное, хранил скелеты каких-то заезжих коробейников, наверно.

— Этого уж я не знаю, — откликнулся Маркарян, — у отца были свои проблемы. То есть, я хотел сказать, свои дела.

— На дно вам придется лечь серьезно, Гамлет Бабкеныч, — кивнула я, — видно, врагов у вас гораздо больше, чем можно было предположить. А что за людей перечислял в том разговоре твой отец? Я имею в виду все эти фамилии: Акимов, Стрельников, Симонянц, Самсонов?

Гамлет Бабкенович поморщился, но мой пристальный и очень далекий от восторженного взгляд не давал ему пространства для маневра.

— Это люди, которые в свое время с нами работали. Со мной, с отцом, с Мельниковым и с Барминым. Правда, отец давно перестал работать с нами, еще с середины девяностых. Он успел поработать только с…

— С неким Николаем Акимовым, если я не ошибаюсь, — произнесла я, потому что Маркарян несколько замялся, — я только приехала в Тарасов из Москвы на постоянное место жительства к своей тетушке. И как раз был жуткий скандал по факту убийства известного тарасовского предпринимателя Акимова. Это около пяти или шести лет тому назад случилось, не так ли?

— Да, — сказал Маркарян. — Скверная была история. Этот Акимов тогда попал в полосу невезения, занял денег у моего папаши, который только что реализовал водочный комбинат и имел много нала.

— Никогда не слышала, чтобы во главе одного из пяти водочных комбинатов Тарасова когда-то стоял человек по фамилии Маркарян. Хотя, что там правят бал выходцы с Кавказа, конечно, мне прекрасно известно, — пробормотала я.

— Да как будто мой отец когда-нибудь работал от своего имени!! — почти выкрикнул Маркарян. — Отец занимал одно из ведущих мест в армянской областной диаспоре, распределял большие денежные потоки, стремился наладить рычаги воздействия чуть ли не на губернатора и правительство области. Многое ему удавалось. Потом он захотел отойти от дел, деньги перевел в московские структуры и решил, что можно и отдохнуть. Ну, и принялся отдыхать.

— Дальше!

— А что дальше? Все и так понятно. В том разговоре, который тебе прокрутил этот Бессонов, упоминались имена людей, которые в свое время пострадали… гм… в результате работы с нами. Со всеми нами — обоими Маркарянами, то есть мной и отцом, и Барминым с Мельниковым. Там было нечисто, да… но если бы не мы, тогда — нас! Согласись! Там была мерзкая история с Акимовым, да! Акимов отдал долг отцу, а его, Акимова, в тот же день убили. Не знаю, кто убил, да только сдается мне, что это — Ашот, старый папашин подельник, продажная сука, который сейчас принялся тереться с Бессоновым.

— Уже — нет. Не трется.

— Ну да… Акимова поставили на ножи, никаких свидетельств, что он отдал долг, не было, ну, Ашот и предложил папаше перекинуть должок на семейку Акимова. Там такая порядочная семейка была, с деньгами: дочка фотомодель, в Москве работала, хотя и малолетка, сын был головастый, несмотря на свои двадцать лет, деньги зашибал только так… хотя, кажется, тоже был не без греха. Мать их, жена Акимова, салон открыла свой парикмахерский. Тоже, стало быть, не бедствовала…

Пока он рассказывал эту грязную историю, я припоминала то, что сама знала о происшедшем с семьей Акимовых пять лет назад. Из моих собственных воспоминаний и из рассказываемого Маркаряном вырисовывалась довольно полная и гнусная картина преступления. Тогда глава семейства был найден убитым, на его теле обнаружили двадцать пять ножевых ранений, причем экспертиза показала, что резали его умело, чтобы сразу не умер. Вдова Акимова была убита через несколько дней способом, о котором просто страшно вспоминать. Помнится, ужаснулись даже спецы из уголовки. Дети Акимовых, сын и дочь, несмотря на довольно юный возраст, жили самостоятельно в Москве, но тотчас же приехали, узнав о смерти отца и о накате на мать, с которой требовали большую сумму денег. Правда, ничего им решить не удалось. Сын был изуродован, над дочерью надругались, она, кажется, умерла потом в больнице. Во всяком случае, о судьбе обоих ничего не известно. Жуткая и, к сожалению, ставшая весьма банальной история гибели семьи умных и предприимчивых, умеющих рисковать, зарабатывать и думать людей.

