– Дней через десять, коллега. Раньше отправиться не смогу, есть другие обязательства.

Гинах кивнул и поднялся, спустив кота на пол.

– Очень благодарен вам, Андрей. – В его голосе чувствовалось облегчение. – Итак, если мы закончили с делами… Не хотите ли пройтись по моему бьону? Тут есть кое-что интересное. В основном реконструкция, но все же, все же…

Он повел меня к двери, растаявшей перед нами. Его кабинет и другие жилые комнаты находились на третьем, самом верхнем этаже. За дверью во всю длину здания тянулся коридор; в одном конце – овальный проем портала, через который я прибыл, в другом – начало деревянной лестницы, ведущей вниз. Тяготение здесь тоже было уменьшенным – вероятно, поле гравигенератора накрывало всю постройку. Окна – а их тут оказалось восемь, венецианских, закругленных поверху – выходили в парк, за которым светилась огнями громада старинного многоэтажного дома. В простенках – портреты, писанные телирийскими красками: Жильбер, Ву, Аль-Джа, Ольгерд и Джослин. Отцы-основатели… Этим полотнам было не меньше двух тысяч лет.

Мы спустились по лестнице. От дубовых ступенек и перил пахло воском. Кот, забавно подпрыгивая, бежал впереди.

– Как его зовут? – спросил я.

– Что? А, этого рыжего… Афанасий, коллега, Афанасий. Умница, но хитрец! Командует в моем бьоне, даже конструкты его побаиваются…

Кот оглянулся, сверкнув изумрудными глазами. От него исходили ментальные волны благожелательности и лукавства. Вы властелины Галактики, будто говорил он, однако без нас не обойдетесь. Мы вам не слуги, не подданные, не рабы, а братья по плоти и крови. Меньшие, но все-таки братья.

Тоже завести кота? – подумал я. Или собаку? Псы больше не терзают людей, как в мниможизни Егора… Да и тогда – чем они виноваты? Животные лишь отражение наших эмоций; наткнулся на злобного пса, ищи поблизости злодея-человека.

Интересно, как уживется пес или кот с моим Сенебом?

Просторный, ярко освещенный зал второго этажа предназначался для карфагенских коллекций. Стены были задрапированы тканями; оксинит, универсальный материал нашей эпохи, прекрасно передавал фактуру полотна и шерсти, льняных одежд и тончайшего пурпурного и белого виссона. Панели, парящие в воздухе, поддерживали бронзовые кинжалы в филигранных ножнах, боевые топорики, луки и полные стрел колчаны, фибулы и пряжки из золота, меди и серебра с грубо ограненными самоцветами, светильники, серьги, браслеты, ножные цепочки с колокольчиками, металлические и стеклянные чаши, кубки, подносы, кувшины, резные жезлы, коробочки, отделанные лазуритом, ониксом и бирюзой, флаконы с какими-то снадобьями и бальзамами. У стен стояла или, скорее, висела в зоне нулевой гравитации разнообразная мебель, частично реконструированные копии, частично подлинники: табуреты, столы и ложа из слоновой кости, розового и черного дерева, расписанные яркими красками сундуки и шесть огромных шкафов с пергаментными свитками, моделями галер, повозок, колесниц и небольшими каменными изваяниями. Среди всего этого изобилия, в самом центре зала, виднелись огромные глиняные амфоры, заполненные оливками, финиками, виноградом и разного рода зерном. Продукты, конечно, голограмма, но амфоры – несомненный артефакт глубокой древности. Им было по крайней мере одиннадцать с половиной тысячелетий.

– Карфаген? – спросил я, бережно коснувшись шероховатой глиняной поверхности.

