ЗАКЛИНАНИЕ ДОБРА И ЗЛА

Здесь в окне по утрам просыпается свет, Здесь мне все, как слепому, на ощупь знакомо… Уезжаю из дома! Уезжаю из дома! Уезжаю из дома, которого нет. Это дом и не дом. Это дым без огня. Это пыльный мираж, или фата-моргана. Здесь Добро в сапогах рукояткой нагана В дверь стучало мою, надзирая меня. А со мной кочевало беспечное Зло, Отражало вторженья любые попытки, И кофейник с кастрюлькой на газовой плитке  Не дурили и знали свое ремесло. Все смешалось — Добро, Равнодушие, Зло. Пел сверчок деревенский в московской квартире, Целый год благодати в безрадостном мире,— Кто из смертных не скажет, что мне повезло?! И пою что хочу, и кричу что хочу, И хожу в благодати, как нищий в обновке. Пусть движенья мои в этом платье неловки — Я себе его сам выбирал по плечу! Но Добро, как известно, на то и Добро, Чтоб уметь притвориться и добрым, и смелым, И назначить при случае черное — белым, И веселую ртуть превращать в серебро. Все причастно Добру. Все подвластно Добру. Только с этим Добрынею взятки не гладки, И готов я бежать от него без оглядки И забиться, зарыться в любую нору!.. Первым сдался кофейник: Его разнесло, Заливая конфорки и воздух поганя… И Добро прокричало, гремя сапогами, Что во всем виновато беспечное Зло! Представитель Добра к нам пришел поутру В милицейской (почудилось мне!) плащ-палатке… От такого попробуй сбеги без оглядки, От такого поди-ка, заройся в нору! И сказал Представитель, почтительно-строг, Что дела выездные решают в ОВИРе, Но что Зло не прописано в нашей квартире И что сутки на сборы — достаточный срок! Что ж, прощай, мое Зло! Мое доброе Зло! Ярым воском закапаны строчки в псалтыри. Целый год благодати в безрадостном мире, — Кто из смертных не скажет, что мне повезло?! Что ж, прощай и — прости! Набухает зерно. Корабельщики ладят смоленые доски. И страницы псалтыри — в слезах, а не в воске, И прощальное в кружках гуляет вино! Я растил эту ниву две тысячи лет — Не пора ль поспешить к своему урожаю?! Не грусти! Я всего лишь навек уезжаю От Добра и из дома — Которого нет!

(1974)

ПЕСНЯ ПРО ВЕЛОСИПЕД

Ах, как мне хотелось, мальчишке, Проехаться на велосипеде. На детском, на трехколесном — Взрослом велосипеде! И мчаться навстречу соснам — Туда, где сосны и ели, И чтоб из окна глядели, Завидуя мне, соседи: «Смотрите, смотрите, смотрите, Смотрите, мальчишка едет На взрослом велосипеде!..» …Ехал мальчишка по улице На взрослом велосипеде. «Наркомовский Петька, умница», — Шептались вокруг соседи. Я крикнул: «Дай прокатиться!» А он ничего не ответил. Он ехал медленно-медленно. А я бы летел, как ветер, А я бы звоночком цокал, А я бы крутил педали, Промчался бы мимо окон — И только б меня видали!.. …Теперь у меня в передней Пылится велосипед. Пылится уже, наверно, С добрый десяток лет. Но только того мальчишки Больше на свете нет. А взрослому мне не нужен Взрослый велосипед! Ох, как мне хочется, взрослому, Потрогать пальцами книжку. И прочесть на обложке фамилию Не чтю-нибудь, а мою!.. Нельзя воскресить мальчишку, Считайте — погиб в бою… Но если нельзя — мальчишку, И в прошлое ни на шаг. То книжку-то можно? Книжку? Ее почему — никак?! Величественный, как росчерк, Он книжки держал под мышкой. Привет тебе, друг-доносчик, Привет тебе, с новой книжкой! Партийная Илиада! Подарочный холуяж! Не надо мне так, не надо — Пусть тысяча — весь тираж! Дорого с суперобложкой? К черту суперобложку! Но нету суперобложки, И переплета нет. …Немножко пройдет, немножко, Каких-нибудь тридцать лет, И вот она, эта книжка, Не в будущем — в этом веке! Снимает ее мальчишка С полки в библиотеке! А вы говорили — бредни! А вот через тридцать лет… Пылится в моей передней Взрослый велосипед.

(1970)

ПЕСНЯ ОБ ОТЧЕМ ДОМЕ

Ты не часто мне снишься, мой Отчий Дом, Золотой мой, недолгий век. Но все то, что случится со мной потом, — Все отсюда берет разбег! Здесь однажды очнулся я, сын земной, И в глазах моих свет возник. Здесь мой первый гром говорил со мной, И я понял его язык. Как же странно мне было, мой Отчий Дом, Когда Некто с пустым лицом Мне сказал, усмехнувшись, что в доме том Я не сыном был, а жильцом. Угловым жильцом, что копит деньгу — Расплатиться за хлеб и кров. Он копит деньгу, и всегда в долгу, И не вырвется из долгов! — А в сыновней верности в мире сем Клялись многие — и не раз! — Так сказал мне Некто с пустым лицом И прищурил свинцовый глаз. И добавил: — А впрочем, слукавь, солги, — Может, вымолишь тишь да гладь!.. — Но уж если я должен платить долги, То зачем же при этом лгать?! И пускай я гроши наскребу с трудом, И пускай велика цена — Кредитор мой суровый, мой Отчий Дом, Я с тобой расплачусь сполна! Но когда под грохот чужих подков Грянет свет роковой зари — Я уйду, свободный от всех долгов, И назад меня не зови. Не зови вызволять тебя из огня, Не зови разделить беду. Не зови меня! Не зови меня… Не зови — Я и так приду!