— Я там был не при делах, — говорил Маркарян, — я самого Николая видел два раза, а его жену и детей — так и вовсе один раз, когда мы приехали к ней в офис с папашиным ультиматумом. Расправлялись уже папашины головорезы. Да, кажется, еще Мельников помог. Акимов осторожный был, так Мельников его по ментовской линии прижал, а потом отцовским бандюкам слил.

— А Бармин?

— А что Бармин? Бармин был чистоплюй, он своими руками и мухи никогда не трогал. Только… — он наклонился ко мне, — не думаешь же ты, что ниточка к Акимовым тянется? Их же всех вырезали тогда эти сволочи!..

— А остальные фамилии? — спросила я холодно. — Вот эти: Стрельников, Симонянц?

— Нет, — покачал головой Гамлет Бабкенович, — они точно не при делах. Не тот калибр. Был там еще один уровня Акимова… Макс Самсонов по прозвищу Бриг. Тот мог бы провернуть то, что с Барминым случилось, с Мельниковым и особенно с Сережкой Пугачевым и моим папашкой. Из спецназа он был. Только одно «но»: убили его давно. Самсонова Бармин на кредите кинул. Жестко кинул, и Самсонова прессанули. Никакие связи и примочки спецназовские ему не помогли. А потом Брига шлепнули, и все, с концами. Что касается тех, кто мог бы за него посчитаться, кажется, был у него сын. Только кто он и где, никто не знает. Да глупости все это! — взорвался Маркарян. — Какие такие вендетты, кровные мести, сын за отца! Гнилая романтика, в которую могут поверить только те, кто кина насмотрелся да бульварщины начитался-наглотался. Вот долг Пугачеву — это вещь вполне реальная, и со смертью Пугачева ничего особенно не изменилось. Особенно если учесть, что Бессонов жив.

— Да я понимаю, — задумчиво сказала я.

— Что ты на меня так презрительно смотришь, а? — буркнул он. — Не нравлюсь, что ли? Так что-то я не слыхал, чтобы к тебе за помощью профессора философии обращались! Все больше бандиты!

— А какая тут, собственно, разница, нравишься ты мне или нет? — ответила я. — Я подписала с тобой контракт и собираюсь аккуратно и профессионально его отрабатывать! Что касается того, нравишься ты или не нравишься, так мне за тебя не замуж идти. Тем более что меня нанимали такие люди, по сравнению с которыми ты ангелом покажешься.

— Да ну?

— Точно говорю. Ладно, давай спать. Окончательный разбор полетов будем проводить завтра.

Маркарян проворчал что-то и, надев на себя дурацкие желтые вязаные носки (их выдала ему я, потому что у Гамлета Бабкеновича мерзли ноги), улегся спать.

…А на следующее утро нас ждало потрясение: ни Крамера, ни Ани в квартире не оказалось. Более того, они вышли явно не через дверь. На своем балконе (третьего этажа) я обнаружила обрывки веревки, скрученной из простыни.

Вот это номер!

Глава 16 БУРНЫЙ ВЕЧЕР ВОВЫ КРАМЕРА

Конечно же, я сразу набрала мобильный номер Вовы Крамера. Еще бы! Маркарян, которому было все равно, на кого подумать, лишь бы кого-то заподозрить, тотчас же начал кричать, что Вова причастен к убийствам, что он водил знакомство с Маркаряном-старшим!.. К тому же он показал, как стреляет. Я не стала возражать, а просто позвонила Вове. Ответили тотчас же, причем один в один голосом Бориса Николаевича Ельцина:

— А меня, понимаешь, отправили в отставку. Вот такая, понимаешь, загогулина, уваж-жаемая Евгения Максимовна! Кстати, а вы не родственница Примакова? Он ведь тоже, значит, Евгений Максимович!