– Нет, из Утики. Если помните, Утику не стали восстанавливать. Все культурные слои на месте города просеяны, выбраны предметы, имеющие историческую ценность, и размещены в музеях и частных коллекциях. Мы с Жоакимом руководили работами. Он взял себе эти сосуды, а я – вон тот ларец и бронзовый светильник. Ну а потом…

Он мог не продолжать – Жоаким отправился к Носфератам лет восемьсот тому назад, когда меня еще на свете не было. Эти амфоры не только древняя реликвия, но и память об ушедшем друге…

Рыжий кот мяукнул, приглашая нас следовать дальше, на первый этаж. Здесь находились чертоги в карфагенском стиле: небольшой мощеный дворик и окружавшие его с трех сторон комнаты, обставленные мебелью из лондайла*, почти вечной генетически измененной древесины. Она имитировала кедр, палисандр и орех, слоновую кость и поделочный камень; сиденья и ложа были обтянуты шкурами львов, жирафов и зебр, темные слепые окна занавешены пурпурными шторами.

– Мое жилище, – пояснил Гинах. – Мой дом на Бирсе во время сорок второй экспедиции, когда я был купцом и одним из доверенных помощников суффета Итобаала Магонида. Шестой век до новой эры. Если хотите, включим ви-проекцию, и за окнами предстанет Карфаген – форум, Круглый порт, дома, корабли и морские стены. – Я покачал головой, и он, с видом гостеприимного хозяина, предложил: – В таком случае прошу сюда…

С четвертой стороны, за анфиладой увитых плющом арок, что делили двор пополам, мерцала под жарким солнцем вода в бассейне и простирался тенистый сад. Вокруг водоема были высажены пальмы – их кроны колыхались на десятиметровой высоте, темные гладкие стволы уходили в небесную синь, и справа меж ними высилась стела с изображением Баал-Хаммона, главного из карфагенских божеств. Дорожки, посыпанные толченым желтым кирпичом, петляли среди лавровых, гранатовых и оливковых деревьев, сбегаясь к площадкам с фонтанами и мраморными скамьями, цвел, распространяя сладкий аромат, какой-то кустарник, щебетали птицы, жужжали пчелы, тут и там виднелись цветочные куртины, но что росло на них, я разглядеть не мог.

Ви-проекция, конечно, но выполненная тщательно, с любовью к делу – наверняка здесь поработал хороший художник. Тем не менее Гинах тащил меня в этот мираж, прямо к увитой зеленью арке, и кот, шагавший впереди с задранным хвостом, как будто разделял его энтузиазм. Мы миновали первую из арок, затем вторую, третью, и я заметил, что тяготение растет. Затем в конце анфилады возникло Туманное Окно, затянутое розовой переливчатой мглой, мы нырнули в нее и очутились в настоящем саду под самым настоящим небом. Пальмы, водоем, скамейки, каменный Баал-Хаммон и все остальное-прочее было на своих местах, только небо оказалось не голубым и не синим, а цвета прозрачного янтаря, с двумя золотистыми яркими солнцами. Сад, очевидно, разбили на склоне холма – я видел, как между древесных крон просвечивает полоска земли, заросшая чем-то изумрудным, с желтыми и алыми цветами, а дальше дремал в солнечном свете зеленый океан.

– Малахит? – спросил я. – Кажется, там два солнца и такое же море цвета весенней травы… Неплохая планета, только жаркая – галактический рукав Персея, восемь тысяч триста парсек от Солнечной системы.

– Альгейстен, – поправил меня Гинах. – Родина Аль-Джа.

– А почему так безлюдно и тихо? – спросил я, но тут в янтарных небесах зарокотало, и над нами бело-золотистым призраком проплыл гигантский воздушный корабль. Кот, вспрыгнув на скамейку, проводил его неодобрительным взглядом.

