Памяти, С. М. Михоэлса

Ни гневом, ни порицаньем Давно уж мы не бряцаем: Здороваемся с подлецами, Раскланиваемся с полицаем. Не рвемся ни в бой, ни в поиск — Все праведно, все душевно. Но помни — отходит поезд! Ты слышишь? Уходит поезд Сегодня и ежедневно. А мы балагурим, а мы куролесим, Нам недругов лесть — как вода из колодца! А где-то по рельсам, по рельсам, по рельсам — Колеса, колеса, колеса, колеса… Такой у нас нрав спокойный, Что без никаких стараний Нам кажется путь окольный Кратчайшим из расстояний. Оплачен страховки полис, Готовит обед царевна… Но помни — отходит поезд, Ты слышишь?! Уходит поезд Сегодня и ежедневно. Мы пол отциклюем, мы шторки повесим, Чтоб нашему раю — ни краю, ни сноса. А где-то по рельсам, по рельсам, по рельсам Колеса, колеса, колеса, колеса… От скорости века в сонности Живем мы, в живых не значась… Непротивление совести — Удобнейшее из чудачеств! И только порой под сердцем Кольнет тоскливо и гневно — Уходит наш поезд в Освенцим, Наш поезд уходит в Освенцим Сегодня и ежедневно! А как наши судьбы — как будто похожи — И на гору вместе, и вместе с откоса! Но вечно — по рельсам, по сердцу, по коже — Колеса, колеса, колеса, колеса!

(1964–1966)

СНОВА АВГУСТ

Памяти А. А. Ахматовой

Анна Андреевна очень боялась и не любила месяц август, и считала этот месяц для себя несчастливым, и имела к этому все основания, поскольку в августе был расстрелян Гумилев на станции Бернгардовка, в августе был арестован ее сын Лев, в августе вышло известное постановление о журналах «Звезда» и «Ленинград» и т. д.

«Кресты» — ленинградская тюрьма;

Пряжка — река в Ленинграде.

…а так как мне бумаги не хватило,

Я на твоем пишу черновике.

Анна Ахматова В той злой тишине, в той неверной, В тени разведенных мостов Ходила она по Шпалерной, Моталась она у «Крестов». Ей в тягость? Да нет, ей не в тягость Привычно, как росчерк пера, Вот если бы только не август. Не чертова эта пора! Таким же неверно-нелепым Был давний тот август, когда Над черным бернгардовским небом Стрельнула, как птица, беда. И разве не в августе снова, В еще не отмеренный год, Осудят мычанием слово И совесть отправят в расход?! Но это потом, а покуда Которую ночь — над Невой, Уже не надеясь на чудо, А только бы знать, что живой! И в сумерки вписана четко, Как вписана в нашу судьбу, По-царски небрежная челка, Прилипшая к мокрому лбу. О шелест финских сосен, Награда за труды! Но вновь приходит осень — Пора твоей беды! И август, и как будто Все то же, как тогда, И врет мордастый Будда, Что горе — не беда! Но вьется, вьется челка Колечками на лбу. Уходит в ночь девчонка Пытать твою судьбу. По улице бессветной, Под окрик патрулей Идет она бессмертной Походкою твоей. На праздник и на плаху Идет она, как ты! По Пряжке, через Прагу — Искать свои «Кресты»! И пусть судачат глупые соседи. Пусть кто-то обругает не со зла, Она домой вернется на рассвете И никому ни слова — где была… Но с мокрых пальцев облизнет чернила И скажет, примостившись в уголке: «Прости, но мне бумаги не хватило, Я на твоем пишу черновике…»

(1968–1969)

СЛУШАЯ БАХА

М. Ростроповичу

На стене прозвенела гитара, Зацвели на обоях цветы. Одиночество Божьего дара — Как прекрасно И горестно ты! Есть ли в мире волшебней, Чем это (Всей докуке земной вопреки) Одиночество звука и цвета, И паденья последней строки? Отправляется небыль в дорогу И становится былью потом. Кто же смеет указывать Богу И заведовать Божьим путем?! Но к словам, ограненным строкою, Но к холсту, превращенному в дым,  Так легко прикоснуться рукою, И соблазн этот так нестерпим! И не знают вельможные каты, Что не всякая близость близка И что в храм ре-минорной токкаты Недействительны их пропуска!

(1973)

УХОДЯТ ДРУЗЬЯ

Памяти Фриды Вигдоровой

На последней странице газет печатаются объявления о смерти, а на первых — статьи, сообщения и покаянные письма.