— Вова, хватит придуриваться! — сказала я. — Не до того. Ты почему сбежал? Да еще и девчонку прихватил? Сдурел? Ты хоть понимаешь?..

— Я-то понимаю, — обычным своим голосом сказал Вовка, — только меня на самом деле отправили в отставку. Звонит сегодня на мобильный мой шеф и начинает пузыриться, вопить что-то!.. Всех девочек, оказывается, по камерам менты распихали, так что они товарный вид надолго могут потерять. А мне он велел немедленно приехать в офис, любой ценой… кричал, что не хочет, чтобы подумали на него… в смысле, что он причастен к смерти Маркаряна.

— Да Гамлет Бабкенович тут уже так и подумал, — отозвалась я, — только не про твоего шефа, а про тебя самого.

— Вот и чудно. Меня почему-то это нисколько не удивляет! Я все утро тебя пытался растолкать, а потом мы вылезли через балкон. Ты уж извини, но если бы я не явился, было бы хуже. Хотя хуже, как говорится, уже некуда. Тут все на ушах. В общем, Аня в шоке, а я в офисе, и через несколько минут меня, кажется, отправят на допрос. Тут, кстати, и про тебя спрашивали. Привет вот передают.

— Черт! — пробормотала я, бросая трубку. — Ну не идиот ли?!

«Или он нарочно так поступил, — мелькнула мысль, — чтобы предупредить меня, что эта квартира срисована, и… Некогда думать! Так или иначе, надо утаскивать отсюда Маркаряна, иначе он быстро может сменить температуру тела на нормальную, комнатную».

И я бросилась будить своего подопечного. Это заняло у меня чуть ли не четверть часа. Наконец чудо в желтых вязаных носках крякнуло, потянулось и отверзло припухлые очи…

* * *

Вова Крамер пришел домой затемно. Его только что выпустили из камеры предварительного заключения, где он отсидел (причем куда меньше времени, чем предположил) несколько часов в роскошном обществе всяческих человеческих отбросов. Но, перед тем как выпустить под подписку о невыезде, его протащили через долгий, подробный и довольно-таки унизительный допрос.

Улица была тиха и безлюдна. Вова пересек ее и вошел во двор своего дома. Уже издали слышались пьяные выкрики соседа, деда Егорыча, мат-перемат в исполнении соседки Маньки и мерзкий фальцет ее то ли сына, то ли сожителя.

По всей видимости, компания и сегодня раздобыла необходимый для создания праздничной атмосферы запас алкоголя и теперь пожинала плоды их неумеренного потребления.

— Уволили с работы, — бормотал Крамер себе под нос старательно и раздраженно, — черт бы вас всех подрал, сволочи! Ну что я, виноват, что у этого Маркаряна такие кикозы на дне рождения случились и девочек помяли, а Аньку совсем подстрелили? Что автоматной очередью распороли лобовое стекло джипа моего босса? Меня обвинили в организации заказного убийства, хотя ни хера подобного я не делал!

Он перечислил все это, и ему самому стало смешно. Будь он боссом, он такого работничка точно бы уволил. Но теперь изволь убираться из квартиры, которую снимала фирма, и возвращаться по месту прописки!..

Крамер пнул ногой ветхую дверь коммуналки так, что она едва не сорвалась с петель. Его глазам предстало некое зрелище — как говорится, еще то. На полу в так называемой прихожей копошились две щуплые фигурки… по всей видимости, семейство алкоголиков из третьей комнаты решило испробовать радости секса, а до своей кровати так и не добрело.

Впрочем, обитатели третьей комнаты пропили кровать еще на прошлой неделе. Но Вова этого не знал.

Он брезгливо перешагнул дрыгающуюся и мычащую парочку, от которой исходил густой, валящий с ног запах давно не мытого тела и какой-то жуткой сивухи. «Да, хоромы — то тесноваты!» — «Да уж конечно, не царские палаты!» — «Да уж конечно!» — не преминул бы процитировать Вова Крамер диалог из своего любимого фильма «Иван Васильевич меняет профессию», будь он в ином настроении.