– Не обращайте внимания. Любопытствующие путешественники с Бетастена и Ормузда, ближайших планет, – сказал Гинах. – А вообще-то здесь и в самом деле тихо и безлюдно. Почти незаселенный материк в северной полярной зоне… Ну а сад, который вы видите, находился при моей усадьбе к югу от святилища Тиннит, в семьсот тринадцатом году, в период двадцать девятого погружения. – Вздохнув, он улыбнулся каким-то своим воспоминаниям и добавил: – Земли в Карфагене тогда были дешевы, а я владел целым флотом из восьми кораблей, возил переселенцев из Тира и очень неплохо на этом зарабатывал… Спустимся к морю? Хотите искупаться? Здесь чудный пляж, а воды так чисты, что…

– Нет. Пожалуй, я отправлюсь домой. Посплю немного, и за работу.

Мы двинулись обратно к порталу, миновали его, и Гинах задумчиво протянул:

– Вы еще спите, Андрей… А мне вот сон почти не нужен – так, раз в два-три дня. Сколько вам лет?

– В реальности – пятьсот двенадцать.

– А в мниможизни?

– Больше шестисот.

– Вы младше меня, намного младше, но это ничего не значит. Ровным счетом ничего… Настроить для вас портал?

– Не нужно. Хочу пройтись по набережной.

Он проводил меня к древней, вращавшейся на петлях двери и поднял руку в знак прощания. Я вышел, кот выскользнул за мной и тотчас исчез в траве. Близился третий час ночи; тишина, полумрак и влажная речная прохлада объяли меня. Слева, на мосту с четырьмя башенками и соединявшими их цепями, тускло горели фонари, справа, вдалеке, тянулась лента светящегося воздуха над Невским, а за спиной, выстроившись плотным рядом, дремали старинные дома.

Я пересек улицу, встал у парапета, за которым журчала река, и осмотрел жилище своего коллеги. Небольшое трехэтажное здание, зажатое и как бы заглубленное между более высокими соседями; от улицы его отделял палисадник, где росли два развесистых эльбука со стволами неохватной толщины. Фасад за ними был почти не виден, и я смог разглядеть только двери и пару окон внизу. Окна были такими же, как на третьем этаже – венецианские, закругленные сверху наподобие арки.

«Что здесь было?» – мысленно поинтересовался я, связавшись на секунду с Инфонетом. «Центр обучения, – пришел ответ. – Школа, в которой в 1892–2088 годах учились дети. В Эпоху Унижения и последующие столетия постройка частично разрушилась. Восстановлена в 6120 году с максимальным использованием сохранившихся фрагментов, пропитанных консервантами. С тех пор частное жилище. Здесь обитали…»

«Перечислять не надо».

Я повернулся и зашагал вдоль кованой решетки парапета.

У городов и зданий, даже поверженных в руины, долгий век. Это понимаешь, когда встает задача восстановления и реконструкции города, особенно города-долгожителя вроде Рима, Афин, Парижа или Пекина. Любой из них имеет добрую сотню обличий, и все они привлекательны – к примеру, императорский Рим ничем не хуже Рима Эпохи Взлета. Приходится выбирать. Один облик, древний, но живой, остается в реальности, другие хранит Зазеркалье, и посетить их можно только в мниможизни. С Петербургом было проще – этот город много моложе Рима, и его восстановили таким, каким он был в середине двадцатого века. Мосты, соборы и дворцы, многоэтажные кирпичные дома, гранит набережных, парки, брусчатка, фонари и филигранные решетки…

Еще статуи. Я добрался до моста с четырьмя изваяниями – конь, сразившийся с человеком и покоренный им – и замер, прижавшись спиной к теплому пьедесталу. Невский тек мимо меня в мерцании цветных огней, в сиянии глаз и лиц, в говоре, смехе и музыке, в ярких одеждах и свежих запахах карельской сосны и близкого моря. Ночь в огромном городе – время веселья, время влюбленных, время тех, с кем встретился впервые, и тех, с кем расстаешься навсегда. Радость требует вина и нежных объятий, танца, улыбки, пожатия рук, но все это может скрасить и горький мед разлуки. Я помню об этом, я это знаю… Помню, клянусь теен и кажжа! Здесь, в этом городе, я встретил Кору, и здесь мы с ней расстались, когда я решил перейти в Койн Реконструкции. Мы сидели в маленьком кафе на углу Невского и Литейного, я гладил ее руки, а потом, подняв бокал, сказал… Что?.. Какие слова?..