Уходят, уходят, уходят друзья, Одни — в никуда, а другие — в князья… В осенние дни и в весенние дни, Как будто в году воскресенья одни, Уходят, уходят, уходят, Уходят мои друзья! Не спешите сообщить по секрету: Я не верю вам, не верю, не верю! Но приносят на рассвете газету, И газета подтверждает потерю. Знать бы загодя, кого сторониться, А кому была улыбка — причастьем! Есть — уходят на последней странице, Но которые на первых — те чаще… Уходят, уходят, уходят друзья, Каюк одному, а другому — стезя. Такой по столетию ветер гудит, Что косит своих и чужих не щадит, Уходят, уходят, уходят, Уходят мои друзья! Мы мечтали о морях-океанах, Собирались прямиком на Гавайи! И, как спятивший трубач, спозаранок Уцелевших я друзей созываю. Я на ощупь, и на вкус, и по весу Учиняю им поверку, но вскоре Вновь приносят мне газету-повестку К отбыванию повинности горя. Уходят, уходят, уходят друзья! Уходят, как в ночь эскадрон на рысях, Им право — не право, им совесть — пустяк, Одни наплюют, а другие простят! Уходят, уходят, уходят, Уходят мои друзья! И когда потеря громом крушенья Оглушила, полоснула по сердцу, Не спешите сообщить в утешенье, Что немало есть потерь по соседству. Не дарите мне беду, словно сдачу, Словно сдачу, словно гривенник стертый! Я ведь все равно по мертвым не плачу — Я ж не знаю, кто живой, а кто мертвый. Уходят, уходят, уходят друзья — Одни — в никуда, а другие — в князья… В осенние дни и в весенние дни, Как будто в году воскресенья одни, Уходят, уходят, уходят, Уходят мои друзья…

(1965)

МЫ НЕ ХУЖЕ ГОРАЦИЯ

Вы такие нестерпимо ражие И такие, в сущности, примерные, Все томят вас бури вернисажные, Все шатают паводки премьерные. Ходите, тишайшие, в неистовых, Феями цензурными заняньканы! Ну, а если — ни премьер, ни выставок, Десять метров комната в Останкине! Где улыбкой стражники-наставники Не сияют благостно и святочно, Но стоит картина на подрамнике, Вот и все! …А этого достаточно! Там стоит картина на подрамнике Этого достаточно! Осудив и совесть и бесстрашие (Вроде не заложишь и не купишь их), Ах, как вы присутствуете, ражие, По карманам рассовавши кукиши! Что ж, зовите небылицы былями, Окликайте стражников по имени! Бродят между ражими Добрынями Тунеядцы Несторы и Пимены. Их имен с эстрад не рассиропили, В супер их не тискают облаточный, «Эрика» берет четыре копии, Вот и все! …А этого достаточно! Пусть пока всего четыре копии — Этого достаточно! Время сеет ветры, мечет молнии, Создает советы и комиссии, Что ни день — фанфарное безмолвие Славит многодумное безмыслие. Бродит Кривда с полосы на полосу, Делится с соседской Кривдой опытом, Но гремит напетое вполголоса, Но гудит прочитанное шепотом, Ни партера нет, ни лож, ни яруса, Клака не безумствует припадочно, Есть магнитофон системы «Яуза», Вот и все! …А этого достаточно! Есть, стоит картина на подрамнике! Есть, отстукано четыре копии! Есть магнитофон системы «Яуза»! И этого достаточно!

(1964–1966)

Русские плачи

ПАМЯТИ ЖИВАГО

О. Ивинской

…Два вола, впряженные в арбу, медленно подымались на крутой холм. Несколько грузин сопровождали арбу. «Откуда вы?» — спросил я их. «Из Тегерана». — «Что везете?» — «Грибоеда».

А. Пушкин Опять над Москвою пожары И грязная наледь в крови. И это уже не татары, Похуже Мамая — свои! В предчувствии гибели низкой Октябрь разыгрался с утра, Цепочкой, по Малой Никитской, Прорваться хотят юнкера. Не надо, оставьте, отставить! Мы загодя знаем итог! А снегу придется растаять И с кровью уплыть в водосток. Но катится снова и снова «Ура!» сквозь глухую пальбу. И челка московского сноба Под выстрелы пляшет на лбу! Из окон, ворот, подворотен Глядит, притаясь, дребедень. А суть мы потом наворотим И тень наведем на плетень! И станет далекое близким, И кровь притворится водой, Когда по Ямским и Грузинским Покой обернется бедой! И станет преступное дерзким, И будет обидно, хоть плачь, Когда протрусит Камергерским В испарине страха лихач! Свернет на Тверскую к Страстному, Трясясь, матерясь и дрожа, И это положат в основу Рассказа о днях мятежа. А ты, до беспамятства рада, У Иверской купишь цветы, Сидельцев Охотного ряда Поздравишь с победою ты. Ты скажешь — пахнуло озоном, Трудящимся дали права! И город малиновым звоном Ответит на эти слова. О Боже мой, Боже мой, Боже! Кто выдумал эту игру! И снова погода, похоже, Испортиться хочет к утру. Предвестьем Всевышнего гнева Посыплется с неба крупа, У церкви Бориса и Глеба Сойдется в молчанье толпа. И тут ты заплачешь. И даже Пригнешься от боли тупой. А кто-то, нахальный и ражий, Взмахнет картузом над толпой! Нахальный, воинственный, ражий Пойдет баламутить народ! Повозки с кровавой поклажей Скрипят у Никитских ворот… Так вот она, ваша победа! Заря долгожданного дня! «Кого там везут?» — «Грибоеда». «Кого отпевают?» — «Меня!»