(1973) 

ПРОЩАНИЕ С ГИТАРОЙ

(Подражание Аполлону Григорьеву)

…Чибиряк, чибиряк, чибиряшечка,

Ах, как скушно мне с тобой, моя душечка

Осенняя простудная, Печальная пора, Гитара семиструнная, Ни пуха ни пера! Ты с виду — тонкорунная, На слух — ворожея, Подруга семиструнная, Прелестница моя! Ах, как ты пела смолоду, Вся — музыка и стать, Что трудно было голову С тобой не потерять! Чибиряк, чибиряк, чибиряшечка, Ах, как плыла голова, моя душечка! Когда ж ты стала каяться В преклонные лета,— И стать не та, красавица, И музыка не та! Все в говорок про странствия, Про ночи у костра, Была б, мол, только санкция, Романтики сестра. Романтика, романтика Небесных колеров! Нехитрая грамматика Небитых школяров. Чибиряк, чибиряк, чибиряшечка, Ах, как скушно мне с тобой, моя душечка! И вот, как дождь по луночке, Который год подряд Все на одной на струночке, А шесть других молчат. И лишь затем без просыпа Разыгрываешь страсть, Что, может, та, курносая, «Послушает и дасть»?.. Так и живешь, бездумная, В приятности примет, Гитара однострунная — Полезный инструмент. Чибиряк, чибиряк, чибиряшечка, Ах, не совестно ль тебе, моя душечка! Плевать, что стала курвою, Что стать — под стать блядям, Зато номенклатурная, Зато нужна людям! А что души касается, Про то забыть пора. Ну что ж, прощай, красавица! Ни пуха ни пера! Чибиряк, чибиряк, чибиряшечка, Что ж, ни пуха ни пера, моя душечка!

(1964–1966)

КОГДА-НИБУДЬ ДОШЛЫЙ ИСТОРИК…

Когда-нибудь дошлый историк Возьмет и напишет про нас, И будет насмешливо-горек Его непоспешный рассказ. Напишет он с чувством и толком, Ошибки учтет наперед, И все он расставит по полкам, И всех по костям разберет. И вылезет сразу в середку Та главная наглая кость, Как будто окурок в селедку Засунет упившийся гость. Чего уж, казалось бы, проще — Отбросить ее и забыть? Но в горле застрявшие мощи Забвенья вином не запить. А далее кости поплоше Пойдут, по сравнению с той, — Поплоше, но странно похожи Бесстыдной своей наготой. Обмылки, огрызки, обноски, Ошметки чужого огня. А в сноске — вот именно, в сноске — Помянет историк меня. Так, значит, за эту вот строчку, За жалкую каплю чернил, Воздвиг я себе одиночку И крест свой на плечи взвалил. Так, значит, за строчку вот эту, Что бросит мне время на чай, Веселому щедрому свету Сказал я однажды: «Прощай!» И милых до срока состарил, И с песней шагнул за предел, И любящих плакать заставил, И слышать их плач не хотел. Но будут мои подголоски Звенеть и до Судного дня… И даже не важно, что в сноске Историк не вспомнит меня!

15 января 1972 года.

ПОСЛЕ ВЕЧЕРИНКИ

Под утро, когда устанут Влюбленность, и грусть, и зависть И гости опохмелятся И выпьют воды со льдом, Скажет хозяйка: «Хотите Послушать старую запись?» — И мой глуховатый голос Войдет в незнакомый дом. И кубики льда в стакане Звякнут легко и ломко, И странный узор на скатерти Начнет рисовать рука, И будет бренчать гитара, И будет крутиться пленка, И в дальний путь к Абакану Отправятся облака… И гость какой-нибудь скажет: «От шуточек этих зябко, И автор напрасно думает, Что сам ему черт не брат!» «Ну что вы, Иван Петрович, — Ответит ему хозяйка,— Бояться автору нечего, Он умер лет сто назад…»

(1971)

КОГДА Я ВЕРНУСЬ…

Когда я вернусь… Ты не смейся, когда я вернусь, Когда пробегу, не касаясь земли, по февральскому снегу, По еле заметному следу — к теплу и ночлегу — И, вздрогнув от счастья, на птичий твой зов оглянусь, Когда я вернусь. О, когда я вернусь!.. Послушай, послушай, не смейся, Когда я вернусь И прямо с вокзала, разделавшись круто с таможней, И прямо с вокзала — в кромешный, ничтожный, раешный Ворвусь в этот город, которым казнюсь и клянусь,  Когда я вернусь. О, когда я вернусь!.. Когда я вернусь, Я пойду в тот единственный дом, Где с куполом синим не властно соперничать небо, И ладана запах, как запах приютского хлеба, Ударит в меня и заплещется в сердце моем[3], Когда я вернусь. О, когда я вернусь! Когда я вернусь, Засвистят в феврале соловьи Тот старый мотив — тот давнишний, забытый, запетый. И я упаду, Побежденный своею победой, И ткнусь головою, как в пристань, в колени твои! Когда я вернусь. А когда я вернусь?..