– Ты один?

Девушка. Совсем еще юная – может быть, год или два, как с Детских Островов. Темная челка падает на лоб, глаза карие, губы словно лепестки тюльпана… Красивая… В нарядном, косо срезанном от бедра к колену платье – алый паутинный шелк, кружева, пояс с пурпурными камнями. Молодая, не умеет разбираться в чужих эмоциях – грусть о минувшем мнится ей тоской одиночества.

– Ты один? – повторила она и тут же, не дожидаясь ответа: – В такую ночь нельзя быть одному. Пойдешь с нами… со мной?.. Я – Ольга.

Образ чайки над прозрачной, как стекло, водой. Милая девушка, добрая, но не моя.

Оторвавшись от гранитного пьедестала, на котором боролись конь и всадник, я шагнул в полумрак набережной.

– Меня зовут Андрей. Спасибо, Ольга, но я не одинок. Ты ищи, девочка, ищи… Кто-то ждет тебя – узнаешь, не ошибешься.

– Не ошибаются только на Тоуэке, Андрей!

Она рассмеялась, исчезла в толпе. Я отступил еще дальше в тень и тишину, что нарушал лишь шорох речного потока, упрямо полировавшего гранит. «Не ошибаются только на Тоуэке!» – звучало у меня в ушах. Желание вернуться домой, к Сенебу и отчету, внезапно покинуло меня, зато потянуло в Антард, к моей сероглазой фее. Тут, на Невском, порталы во всех ресторанчиках и залах развлечений… Шаг в Окно, и я в ее бьоне, в теплых сумерках под Южным Щитом…

Но вместо этого я вызвал глайдер. Бывают моменты, когда торопиться ни к чему, и надо узнавать их – так, как узнаешь тропинку в зыбучих песках, место, куда поставить ногу. Инстинкт и ментальное чувство подсказывают: остановись и не спеши!.. – и это верный знак нарушенной гармонии или каких-то сложных обстоятельств, над коими полезно поразмыслить. Погрузиться в них, отрешившись от мыслей о Тави, ее губах, глазах и голосе, забыв на время о работе, а заодно и о собственном теле.

Воздух чуть слышно зашелестел – глайдер, хрустальный стакан на фоне темного неба, завис надо мною. Разрешающий жест, на миг пропавшее ощущение тяжести, и я очутился в аппарате. Затем – череда мысленных образов-картинок: парабола, что изогнулась над миром гигантскими вратами от Балтики до Детских Островов, жилой купол Октавии, яблоня, сирень и золотистый тростник, лицо моей феи и отражение в зеркале белого как снег цветка.

Глайдер ринулся вверх, мгновенно пробив низкие тучи. Бездонное звездное небо распахнулось предо мной, и я как будто уже не поднимался, а падал и падал в его глубины, словно подбитая птица над ночным городом, сиявшим миллионами огней. Звезды-огни померцали недолгое время, потом, когда глайдер вышел за границу ионосферы, сделались ярче и застыли в ледяной пустоте. Но искры рукотворного света пылали все сильнее и сильнее. Разворачиваясь изогнутыми коническими хвостами, поплыли в черной пропасти северные шлейфы – Первый Верхний, Второй, потом Сибирский, Скандинавский, Шлейф Полярной Звезды и Шлейф Кассиопеи. Конус Полярной Звезды, где находилась база Констеблей, светился особенно ярко – огромная конструкция в точке Лагранжа то озарялась вспышкой ослепительного света, то чуть тускнела, и тогда я мог различить эллипс пространственного портала между разнесенными на сотни километров шарообразными генераторами.