(1972)

МАРШ МАРОДЕРОВ

Впали в сон победители. И выставили дозоры. Но спать и дозорным хочется, а прочее — трын-трава! И тогда в покоренный город вступаем мы — мародеры, И мы диктуем условия И предъявляем права! Слушайте марш мародеров! (Скрип сапогов по гравию.) Славьте нас, мародеров, И веселую нашу армию! Слава! Слава! Слава нам! Спешат уцелевшие жители, как мыши, забиться в норы Девки рядятся старухами И ждут благодатной тьмы. Но нас они не обманут, Потому что мы — мародеры, И покуда спят победители — хозяева в городе мы! Слушайте марш мародеров!.. Двери срывайте с петель, Тащите ковры и шторы, Все пригодится — и денежки, и выпивка, и жратва! Ах, до чего же весело гуляем мы, мародеры, Ах, до чего же веские придумываем слова! Слушайте марш мародеров!.. Сладко спят победители, Им снятся златые горы, Им снится Знамя Победы, рябое от рваных дыр. А нам и поспать-то некогда, Потому что мы — мародеры. Но, спятив с ума от страха, Нам — рукоплещет мир! Слушайте марш мародеров!.. И это еще не главное. Главного вы не видели. Будет утро и солнце в праздничных облаках. Горнист протрубит побудку. Сон стряхнут победители И увидят, что Знамя Победы не у них, а у нас в руках! Слушайте марш… Марш… И тут уж нечего спорить. Пустая забава — споры. Когда улягутся страсти и развеется бранный дым, Историки разберутся — кто из нас мародеры, А мы-то уж им подскажем! А уж мы-то их просветим! Слушайте марш победителей! Играют оркестры марши над пропастью плац-парада. Девки машут цветами. Строй нерушим и прям. И, стало быть, — всё в порядке! И, стало быть, — всё как надо Вам, мародерам, пуля! А девки и марши — нам! Слушайте марш победителей! (Скрип сапогов по гравию.) Славьте нас, победителей, И великую нашу армию! Слава! Слава! Слава нам!..

(1974)

ЗАНЯЛИСЬ ПОЖАРЫ

…Пахнет гарью. Четыре недели Торф сухой по болотам горит. Даже птицы сегодня не пели, И осина уже не дрожит. А. Ахматова Отравленный ветер гудит и дурит Которые сутки подряд. А мы утешаем своих Маргарит, Что рукописи не горят! А мы утешаем своих Маргарит, Что просто земля под ногами горит, Горят и дымятся болота — И это не наша забота! Такое уж время — весна не красна, И, право же, просто смешно, Как «опер» в саду забивает «козла» И смотрит на наше окно, Где даже и утром темно. А «опер» усердно играет в «козла», Он вовсе не держит за пазухой зла, Ему нам вредить неохота, А просто — такая работа. А наше окно на втором этаже, А наша судьба на виду… И все это было когда-то уже, В таком же кромешном году! Вот так же, за чаем, сидела семья, Вот так же дымилась и тлела земля, И гость, опьяненный пожаром, Пророчил, что это недаром! Пророчу и я, что земля неспроста Кряхтит, словно взорванный лед, И в небе серебряной тенью креста Недвижно висит самолет. А наше окно на втором этаже, А наша судьба на крутом рубеже, И даже для этой эпохи — Дела наши здорово плохи! А что до пожаров — гаси не гаси, Кляни окаянное лето,— Уж если пошло полыхать на Руси, То даром не кончится это! Усни, Маргарита, за прялкой своей, А я — отдохнуть бы и рад, Но стелется дым, и дурит суховей, И рукописи горят. И «опер», смешав на столе домино, Глядит на часы и на наше окно, Он, брови нахмурив густые, Партнеров зовет в понятые. И черные кости лежат на столе, И кошка крадется по черной земле На вежливых сумрачных лапах. И мне уже дверь не успеть запереть, Чтоб книги попрятать, и воду согреть, И смыть керосиновый запах!