(1972)

Поэмы

КАДИШ[4]

Эта поэма посвящена памяти великого польского писателя, врача и педагога Якова Гольдшмидта (Януша Корчака), погибшего вместе со своими воспитанниками из школы-интерната «Дом сирот» в Варшаве, в лагере уничтожения Треблинка.

Как я устал повторять бесконечно все то же и то же, Падать и вновь на своя возвращаться круги. Я не умею молиться, прости меня, Господи Боже, Я не умею молиться, прости меня и помоги…

А по вечерам все так же как ни в чем не бывало играет музыка:

Сэн-Луи блюз — ты во мне как боль, как ожог, Сэн-Луи блюз — захлебывается рожок! А вы сидите, и слушаете, И с меня не сводите глаз, Вы платите деньги, и слушаете, И с меня не сводите глаз, Вы жрете, пьете, и слушаете, И с меня не сводите глаз, И поет мой рожок про дерево, На котором я вздерну вас! Да-с, да-с…

«Я никому не желаю зла, не умею, просто не знаю, как это делается».

Януш Корчак. Дневник.

Уходят из Варшавы поезда, И все пустее гетто, все темней, Глядит в окно чердачная звезда, Гудят всю ночь, прощаясь, поезда, И я прощаюсь с памятью своей… Цыган был вор, цыган был врун, Но тем милей вдвойне, Он трогал семь певучих струн, И улыбался мне, И говорил: «Учи, сынок, Учи цыганский счет — Семь дней недели создал Бог, Семь струн гитары — черт, И он ведется неспроста, Тот хитрый счет, пойми, Ведь даже радуга и та Из тех же из семи Цветов…» Осенней медью город опален, А я — хранитель всех его чудес, Я неразменным одарен рублем, Мне ровно дважды семь, и я влюблен Во всех дурнушек и во всех принцесс! Осени меня своим крылом, Город детства с тайнами неназванными, Счастлив я, что и в беде и в праздновании Был слугой твоим и королем. Я старался сделать все, что мог, Не просил судьбу ни разу: высвободи! И скажу на самой смертной исповеди, Если есть на свете детский Бог: Все я, Боже, получил сполна, Где, в которой расписаться ведомости? Об одном прошу: спаси от ненависти, Мне не причитается она. И вот я врач, и вот военный год, Мне семью пять, а веку семью два, В обозе госпитальном кровь и пот, И кто-то, помню, бредит и поет Печальные и странные слова: «Гори, гори, моя звезда, Звезда любви, звезда приветная, Ты у меня одна заветная, Другой не будет…» Ах, какая в тот день приключилась беда — По дороге затопленной, по лесу, Чтоб проститься со мною, с чужим, навсегда, Ты прошла пограничную полосу. И могли ль мы понять в том году роковом, Что беда эта станет пощадою? Полинявшее знамя пустым рукавом Над платформой качалось дощатою. Наступила внезапно чужая зима, И чужая, и все-таки близкая, Шла французская фильма в дрянном «синема», Барахло торговали австрийское, Понукали извозчики дохлых коняг, И в кафе, заколоченном наглухо, Мы с тобою сидели и пили коньяк И жевали засохшее яблоко. И в молчанье мы знали про нашу беду, И надеждой не тешились гиблою, И в молчанье мы пили за эту звезду, Что печально горит над могилою: «Умру ли я, ты над могилою Гори, сияй, моя звезда…» Уходят из Варшавы поезда, И скоро наш черед, как ни крути, Ну что ж, гори, гори, моя звезда, Моя шестиконечная звезда, Гори на рукаве и на груди! Окликнет эхо давним прозвищем, И ляжет снег покровом пряничным, Когда я снова стану маленьким, А мир — опять большим и праздничным, Когда я снова стану облаком, Когда я снова стану зябликом, Когда я снова стану маленьким, И снег опять запахнет яблоком, Меня снесут с крылечка, сонного, И я проснусь от скрипа санного, Когда я снова стану маленьким, И мир чудес открою заново. Звезда в окне, и на груди звезда, И не поймешь, которая ясней,  И я устал, и, верно, неспроста Гудят всю ночь, прощаясь, поезда, И я прощаюсь с памятью моей…

А еще жила в «Доме сирот» девочка Натя. После тяжелой болезни она не могла ходить, но зато хорошо рисовала и сочиняла песенки — вот одна из них…

ПЕСЕНКА ДЕВОЧКИ НАТИ ПРО КОРАБЛИК

Я кораблик клеила Из цветной бумаги, Из коры и клевера, С клевером на флаге. Он зеленый, розовый, Он в смолистых каплях, Клеверный, березовый, Славный мой кораблик, славный мой кораблик. А когда забулькают ручейки весенние, Дальнею дорогою, синевой морской Поплывет кораблик мой к острову Спасения, Где ни войн, ни выстрелов — солнце и покой. Я кораблик ладила, Нела, словно зяблик, Зря я время тратила, Сгинул мой кораблик. Не в грозовом отблеске, В буре, урагане — Попросту при обыске Смяли сапогами… Но когда забулькают ручейки весенние, В облаках приветственно протрубит журавль, К солнечному берегу, к острову Спасения Чей-то обязательно доплывет корабль!