«Выталкивают корабли… Куда?» – мелькнула и исчезла мысль. Завороженный ритмичными сполохами, я уплывал из реальности в Зазеркалье, из мира звезд, планет, космических доков, станций и орбитальных поселений в галактику ноосферы, что раскинулась невидимой сетью над Землей и протянулась до границы Мироздания, дальше самых далеких солнц. Никто из живущих, кроме, возможно, Носфератов, не представляет этих границ, если они существуют, и еще меньше способен представить, что таится за ними, но сеть Инфонета беспредельна. И в ней всему хватает места, от квантов до гигантских звезд, от атома до туманности в тысячи парсек, от амебы до человека, от человека до Носферата.

Мгла при входе в Зазеркалье дрогнула и разошлась. На краткий, почти неощутимый миг я словно раздвоился: одна моя половинка, та, что оставалась в глайдере, взмывала – или падала?.. – в звездную Вселенную; другая была вне времени и вне пространства – подхваченная информационным потоком, она неслась в лабиринте мегалитов, отыскивая свой портал. Искра, мерцающая желтизной песчаных дюн и серым цветом камня…

Чувство раздвоенности исчезло. Я стоял в иллюзорном холле, преддверии своего сайта: слева – проход в ванную, справа – камин и двери в спальню, а в глубине – Туманные Окна. Зеркальная пленка затягивала их, и в каждом я видел отражение, но не свое, а Гибли – Гибли-Аупута, каким я был в последней экспедиции. Мускулистый обнаженный торс, бледное свирепое лицо, рыжие патлы и убор из перьев страуса… Шутки подсознания! Но не пустые, а с явным смыслом: кажется, я был готов исполнить просьбу Гинаха и принял соответствующий облик.

Что-то должно сейчас произойти… Соединение разума с инфонетной средой по временам давало поразительный эффект, подобно тому, как смесь селитры и серы образует порох. В различных ситуациях это могло проявиться по-разному – как связь с Носфератом, как ментальный импульс, ведущий к построению логической конструкции, как откровение или подсказка на языке Эзопа, на уровне метафор и чувственных ассоциаций.

Я ждал.

В каминной трубе зашелестело, посыпалась сажа, которой там не было никогда, и что-то лохматое, серое свалилось прямо в топку. Домовой из древних сказок? Нет, кот! Он выгнул спину, отряхнулся, сажа и пепел растаяли в воздухе, рыжая шкурка заблестела. Сел, демонстрируя белое брюшко. Изнанка лапок тоже была белой.

Кот Гинаха… Афанасий… Видимо, в этой мниможизни он был назначен мне проводником.

«Ну? Куда прикажешь?» – мысленно спросил я.

Кот поднялся и с невозмутимым видом начал обходить комнату. Дверь в спальню, за которой хранились необработанные записи, была запечатана паролем – Афанасий обнюхал ее и чихнул. Затем прошел мимо стола и кресел, мимо Туманных Окон и выпуклости синтезатора, остановился у прохода к ванной, повернул ко мне голову и мяукнул.

Определенно, приглашение. Я двинулся следом за ним.

В доме, в моем настоящем доме, тут находилась ванная – камера в форме куба, где в зоне невесомости плавал водяной шар трехметрового диаметра, а в углах торчали выпуклые головки распылителей. Но в этом мире ванной не было, здесь тянулся коридор, место совсем незнакомое, хотя имевшее отдаленное сходство с тем коридором, который я видел в бьоне Гинаха. Замкнутое пространство без окон, без дверей; ни портала, ни лестницы, ведущей вниз, ничего, кроме общего сходства очертаний и старинных полотен на стене.

Кот, слегка подпрыгивая, скользил на мягких лапах вдоль коридора. Я послушно шел за ним.

Пять портретов, писанных нетускнеющими телирийскими красками, пять гениев, ушедших к Носфератам. Жильбер, космолог и философ, первый наш пророк… Ву, специалист в псионике мозга, и математик Аль-Джа, творцы теории объективного времени… Джослин, открывший психотемпоральный переход… Последним висел портрет Ольгерда, ученика Аль-Джа, с которым великий математик трудился над расчетом кривизны пространства-времени. Самая крупная работа, которой Ольгерд славен меж специалистов, но популярность у широкой публики он снискал не этим.