(1972)

РУССКИЕ ПЛАЧИ

На степные урочища, На лесные берлоги Шли Олеговы полчища По дремучей дороге. И, на марш этот глядючи, В окаянном бессилье В голос плакали вятичи, Что не стало России! Ах, Россия, Расея — Ни конца, ни спасенья! …И живые, и мертвые, Все молчат, как немые. Мы, Иваны Четвертые,— Место лобное в мыле! Лишь, босой да уродливый, Рот беззубый разиня, Плакал в церкви юродивый, Что пропала Россия! Ах, Расея, Россия — Все пророки босые! Горькой горестью мечены Наши тихие плачи — От петровской неметчины До нагайки казачьей! Птица вещая — троечка, Тряска вечная, чертова! Не смущаясь ни столечка, Объявилась ты, троечка, Чрезвычайкой в Лефортово! Ах, Россия, Расея — Чем набат не веселье?! Что ни год — лихолетие, Что ни враль, то мессия! Плачет тысячелетие По Расее — Россия Выкликает проклятия… А попробуй спроси — Да была ль она, братие, Эта Русь на Руси? Эта — с щедрыми нивами, Эта — в пене сирени, Где родятся счастливыми И отходят в смиренье. Где как лебеди — девицы, Где под ласковым небом Каждый с каждым поделится Божьим словом и хлебом. …Листья капают с деревца В безмятежные воды, И звенят, как метелица, Над землей хороводы. А за прялкой беседы, На крыльце полосатом, Старики-домоседы Знай дымят самосадом. Осень в золото набрана, Как икона в оклад… Значит — все это наврано, Лишь бы в рифму да в лад?! Чтоб, как птицы на дереве, Затихали в грозу, Чтоб не знали, но верили И роняли слезу, Чтоб начальничкам кланялись За дареную пядь, Чтоб грешили, и каялись, И грешили опять?.. То ли сын, то ли пасынок, То ли вор, то ли князь,— Разомлев от побасенок, Тычешь каждого в грязь! Переполнена скверною От покрышки до дна… Но ведь где-то, наверное, Существует — Она?! Та — с привольными нивами, Та — с кипеньем сирени, Где родятся счастливыми И отходят в смиренье… Птица вещая, троечка, Буйный свист под крылом! Птица, искорка, точечка В бездорожье глухом. Я молю тебя: — Выдюжи! Будь и в тленье живой, Чтоб хоть в сердце, как в Китеже, Слышать благовест твой!..

(1972)

ПО ОБРАЗУ И ПОДОБИЮ, или, как было написано на воротах Бухенвальда,

«JEDEM DAS SEINE» — «Каждому — свое»

Начинаются день и дневные дела, Но треклятая месса уснуть не дала, Ломит поясницу, и ноет бок, Бесконечной стиркою дом пропах… — С добрым утром, Бах, — говорит Бог. — С добрым утром, Бог, — говорит Бах.— С добрым утром!.. …А над нами с утра, а над нами с утра, Как кричит воронье на пожарище, Голосят рупора, голосят рупора — С добрым утром, вставайте, товарищи! А потом, досыпая, мы едем в метро, В электричке, в трамвае, в автобусе, И орут, выворачивая нутро, Рупора о победах и доблести. И спросонья бывает такая пора. Что готов я в припадке отчаянья Посшибать рупора, посбивать рупора И услышать прекрасность молчания,. Под попреки жены исхитрись-ка изволь Сочинить переход из це-дура в ха-моль, От семейных ссор, от долгов и склок Никуда не деться, и дело — швах. — Не печалься, Бах, — говорит Бог. — Да уж ладно, Бог, — говорит Бах.— Да уж ладно!.. …А у бабки инсульт, и хворает жена, И того не хватает, и этого, И лекарства нужны, и больница нужна,  Только место не светит покедова. И меня в перерыв вызывают в местком, Ходит зав по месткому присядкою, Раз уж дело такое, то мы подмогнем, Безвозвратно ссудим десяткою. И кассир мне деньгу отслюнит по рублю, Ухмыльнется ухмылкой грабительской, Я пол-литра куплю, валидолу куплю, Двести сыра и двести «любительской»… А пронзительный ветер, предвестник зимы, Дует в двери капеллы Святого Фомы, И поет орган, что всему итог — Это вечный сон, это тлен и прах! — Но не кощунствуй, Бах, — говорит Бог. — А ты дослушай, Бог, — говорит Бах,— Ты дослушай!.. А у суки-соседки гулянка в соку, Воют девки, хихикают хахали, Я пол-литра открою, нарежу сырку, Дам жене валидолу на сахаре. И по первой налью, и налью по второй, И сырку, и колбаски покушаю, И о том, что я самый геройский герой, Передачу охотно послушаю. И трофейную трубку свою запалю, Посмеюсь над мычащею бабкою, И еще раз налью, и еще раз налью, И к соседке схожу за добавкою… Он снимает камзол, он сдирает парик, Дети шепчутся в детской — вернулся старик, Что ж — ему за сорок, немалый срок, Синева, как пыль, на его губах… — Доброй ночи, Бах, — говорит Бог. — Доброй ночи, Бог, — говорит Бах.— Доброй ночи!..