Когда-нибудь, когда вы будете вспоминать имена героев, не забудьте, пожалуйста, я очень прошу вас, не забудьте Петра Залевского, бывшего гренадера, инвалида войны, служившего сторожем у нас в «Доме сирот» и убитого польскими полицаями во дворе осенью 1942 года.

Он убирал наш бедный двор, Когда они пришли, И странен был их разговор — Как на краю земли, Как разговор у той черты, Где только «нет» и «да». Они ему сказали: «Ты, А ну, иди сюда!» Они спросили: «Ты поляк?» И он сказал: «Поляк». Они спросили: «Как же так?» И он сказал: «Вот так». «Но ты ж, культяпый, хочешь жить, Зачем же, черт возьми, Ты в гетто нянчишься, как жид, С жидовскими детьми?! К чему, — сказали, — трам-там-там, К чему такая спесь?! Пойми, — сказали, — Польша там!» А он ответил: «Здесь! И здесь она, и там она, Она везде одна — Моя несчастная страна, Прекрасная страна». И вновь спросили: «Ты поляк?» И он сказал: «Поляк». «Ну что ж, — сказали. — Значит, так?» И он ответил: «Так». «Ну что ж, — сказали, — кончен бал! —  Скомандовали: — Пли!» И прежде чем он сам упал, Упали костыли, И прежде чем пришли покой, И сон, и тишина, Он помахать успел рукой Глядевшим из окна. …О, дай мне Бог конец такой,— Всю боль испив до дна, В свой смертный миг махнуть рукой Глядевшим из окна!

А потом наступил такой день, когда «Дому сирот», детям и воспитателям, приказано было явиться с вещами на Умшляг-плац (так называлась при немцах площадь у Гданьского вокзала).

Эшелон уходит ровно в полночь, Паровоз-балбес пыхтит: «Шалом!» Вдоль перрона строем стала сволочь, Сволочь провожает эшелон. Эшелон уходит ровно в полночь, Эшелон уходит прямо в рай, Как мечтает поскорее сволочь Донести, что Польша «юдэнфрай»! «Юдэнфрай» Варшава, Познань, Краков, Весь протекторат из края в край В черной чертовне паучьих знаков, Ныне и вовеки — «юдэнфрай»! А на Умшлягплаце у вокзала Гетто ждет устало — чей черед, И гремит последняя осанна Лаем полицая — «Дом сирот»! Шевелит губами переводчик, Глотка пересохла, грудь в тисках, Но уже поднялся старый Корчак С девочкою Натей на руках. Знаменосец, козырек заломом, Чубчик вьется, словно завитой, И горит на знамени зеленом Клевер, клевер, клевер золотой. Два горниста поднимают трубы, Знаменосец выпрямил древко. Детские обветренные губы Напевают гордо и легко: «Наш славный поход начинается просто, От Старого Мяста до Гданьского моста, И дальше, и с песней, пострбясь по росту, К варшавским предместьям, по Гданьскому мосту! По Гданьскому мосту! По улицам Гданьска, по улицам Гданьска Шагают девчонки Марыся и Даська, А маленький Боля, а рыженький Боля Застыл, потрясенный, у края прибоя, у края прибоя…» Пахнет морем теплым и соленым, Вечным морем и людской тщетой, И горит на знамени зеленом Клевер, клевер, клевер золотой! Мы идем по четверо, рядами, Сквозь кордон эсэсовских ворон… Дальше начинается преданье, Дальше мы выходим на перрон. И бежит за мною переводчик, Робко прикасается к плечу: «Вам разрешено остаться, Корчак»,— Если верить сказке, я молчу. К поезду, к чугунному парому, Я веду детей, как на урок, Надо вдоль вагонов по перрону, Вдоль, а мы шагаем поперек. Рваными ботинками бряцая, Мы идем не вдоль, а поперек, И берут, смешавшись, полицаи Кожаной рукой под козырек. И стихает плач в аду вагонном, И над всей прощальной маетой — Пламенем на знамени зеленом Клевер, клевер, клевер золотой. Может, в жизни было по-другому, Только эта сказка вам не врет, К своему последнему вагону, К своему чистилищу-вагону, К пахнущему хлоркою вагону С песнею подходит «Дом сирот»: «По улицам Лодзи, по улицам Лодзи Шагают ужасно почтенные гости, Шагают мальчишки, шагают девчонки, И дуют в дуделки, и крутят трещотки… И крутят трещотки! Ведут нас дороги, и шляхи, и тракты В снега Закопане, где синие Татры, На белой вершине — зеленое знамя, И вся наша медная Польша под нами, Вся Польша…»

…и тут кто-то, не выдержав, дал сигнал к отправлению — и эшелон Варшава-Треблинка задолго до назначенного часа (случай совершенно невероятный) тронулся в путь…