Но перед глазами его было совсем не кино, а лишь этот негигиеничный секс для нищих и восторженное распитие самогона старика Егорыча на кухне.

— Вот помнитца… когда мы с Жуковым… Георгием Константинычем… брали Халхин-Гол… помнитца…

— Помнится, в молодости вы были членом суда! — громко сказал Вова Крамер, наклоняясь, чтобы не задеть за притолоку, входя в кухню. Бравые собутыльнички прервали галдеж и недоуменно воззрились на него.

— Это просто есть такой старый-престарый анекдот, — сказал Вова, присаживаясь на табурет. — Встречаются два старых пердуна, типа вот как ты, Егорыч, и один другому говорит: «Помнится, в молодости вы были членом суда?» — «Да-а-а… членом сю-у-уда, членом ту-уда… мо-олодость!!» А вообще, Егорыч, — продолжал Вова, не давая алкашам возможности выдавить из себя жиденький смех, — вообще, хватит тут жабать. Орете так, что за квартал слыхать. Расходитесь, а то мне завтра на работу рано, да и вообще день трудный был. Я теперь тут снова жить буду, сволочи.

— Да ты че, Воло-ди-мир Маркыч? — недоуменно начал было Егорыч, но его перебил вопль уже в дупель набравшегося юнца, примостившегося под теплым жирным боком Маньки:

— Да я щас тебе, уррод!! Ах ты, жадовская морда!!!

Не вставая со стула, Вова одним коротким, без замаха, плотным тычком в харю пьяного дебила отшвырнул того к противоположной стене прямо на какую-то грязную алюминиевую бадью, до краев наполненную водой. Бадья перевернулась, вода разлилась по полу, а пострадавший от действий Крамера ублюдок завыл от боли во всю силу своих легких. Вова встал с табурета и вышвырнул юнца из кухни. Баба попыталась было вцепиться Крамеру в лицо, но тут же была развернута на сто восемьдесят градусов, установленных задом, и Вова дал ей такого пинка, что она рыбкой вылетела вон и впечаталась лбом в фанерную стену, которую еще лет двадцать назад соорудил покойный брат Егорыча.

Фанера громко треснула и с грохотом рухнула, открыв ободранные стены и закопченный потолок находившейся за ней каморки.

— А кто это там в прихожей безобразничает, дед? — устало спросил Вова.

— А-а… это Васька с Таськой из третьей комнаты… кровать-то того… на первачок поменяли.

— А-а-а… — тоном, далеким от восторженного, протянул Вова.

— Да ты чего-то сегодня не в духе… — констатировал Егорыч, а потом не нашел ничего лучшего, как налить себе стакан самогонки и одним залпом одолеть его, как один залп орудий нахимовской эскадры одолел турецкую эскадру в бою под Синопом. После сего подвига Егорыч дополз до лежанки в самом углу кухни и свалился на нее, как бревно.

— Да меня сегодня с работы уволили… — вслед ему сказал Вова Крамер.

Разогнав дикую компанию, Вова Крамер выпил — на этот раз чай, и цветом, и запахом, и вкусовыми характеристиками больше смахивающий на ослиную мочу, заел принесенным с собой куском колбасы и после этого отправился спать.

Впрочем, ему не спалось.

Он сделал все возможное, чтобы успокоиться и заснуть, но, как назло, чем больше он пытался отмахнуться от буравящих мозг назойливых мыслей и смутно роящихся обрывочных отголосков пережитых вчера и сегодня жутких минут, как тревога подступала вплотную и давила, как ватное одеяло в жаркую летнюю ночь.

Вова вытянулся во весь рост, лежа на спине, и закрыл глаза. Пусто. В голове — ни одной путной мысли относительно того, что же ему делать дальше, во рту сухо. Он открыл глаза и стал следить за игрой теней на потолке. Вообще-то они были неподвижны, но Вове Крамеру почему-то казалось, что они медленно движутся, слагаясь в какую-то прихотливую комбинацию.