(1968)

ЗАСЫПАЯ И ПРОСЫПАЯСЬ

Все снежком январским припорошено, Стали ночи долгие лютей… Только потому, что так положено, Я прошу прощенья у людей. Воробьи попрятались в скворешники, Улетели за море скворцы… Грешного меня — простите, грешники, Подлого — простите, подлецы! Вот горит звезда моя субботняя, Равнодушна к лести и хуле… Я надену чистое исподнее, Семь свечей расставлю на столе. Расшумятся к ночи дурни-лабухи: Ветра и поземки чертовня… Я усну, и мне приснятся запахи Мокрой шерсти, снега и огня. А потом из прошлого бездонного Выплывет озябший голосок — Это мне Арина Родионовна Скажет: «Нит гедайге[1], спи, сынок. Сгнило в вошебойке платье узника, Всем печалям подведен итог, А над Бабьим Яром — смех и музыка… Так что все в порядке, спи, сынок. Спи, но в кулаке зажми оружие — Ветхую Давидову пращу!» …Люди мне простят от равнодушия, Я им — равнодушным — не прощу!

(1966–1971)

ВОСПОМИНАНИЕ ОБ ОДЕССЕ

…Когда бы не Елена,

Что Троя вам одна, ахейские мужи?!

О. Мандельштам Научили пилить на скрипочке, Что ж — пили! Опер Сема кричит: — Спасибочки! — Словно: — Пли! Опер Сема гуляет с дамою, Весел, пьян. Что мы скажем про даму данную? Не фонтан! Синий бантик на рыжем хвостике Высший шик! Впрочем, я при Давиде Ойстрахе Тоже — пшик. Но — под Ойстраха — непростительно Пить портвейн. Так что в мире все относительно, Прав Эйнштейн! Все накручено в нашей участи — Радость, боль. Ля-диез — это ж тоже в сущности Си-бемоль! Сколько выдано-перевыдано, Через край! Сколько видано-перевидано, Ад и рай!.. Так давайте ж, Любовь Давыдовна, Начинайте, Любовь Давыдовна, Ваше соло, Любовь Давыдовна, Раз — цвай — драй!.. Над шалманом тоска и запахи, Сгинь, душа! Хорошо хоть, не как на Западе, В полночь — ша! В полночь можно хватить по маленькой, Боже ж мой! Снять штиблеты, напялить валенки И — домой!..

…Я иду домой. Я очень устал и хочу спать. Говорят, когда людям по ночам снится, что они летают, — это значит, что они растут. Мне много лет, но едва ли не каждую ночь мне снится, что я летаю.

…Мои стрекозиные крылья Под ветром трепещут едва. И сосен зеленые клинья Шумят подо мной, как трава. А дальше — Таласса, Таласса! Вселенной волшебная стать! Я — мальчик из третьего класса,  Но как я умею летать! Смотрите — Лечу, словно в сказке, Лечу сквозь предутренний дым, Над лодками в пестрой оснастке, Над городом вечно седым, Над пылью автобусных станций — И в край приснопамятный тот, Где снова ахейские старцы Ладьи снаряжают в поход. Чужое и глупое горе Велит им на Трою грести. А мне — За Эгейское море! А мне еще дальше расти! Я вырасту смелым и сильным И мир, как подарок, приму. И девочка С бантиком синим Прижмется к плечу моему. И снова в разрушенной Трое «Елена!» Труба возвестит. И снова…

На углу Садовой какие-то трое остановили меня. Они сбили с меня шапку, засмеялись и спросили:

— Ты еще не в Израиле, старый хрен?!

— Ну что вы, что вы?! Я дома. Я — пока — дома. Я еще летаю во сне.

Я еще расту!..

(1973–1974)

РАЗГОВОР С МУЗОЙ

Наплевать, если сгину в какой-то Инте, Все равно мне бессмертные счастьем потрафили На такой широте и такой долготе, Что ее не найти ни в какой географии… В этом доме у маяка!.. В этом доме не стучат ставни, Не таращатся в углах вещи, Там не бредят о пустой славе, Там все истинно и все вечно! В этом доме у маяка!.. Если имя мое в разговоре пустом Будут втаптывать в грязь с безразличным усердием, Возвратись в этот дом, возвратись в этот дом, Где тебя и меня наградили бессмертием… В этом доме у маяка!.. В этом доме не бренчать моде, В этом доме не греметь джазам, Но приходит в этот дом море, Не волной, а всё как есть, разом! В этот дом у маяка… Если враль записной тебе скажет о том, Что, мол, друг-то ваш был, мол, и «вышедши»… Возвратись в этот дом, возвратись в этот дом, Я там жду тебя, слышишь?! Я жду тебя, слышишь ты? В этом доме у маяка, В этом доме все часы — полдни, И дурные не черны вести, Где бы мы ни были с тобой, помни В этом доме мы всегда вместе! В этом доме у маяка!.. Если с радостью тихой партком и местком Сообщат, наконец, о моем погребении, Возвратись в этот дом, возвратись в этот дом, Где спасенье мое и мое воскресение!