Вот и кончена песня, Вот и смолкли трещотки, Вот и скорчено небо В переплете решетки. И державе своей Под вагонную тряску Сочиняет король Угомонную сказку… Итак, начнем, благословясь… Лет сто тому назад В своем дворце неряха князь Развел везде такую грязь, Что был и сам не рад. И как-то, очень рассердись, Призвал он маляра. «А не пора ли, — молвил князь, — Закрасить краской эту грязь?» Маляр сказал: «Пора, Давно пора, вельможный князь, Давным-давно пора». И стала грязно-белой грязь, И стала грязно-синей грязь, И стала грязно-желтой грязь Под кистью маляра. А потому, что грязь есть грязь, В какой ты цвет ее ни крась. Нет, некстати была эта сказка, некстати, И молчит моя милая чудо-держава, А потом неожиданно голосом Нати Невпопад говорит: «До свиданья, Варшава!» И тогда, как стучат колотушкой о шпалу, Застучали сердца колотушкой о шпалу, Загудели сердца: «Мы вернемся в Варшаву! Мы вернемся, вернемся, вернемся в Варшаву!» По вагонам, подобно лесному пожару, Из вагона в вагон, от состава к составу Как присяга гремит: «Мы вернемся в Варшаву! Мы вернемся, вернемся, вернемся в Варшаву! Пусть мы дымом растаем над адовым пеклом, Пусть тела превратятся в горячую лаву, Но водой, но травою, но ветром, но пеплом Мы вернемся, вернемся, вернемся в Варшаву!» А мне-то, а мне что делать? И так мое сердце — в клочьях! Я в том же трясусь вагоне И в том же горю пожаре, Но из года семидесятого Я вам кричу: «Пан Корчак! Не возвращайтесь! Вам стыдно будет в этой Варшаве! Землю отмыли добела, Нету ни рвов, ни кочек, Гранитные обелиски Твердят о бессмертной славе, Но слезы и кровь забыты, Поймите это, пан Корчак, И не возвращайтесь, Вам страшно будет в этой Варшаве! Дали зрелищ и хлеба, Взяли Вислу и Татры, Землю, море и небо, Все, мол, наше, а так ли?! Дня осеннего пряжа С вещим зовом кукушки Ваша? Врете, не ваша! Это осень Костюшки! Небо в пепле и саже От фабричного дыма Ваше? Врете, не ваше! Это небо Тувима! Сосны — гордые стражи Там, над Балтикой пенной, Ваши? Врете, не ваши! Это сосны Шопена! Беды плодятся весело» Радость в слезах и корчах, И много ль мы видели радости На маленьком нашем шаре?! Не возвращайтесь в Варшаву, Я очень прошу вас, пан Корчак, Не возвращайтесь, Вам нечего делать в этой Варшаве! Паясничают гомункулусы, Геройские рожи корчат, Рвется к нечистой власти Орава речистой швали… Не возвращайтесь в Варшаву, Я очень прошу вас, пан Корчак! Вы будете чужеземцем В вашей родной Варшаве»

А по вечерам все так же играет музыка. Музыка, музыка как ни в чем не бывало:

Сэн-Луи блюз — ты во мне как боль, как ожог, Сэн-Луи блюз — захлебывается рожок! На пластинках моно и стерео, Горячей признанья в любви, Поет мой рожок про дерево Там, на родине, в Сэн-Луи. Над землей моей отчей выстрелы Пыльной ночью, все бах да бах! Но гоните монету, мистеры, И за выпивку, и за баб! А еще, ну прямо комедия, А еще за вами должок — Выкладывайте последнее За то, что поет рожок! А вы сидите, и слушаете, И с меня не сводите глаз, Вы платите деньги, и слушаете, И с меня не сводите глаз, Вы жрете, пьете, и слушаете, И с меня не сводите глаз, И поет мой рожок про дерево, На котором я вздерну вас! Да-с! Да-с! Да-с!

«Я никому не желаю зла, не умею, просто не знаю, как это делается».

Как я устал повторять бесконечно все то же и то же, Падать и вновь на своя возвращаться круги. Я не умею молиться, прости меня, Господи Боже! Я не умею молиться, прости меня и помоги!..

(1967–1969)

ПОЭМА О СТАЛИНЕ

(Размышления о бегунах на длинные дистанции)

Впереди Иисус Христос…

Л. Блок

Глава 1

РОЖДЕСТВО

Все шло по плану, но немножко наспех. Спускался вечер, спал младенец в яслях, Статисты робко заняли места, И Матерь Божья наблюдала немо, Как в каменное небо Вифлеема Всходила Благовещенья звезда. Но тут в вертеп ворвались два подпаска И крикнули, что вышла неувязка, Что праздник отменяется, увы, Что римляне не понимают шуток. И загремели на пятнадцать суток Поддавшие не вовремя волхвы. Стало тихо, тихо, тихо, В крике замерли уста, Зашипела, как шутиха, И погасла та звезда. Стало зябко, зябко, зябко, И в предчувствии конца Закудахтала козявка, Вол заблеял, как овца. Все завыли, захрипели, Но, не внемля той возне, Спал младенец в колыбели И причмокивал во сне. Уже светало, розовело небо, Но тут раздались гулко у вертепа Намеренно тяжелые шаги, И Матерь Божья замерла в тревоге, Когда открылась дверь и на пороге Кавказские явились сапоги. И разом потерявшие значенье Столетья, лихолетья и мгновенья Сомкнулись в безначальное кольцо, А он вошел, и поклонился еле, И обратил неспешно к колыбели Забрызганное оспою лицо. «Значит, вот он — этот самый Жалкий пасынок земной, Что и кровью, и осанной Потягается со мной?! Неужели, неужели Столько лет и столько дней Ты, сопящий в колыбели, Будешь мукою моей?! И меня с тобою, пешка, Время бросит на весы?» И недобрая усмешка Чуть приподняла усы. А три волхва томились в карантине. Их в карантине быстро укротили, Лупили и под вздох, и по челу, И римский опер, жаждая награды, Им говорил: «Сперва колитесь, гады! А после разберемся — что к чему». И, понимая, чем грозит опала, Пошли волхвы молоть что ни попало, Припоминали даты, имена… И полетели головы. И это Была вполне весомая примета, Что новые настали времена.

Глава 2

КЛЯТВА ВОЖДЯ

«Потные, мордастые евреи, Шайка проходимцев и ворья, Всякие Иоанны и Матфеи Наплетут с три короба вранья. Сколько их посыплет раны солью, Лишь бы им взобраться на Синай! Ладно, ладно, я не прекословлю,— Ты был первый, Ты и начинай, Встань и — в путь по городам и весям, Чудеса и мудрости твори. Отчего ж Ты, Господи, невесел? Где они, соратники Твои? Бражничали, ели, гостевали, А пришла беда — и след простыл. Нет, не зря Ты ночью в Гефсимани Струсил и пардону запросил. Где Твоих приспешников орава В смертный Твой, в последний час земной? И смеется над Тобой Варавва — Он бы посмеялся надо мной! Был Ты просто-напросто предтечей, Не творцом, а жертвою стихий, Ты не Божий сын, а человечий, Если смог воскликнуть: «Не убий!» Душ ловец, Ты вышел на рассвете С бедной сетью из расхожих слов, На исходе двух тысячелетий Покажи, велик ли Твой улов? Слаб душою и умом не шибок, Верил Ты и Богу, и царю, Я не повторю Твоих ошибок, Ни одной из них не повторю! В мире не найдется святотатца, Чтобы поднял на меня копье, Если ж я умру — что может статься, — Вечным будет царствие мое!»

Глава 3

ПОДМОСКОВНАЯ НОЧЬ

Он один, а ему неможется, И уходит окно во мглу, Он считает шаги, и множится Счет шагов от угла к углу. От угла до угла потерянно Он шагает, как заводной, Сто постелей ему постелено, Не уснуть ему ни в одной. По паркетному полу голому — Шаг. И отдых. И снова шаг. Ломит голову, ломит голову, И противно гудит в ушах, Будто кто-то струну басовую Тронул пальцем и канул прочь, Что же делать ему в бессонную, В одинокую эту ночь? Вином упиться? Позвать врача? Но врач — убийца, Вино — моча… На целом свете Лишь сон и смех, А он в ответе Один за всех! И, как будто стирая оспины, Вытирает он пот со лба, Почему, почему, о Господи, Так жестока к нему судьба? То предательством, то потерею Оглушают всю жизнь его. «Что стоишь ты там, за портьерою? Ты не бойся меня, Серго! Эту комнату неказистую Пусть твое озарит лицо, Ты напой мне, Серго, грузинскую, Ту, любимую мной, кацо, Ту, что деды певали исстари, Отправляясь в последний путь, Спой, Серго, и забудь о выстреле, Хоть на десять минут забудь! Но полно, полно, Молчи, не пой! Ты предал подло — И пес с тобой! И пес со всеми — Повзводно в тлен! И все их семьи До ста колен!» Повсюду злоба, Везде враги, Ледком озноба — Шаги, шаги… Над столицами поседевшими Ночь и темень — хоть глаз коли, Президенты спят с президентшами, Спят министры и короли. Мир, во славу гремевший маршами, Спит, в снегу с головы до пят, Спят министры его и маршалы… Он не знал, что они не спят, Что, притихшие, сводки утренней В страхе ждут и с надеждой ждут, А ему все хуже, все муторней, Сапоги почему-то жмут… Неприказанный, неположенный За окном колокольный звон. И, упав на колени: «Боже мой! — Произносит бессвязно он.— Молю, Всевышний, Тебя, Творца, На помощь вышли  Скорей гонца! О, дай мне, дай же — Не кровь, вино… Забыл, как дальше… Но все равно, Не ставь отточий, Конца пути, Прости мне, Отче, Спаси… прости…»