(1968)

ЧЕРНОВИК ЭПИТАФИИ

Худо было мне, люди, худо… Но едва лишь начну про это, Люди спрашивают — откуда, Где подслушано, кем напето? Дуралеи спешат смеяться, Чистоплюи воротят морду… Как легко мне было сломаться, И сорваться, и спиться к черту! Не моя это вроде боль, Так чего ж я кидаюсь в бой? А вела меня в бой судьба, Как солдата ведет труба! Сколько раз на меня стучали И дивились, что я на воле. Ну а если б я гнил в Сучане, Вам бы легче дышалось, что ли? И яснее б вам, что ли, было, Где — по совести, а где — кроме? И зачем я, как сторож в било, Сам в себя колочусь до крови? И какая, к чертям, судьба? И какая, к чертям, труба? Мне б частушкой по струнам, влёт, Да гитара, как видно, врет! А хотелось-то мне в дорогу, Налегке, при попутном ветре, Я бы пил молоко, ей-Богу, Я б в лесу ночевал, поверьте! И шагал бы, как вольный цыган, Никого бы нигде не трогал, Я б во Пскове по-птичьи цыкал, И округло б на Волге окал, И частушкой по струнам — влёт, Да гитара, как видно, врет, Лишь, мучительна и странна, Все одна дребезжит струна! Понимаю, что просьба тщетна,— Поминают поименитей! Ну, не тризною, так хоть чем-то, Хоть всухую, да помяните! Хоть за то, что я верил в чудо, И за песни, что пел без склада, А про то, что мне было худо, Никогда вспоминать не надо! И мучительна, и странна, Все одна дребезжит струна, И приладиться к ней, ничьей, Пусть попробует, кто ловчей! А я не мог!

(1971)

Когда я вернусь…

Я В ПУТЬ СОБИРАЛСЯ ВСЕГДА НАЛЕГКЕ…

Я в путь собирался всегда налегке, Без долгих прощальных торжеств, И маршальский жезл не таскал в рюкзаке На кой он мне, маршальский жезл! Я был рядовым и умру рядовым. Всей щедрой земли рядовой, Что светом дарила меня даровым, Поила водой даровой. До старости лет молоко на губах, До тьмы гробовой — рядовой. А маршалы пусть обсуждают в штабах Военный бюджет годовой. Пускай заседают за круглым столом Вселенской охоты псари, А мудрость их вся заключается в том, Что два — это меньше, чем три. Я сам не люблю старичков-ворчунов И все-таки — истово рад, Что я не изведал бесчестья чинов И низости барских наград. Земля под ногами и посох в руке Торжественней всяких божеств, А маршальский жезл у меня в рюкзаке — Свирель, а не маршальский жезл.

9 марта 1972 года

НОМЕРА

Я. Б.

Вьюга листья на крыльцо намела, Глупый ворон прилетел под окно И выкаркивает мне номера Телефонов, что умолкли давно. Словно сдвинулись во мгле полюса, Словно сшиблись над огнем топоры — Оживают в тишине голоса Телефонов довоенной поры. И внезапно обретая черты, Шепелявит озорной шепоток: — Пять — тринадцать — сорок три, это ты? Ровно в восемь приходи на каток! Пляшут галочьи следы на снегу, Ветер ставнею стучит на бегу, Ровно в восемь я прийти не могу… Да и в девять я прийти не могу! Ты напрасно в телефон не дыши, На заброшенном катке ни души, И давно уже свои «бегаши» Я старьевщику сдал за гроши. И совсем я говорю не с тобой, А с надменной телефонной судьбой. Я приказываю: — Дайте отбой! — Умоляю: — Поскорее отбой! Но печально из ночной темноты Как надежда, И упрек, И итог: — Пять — тринадцать — сорок три, это ты? Ровно в восемь приходи на каток!

(1972–1973)