Глава 4

НОЧНОЙ РАЗГОВОР В ВАГОНЕ-РЕСТОРАНЕ

Вечер, поезд, огоньки, Дальняя дорога… Дай-ка, братец, мне трески И водочки немного. Бассан-бассан-бассана, Бассаната-бассаната… Что с вином, что без вина — Мне на сердце косовато. Я седой не по годам И с ногою высохшей. Ты слыхал про Магадан? Не слыхал?! Так выслушай. А случилось дело так: Как-то ночью странною Заявился к нам в барак «Кум» со всей охраною. Я подумал, что конец, Распрощался матерно… Малосольный огурец «Кум» жевал внимательно.  Скажет слово — и поест, Морда вся в апатии. «Был, — сказал он, — говны, съезд Славной нашей партии. Про Китай и про Лаос Говорились прения, Но особо встал вопрос Про Отца и Гения». «Кум» докушал огурец И закончил с мукою: «Оказался наш Отец Не отцом, а сукою…» Полный, братцы, ататуй! Панихида с танцами! И приказано статуй За ночь снять со станции. …Ты представь — метет метель, Темень, стужа адская, А на нем одна шинель Грубая, солдатская, И стоит он напролом, И летит, как конница, Я сапог его кайлом — А сапог не колется. Огляделся я вокруг, Дай-ка, мол, помешкаю! У статуя губы вдруг Тронулись усмешкою. Помню, глуп я был и мал, Слышал от родителя, Как родитель мой ломал Храм Христа-Спасителя. Бассан-бассан-бассана, Черт гуляет с опером. Храм — и мне бы ни хрена Опиум как опиум, А это ж Гений всех времен. Лучший друг навеки! Все стоим ревмя ревем, И вохровцы, и зэки. Я кайлом по сапогу Бью, как неприкаянный, И внезапно сквозь пургу Слышу голос каменный: «Был я вождь и вам отец, Сколько мук намелено! Что ж ты делаешь, подлец? Брось кайло немедленно!» Но тут шарахнули запал, Применили санкции,— Я упал. И Он упал, Завалил полстанции… Ну, скостили нам срока, Приписали в органы, Я живой еще пока, Но, как видишь, дерганый. Бассан-бассан-бассана, Бассаната-бассаната! Лезут в поезд из окна Бесенята, бесенята… Отвяжитесь, мертвяки! К черту, ради Бога… Вечер, поезд, огоньки, Дальняя дорога…

Глава 5

ГЛАВА, НАПИСАННАЯ В СИЛЬНОМ ПОДПИТИИ И ЯВЛЯЮЩАЯСЯ АВТОРСКИМ ОТСТУПЛЕНИЕМ

То-то радости пустомелям, Темноты своей не стыжусь, Не могу я быть Птолемеем, Даже в Энгельсы не гожусь. Но от вечного бегства в мыле, Неустройством земным томим, Вижу — что-то неладно в мире, Хорошо бы заняться им. Только век меня держит цепко, С ходу гасит любой порыв, И от горестей нет рецепта, Все, что были, — сданы в архив. И все-таки я, рискуя прослыть Шутом, дураком, паяцем, И ночью и днем твержу об одном — Не надо, люди, бояться! Не бойтесь тюрьмы, не бойтесь сумы,  Не бойтесь мора и глада, А бойтесь единственно только того, Кто скажет: «Я знаю, как надо!» Кто скажет: «Идите, люди, за мной, Я вас научу, как надо!» И, рассыпавшись мелким бесом И поклявшись вам всем в любви, Он пройдет по земле железом И затопит ее в крови. И наврет он такие враки, И такой наплетет рассказ, Что не раз тот рассказ в бараке Вы помянете в горький час. Слезы крови не солонее, Даровой товар, даровой! Прет история — Саломея С Иоанновой головой. Земля — зола, и вода — смола, И некуда вроде податься… Неисповедимы дороги зла, Но не надо, люди, бояться! Не бойтесь золы, не бойтесь хулы, Не бойтесь пекла и ада, А бойтесь единственно только того, Кто скажет: «Я знаю, как надо!» Кто скажет: «Всем, кто пойдет за мной, Рай на земле — награда». Потолкавшись в отделе винном, Подойду к друзьям-алкашам, При участии половинном Побеседуем по душам, Алкаши наблюдают строго, Чтоб ни капли не пролилось. «Не встречали, — смеются, — Бога?» «Ей же Богу, не привелось». Пусть пивнуха — не лучший случай Толковать о добре и зле, Но видали мы этот «лучший» В белых тапочках на столе. Кому «сучок», а кому коньячок, К начальству — на кой паяться?! А я все твержу им, ну как дурачок: Да не надо, братцы, бояться! И это бред, что поезда нет И нельзя входить без доклада, А бояться-то надо только того, Кто скажет: «Я знаю, как надо!» Гоните его! Не верьте ему! Он врет! Он не знает — как надо!

Глава 6

АВЕ МАРИЯ

Дело явно липовое — все как на ладони, Но пятую неделю долбят допрос. Следователь-хмурик с утра на валидоле, Как пророк, подследственный бородой оброс. А Мадонна шла по Иудее В платьице, застиранном до сини, Шла Она с котомкой за плечами, С каждым шагом становясь красивей, С каждым вздохом делаясь печальней, Шла, платок на голову набросив, — Всех земных страданий средоточье, И уныло брел за Ней Иосиф, Убежавший славы Божий отчим… Аве Мария… Упекли пророка в республику Коми, А он и — перекинься башкою в лебеду, А следователь-хмурик получил в месткоме Льготную путевку на месяц в Теберду… А Мадонна шла по Иудее, Оскользаясь на размокшей глине, Обдирая платье о терновник, Шла Она и думала о Сыне И о смертных горестях сыновьих. Ах, как ныли ноги у Мадонны, Как хотелось всхлипнуть по-ребячьи, А вослед Ей ражие долдоны Отпускали шутки жеребячьи… Аве Мария… Грянули впоследствии всякие хренации, Следователь-хмурик на пенсии в Москве, А справочку с печатью о реабилитации Выслали в Калинин пророковой вдове… А Мадонна шла по Иудее! И все легче, тоньше, все худее С каждым шагом становилось тело… А вокруг шумела Иудея И о мертвых помнить не хотела. Но ложились тени на суглинок, И таились тени в каждой пяди, Тени всех бутырок и треблинок, Всех измен, предательств и распятий… Аве Мария!..

(1968–1970)

ВЕЧЕРНИЕ ПРОГУЛКИ

Маленькая поэма

Владимиру Максимову

1

Бывали ль вы у Спаса-на-Крови? Там рядом сад с дорожками. И кущи. Не прогуляться ль нам на сон грядущий И поболтать о странностях любви? Смеркается. Раздолье для котов. Плывут косые тени по гардине, И я вам каюсь шепотом в гордыне, Я черт-те в чем покаяться готов! Пора сменить — уставших — на кресте, Пора надеть на свитер эполеты И хоть под старость выбиться в поэты, Чтоб ни словечка больше в простоте! Допустим, этак: — Медленней, чем снег, Плывет усталость — каменная птица. Как сладко всем в такую полночь спится! Не спит — в часах — песочный человек. О этот вечно тающий песок, Немолчный шелест времени и страха, О Парка, Парка, сумрачная пряха, Повремени, помедли хоть часок!.. А ловко получается, шарман! О, как же эти «О!» подобны эху… Но, черт возьми, еще открыт шалман! Вы видите, еще открыт шалман! Давайте, милый друг, Зайдем в шалман! Бессмертье подождет, ему не к спеху!.

2

Ах, шалман, гуляй душа, Прочь, унынье черное! Два ученых алкаша Спорят про ученое: — Взять, к примеру, мю-мезон, Вычисляй и радуйся! Но велик ли в нем резон В рассужденьях градуса?! Ух, шалман! Пари, душа! Лопайтесь, подтяжки! Работяга не спеша Пьет портвейн из чашки. — Все грешны на свой фасон, Душу всем изранили! Но уж если ты мезон, То живи в Израиле!.. Ну, шалман! Ликуй, душа! Света, Света, Светочка! До чего же хороша, Как в бутылке веточка! Света пиво подает И смеется тоненько, Три — пустые — достает Света из-под столика. — Это, Света, на расчет И вперед — в начало! Работяга, старый черт, Машет ручкой: — Чао!.. Вот он встал, кудлатый черт, Пальцами шаманя, Уваженье и почет Здесь ему, в шалмане!

3

Он, подлец, мудрец и стоик, Он прекрасен во хмелю! Вот он сел за крайний столик К одинокому хмырю. — Вы, прошу простить, партейный? Подтвердите головой!.. Хмырь кивает. Работяга улыбается. — Так и знал, что вы партейный. Но заходите в питейный И по линии идейной Получаетесь, как свой! Эй, начальство! Света, брызни! Дай поярче колорит!.. — Наблюдение из жизни! — Работяга говорит. И, окинув взглядом тесный Зал на сто семнадцать душ, Он, уже почти что трезвый, Вдруг понес такую чушь!..

4

На троллейбусной остановке Все толпятся у самой бровки. И невесело, как в столовке, На троллейбусной остановке, Хоть и улица — а накурено, И похожи все на Никулина… Ну, того, что из цирка — клоуна… Так же держатся люди скованно. Но попробуй у них спроси: «Где тут очередь на такси?» А где очередь на такси, Там одни «Пардон» и «мерси». Там грузины стоят с корзинками, И евреи стоят с грузинками, И глядят они вслед хитро Тем, кто ехать решил в метро. И вдогонку шипят: — Ай-вай!..— Тем, кто топает на трамвай. А трамвайная остановка — Там особая обстановка. Эй, ты — в брючках, пшено, дешевка, Ты отчаливай, не форси. Тут трамвайная обстановка, А не очередь на такси!.. И, платком заместо флага Сложный выразив сюжет, Наш прелестный работяга Вдруг пропел такой куплет: — А по шоссе на Калуги и Луги В дачные царства, в казенный уют Мчатся в машинах народные слуги, Мчатся — и грязью народ обдают!..

5

У хмыря — лицо как тесто И трясется голова. Но приятный гром оркестра Заглушил его слова. Был оркестр из настоящих Трех евреев, первый сорт! А теперь упрятан в ящик Под названием «Аккорд». И ведет хозяйство это Ослепительная Света. И пускает, в цвет моменту, Отобрав из сотни лент, Соответственную ленту В соответственный момент. Вот сперва завыли трубы: Все, мол, в жизни трын-трава!., У хмыря трясутся губы И трясется голова. Вот — поддал ударник жару, Показал, бродяга, класс! А уж после под гитару Произнес нахальный бас: «Доля, доля, злая доля Протрубила б ты отбой! Сверху небо, снизу поле, Посередке — мы с тобой. Мы с тобою посередке, Ты — невеста, Я — жених. Нам на личность по селедке И пол литра на двоих. Мы культурно свет не застим, Взять судьбу не можем в толк. И поет нам: «С новым счастьем!» — Наш парторг — тамбовский волк. Он поет — один в гордыне, Как свидетель на суде: «С новым счастьем, молодые, И с успехами в труде!.. И чтоб первенец загукал, Как положено в семье, Вам партком отводит угол В обще…» …Тут, увы, заело ленту — Отслужила, видно, срок. Но опять же, в цвет моменту, Грянул бойкий тенорок: «Чтобы очи мои повылазили, Чтобы не видеть мне белого дня, Напридумали Лазари лазеры И стараются кончить меня!..» И шалман зашелся смехом, Загудел, завыл шалман, И, частушке вторя, эхом Об стакан гремит стакан.

6