ПЕСНЯ ИСХОДА

Галеньке и Виктору[2] — мой прощальный подарок

Но Идущий за мною сильнее меня…

Евангелие от Матфея Уезжаете?! Уезжайте — За таможни и облака. От прощальных рукопожатий Похудела моя рука! Я не плакальщик и не стража И в литавры не стану бить. Уезжаете?! Воля ваша! Значит — так по сему и быть! И плевать, что на сердце кисло, Что прощанье — как в горле ком… Больше нету ни сил, ни смысла Ставить ставку на этот кон! Разыграешься только-только, А уже из колоды — прыг! — Не семерка, не туз, не тройка, Окаянная дама пик! И от этих усатых шатий, От анкет и ночных тревог — Уезжаете?! Уезжайте, Улетайте — и дай вам Бог! Улетайте к неверной правде От взаправдашних мерзлых зон. Только мертвых своих оставьте, Не тревожьте их мертвый сон. Там — в Понарах и в Бабьем Яре, Где поныне и следа нет, Лишь пронзительный запах гари Будет жить еще сотни лет! В Казахстане и в Магадане, Среди снега и ковыля… Разве есть земля богоданней, Чем безбожная та земля?! И под мраморным обелиском На распутице площадей, Где, крещенных единым списком, Превратила их смерть в людей! А над ними шумят березы —  У деревьев свое родство! А над ними звенят морозы На Крещенье и Рождество! …Я стою на пороге года — Ваш сородич и ваш изгой, Ваш последний певец исхода, Но за мною придет Другой! На глаза нахлобучив шляпу, Дерзкой рыбой, пробившей лед, Он пойдет не спеша по трапу В отлетающий самолет! Я стою… Велика ли странность?! Я привычно машу рукой! Уезжайте! А я останусь. Я на этой земле останусь. Кто-то ж должен, презрев усталость, Наших мертвых стеречь покой!

20 декабря 1971 года

ПОНЕСЛИСЬ КУВЫРКОМ, КУВЫРКОМ…

Е. Невзглядовой

Понеслись кувырком, кувырком Опечатки последнего тома! Сколько лет я с тобою знаком? Сколько дней ты со мною знакома? Сколько медленных дней и минут… Упустили мы время, разини! Променяют — потом помянут — Так не зря повелось на России! Только чем ты помянешь меня? Бросишь в ящика пыльную прорубь? Вдруг опять, среди белого дня, Семиструнный заплещется голубь, Заворкуют неладно лады Под нытье обесславленной квинты… Если мы и не ждали беды, То теперь мы воистину квиты! Худо нам на восьмом этаже Нашей блочно-панельной Голгофы! Это есть. Это было уже, Это спето — и сложено в строфы. Это хворост для наших костров… Снова лезут докучные гости. И кривой кладовщик Иванов Отпустил на распятие гвозди!

8 августа 1973 года

ПЕСНЯ О НОЧНОМ ПОЛЕТЕ

…Был, да ушел в нети!

Ах, как трудно улетают люди, Вот идут по трапу на ветру, Вспоминая ангельские лютни И тому подобную муру! Улетают, как уходят в нети, Исчезают угольком в золе, До чего все трудно людям в небе, До чего все мило на земле! Пристегните ремни, пристегните ремни! Ну, давай, посошок на дорожку налей! Тут уж, ясное дело, — темни не темни, А на поезде ездить людям веселей… Пристегните ремни, пристегните ремни! Не курить! Пристегните ремни! И такой, на землю непохожий Синий мир за взлетной крутизной… Пахнет небо хлоркою и кожей, А не теплой горестью земной! И вино в пластмассовой посуде Не сулит ни хмеля, ни чудес, Улетают, улетают люди В злую даль за тридевять небес! Пристегните ремни, пристегните ремни, Помоги, дорогой, чемоданчик поднять… И какие-то вдруг побежали огни, И уже ничего невозможно понять, Пристегните ремни, пристегните ремни, Не — курить! Пристегните ремни! Люди спят, измученные смутой, Снятся людям их земные сны Перед тою роковой минутой Вечной и последней тишины! А потом, отдав себя крушенью, Камнем вниз, не слушая руля! И земля ломает людям шею, Их благословенная земля. Пристегните ремни! Пристегните ремни! Мы взлетели уже? Я не понял. А вы? А в окно еще виден кусочек земли, И немножко бетона, немножко травы… Отстегните ремни! Отстегните ремни! Навсегда отстегните ремни!

(1966)

ПСАЛОМ

Б. Чичибабину

Я вышел на поиски Бога. В предгорье уже рассвело. А нужно мне было немного — Две пригоршни глины всего. И с гор я спустился в долину, Развел над рекою костер, И вязкую красную глину В ладонях размял и растер. Что знал я в ту пору о Боге, На тихой заре бытия? Я вылепил руки и ноги, И голову вылепил я. И, полон предчувствием смутным, Мечтал я при свете огня, Что будет Он добрым и мудрым, Что Он пожалеет меня! Когда ж он померк, этот длинный День страхов, надежд и скорбей, — Мой бог, сотворенный из глины, Сказал мне: — Иди и убей!.. И канули годы. И снова — Все так же, но только грубей, Мой бог, сотворенный из слова, Твердил мне: — Иди и убей! И шел я дорогою праха, Мне в платье впивался репей, И бог, сотворенный из страха, Шептал мне: — Иди и убей! Но вновь я печально и строго С утра выхожу за порог — На поиски доброго Бога, И — ах, да поможет мне Бог!

(1971)

ОПЫТ НОСТАЛЬГИИ

…Когда переезжали через Неву, Пушкин шутливо спросил:

— Уж не в крепость ли ты меня везешь?

— Нет, — ответил Данзас, — просто через крепость на Черную речку самая близкая дорога!

Записано В. А. Жуковским со слов секунданта Пушкина — Данзаса.

Мело весь месяц в феврале,

И то и дело

Свеча горела на столе…

В. Пастернак

…Мурка, не ходи, там сыч

На подушке вышит!

А. Ахматова Не жалею ничуть, ни о чем, ни о чем не жалею, Ни границы над сердцем моим не вольны, Ни года! Так зачем же я вдруг при одной только мысли шалею, Что уже никогда, никогда… Боже мой, никогда!.. Погоди, успокойся, подумай — А что — никогда?! Широт заполярных метели, Тарханы, Владимир, Ирпень — Как много мы не доглядели, Не поздно ль казниться теперь?! Мы с каждым мгновеньем бессильней, Хоть наша вина — не вина. Над блочно-панельной Россией, Как лагерный номер, — луна. Обкомы, горкомы, райкомы В потеках снегов и дождей. В их окнах, как бельма трахомы (Давно никому не знакомы), Безликие лики вождей. В их залах прокуренных — волки Пинают людей, как собак. А после те самые волки Усядутся в черные «Волги», Закурят вирджинский табак. И дач государственных охра Укроет посадских светил, И будет мордастая ВОХРа Следить, чтоб никто не следил. И в баньке, протопленной жарко, Запляшет косматая чудь… Ужель тебе этого жалко? Ни капли не жалко, ничуть! Я не вспомню, клянусь, Я и в первые годы не вспомню Севастопольский берег, Почти небывалая быль. И таинственный спуск В Херсонесскую каменоломню. И на детской матроске — Эллады певучая пыль. Я не вспомню, клянусь! Ну, а что же я вспомню? А что же я вспомню? Усмешку На гадком чиновном лице, Мою неуклюжую спешку И жалкую ярость в конце. Я в грусть по березкам не верю, Разлуку слезами не мерь. И надо ли эту потерю Приписывать к счету потерь? Как каменный лес, онемело Стоим мы на том рубеже, Где тело — как будто не тело, Где слово — не только не дело, Но даже не слово уже. Идут мимо нас поколенья, Проходят и машут рукой. Презренье, презренье, презренье Дано нам, как новое зренье И пропуск в грядущий покой! А кони? Крылатые кони, Что рвутся с гранитных торцов, Разбойничий посвист погони, Игрушечный звон бубенцов?! А святки? А прядь полушалка, Что жарко спадает на грудь? Ужель тебе этого жалко? Не очень… А впрочем — чуть-чуть! Но тает февральская свечка, Но спят на подушке сычи, Но есть еще Черная речка, Но есть еще Черная речка, Но — есть — еще — Черная речка… Об этом не надо! Молчи!

(1973)

ПЕРЕСЕЛЕНИЕ ДУШ

Не хочу посмертных антраша, Никаких красивостей не выберу. Пусть моя нетленная душа Подлецу достанется и шиберу! Пусть он, сволочь, врет и предает, Пусть он ходит, ворон, в перьях сокола. Все на свете пули — в недолет, Все невзгоды — не к нему, а около! Хорошо ему у пирога, Все полно приязни и приятельства — И номенклатурные блага, И номенклатурные предательства! С каждым днем любезнее житье, Но в минуту самую внезапную Пусть ему — отчаянье мое Сдавит сучье горло черной лапою!

(1971)

Я ВЫБИРАЮ СВОБОДУ

Сердце мое заштопано, В серой пыли виски, Но я выбираю Свободу, И — свистите во все свистки! И лопается терпенье, И тысячи три рубак Вострят, словно финки, перья. Спускают с цепи собак. Брест и Унгены заперты, Дозоры и там и тут, И все меня ждут на Западе, Но только напрасно ждут! Я выбираю Свободу,— Но не из боя, а в бой, Я выбираю свободу Быть просто самим собой. И это моя Свобода, Нужны ли слова ясней?! И это моя забота — Как мне поладить с ней. Но слаще, чем ваши байки, Мне гордость моей беды, Свобода казенной пайки, Свобода глотка воды. Я выбираю Свободу, Я пью с нею нынче на «ты». Я выбираю свободу Норильска и Воркуты. Где вновь огородной тяпкой Над всходами пляшет кнут. Где пулею или тряпкой Однажды мне рот заткнут. Но славно звенит дорога, И каждый приют как храм. А пуля весит немного — Не больше чем восемь грамм. Я выбираю Свободу — Пускай груба и ряба, А вы валяйте, по капле «Выдавливайте раба»! По капле и есть по капле — Пользительно и хитро, По капле — это не Капри, А нам — подставляй ведро! А нам — подавай корыто, И встанем во всей красе! Не тайно, не шито-крыто, А чтоб любовались все! Я выбираю Свободу, И знайте — не я один! И мне говорит «свобода»: «Ну что ж, — говорит, — одевайтесь, И пройдемте-ка, гражданин».

(1971)