Незрелому уму странствия во времени кажутся парадоксальными, и самый типичный из парадоксов связан с убийством предков. Вообразим, что путешественник-хронавт прикончил собственного деда или прадеда – но как он сам появился на свет? Что станет следствием такого поступка? Исчезнет ли хронавт, как только свершится преступный умысел, или будет изъят из реальности в момент возврата в свое время? Или он не исчезнет, а как-то изменится, сделавшись потомком других людей, не тех, которые убиты? Коснутся ли эти перипетии только хронавта или всего Мироздания? И что случится с этим Мирозданием – чуть заметная метаморфоза или глобальный крах?

Должен заметить, что бестелесность темпоральных странствий на первый взгляд не ликвидирует такие парадоксы. Путешествует психоматрица, но можно думать, что хронавт в теле партнера-носителя зарежет, утопит или пристрелит дедушку с тем же успехом, что и в своем собственном. Тело ведь, в конечном счете, не постоянное вместилище души, а лишь инструмент под властью разума, который его направляет и отвечает за последствия деяний.

Разумеется, это так, но все же прикончить деда хронавту не удастся, равно как попасть во временную петлю или встретиться с самим собой. Это запрещено парадоксом Ольгерда, гласящим, что путешествия во времени не приводят ни к каким парадоксам. Утверждение, парадоксальное хотя бы потому, что оно запрещает парадоксы! Пожалуй, самый известный для неспециалистов факт, который касается нашей работы.

Что же до парадокса дедушки… Мы научились погружаться в прошлое, в эпоху, когда ближайших родичей нельзя убить. Собственно, последние семь тысяч лет это относится к любому человеку, причем не в смысле моральных запретов, а, так сказать, в чисто техническом плане. Гибель тела не равнозначна гибели души; если тело распылить на атомы или необратимо изувечить, разум, то есть психоматрица, перемещается в инфонетную среду, в сектор временной поддержки, где хранят генетические карты всех живущих. Восстановить тело в синтезаторе, вернуть на место матрицу – несложная задача… Конечно, дальних родичей из Эры Унижения, Эпохи Взлета или древнейших времен так не воскресишь, тут нужны ловушки Григса, но кому известны эти предки? Кровное родство прослеживается лишь на двадцать-тридцать поколений, дальше генетика бессильна.

Я размышлял об этих вещах, стоя у портрета Ольгерда, глядя на его строгое властное лицо, выступающее из плоскости картины. Внешность человека, знающего себе цену… Случайно ли я оказался здесь, перед ним? Видимо, нет; мяукнув, рыжий Афанасий поднял хвост, будто желая привлечь мое внимание, и исчез в стене.

Путешествия во времени не приводят ни к каким парадоксам… Это одна из формулировок, предложенных Ольгердом, но есть и другие: свершившееся – свершилось, случившегося не изменить, а это значит, что ткань прошлого нерушима – так, как сказал я Гинаху. Данный тезис – или, если угодно, постулат – двойственен, как и понятие времени. События в прошлом, известные нам, отмеченные в древних письменных источниках и видеозаписях, подкрепленные археологией и прямым наблюдением, являются неизменными; что случилось, то случилось. Это с одной стороны, а с другой мы ничего не можем сказать о неизвестных нам периодах истории, которые еще не наблюдались, о фактах, зафиксированных предками, но не дошедших до нас в виде материальных памятников и документов. В такие периоды могли происходить любые чудеса – всемирный потоп, явление инопланетных пришельцев или вмешательство в прошлое из будущего, сколь бы это ни было невероятным. Иными словами, если я выясню, что ошу исчезли по причинам, связанным с засухой или нашествием врагов, то этого уже не изменить; небулярность иссякает в том же объеме, в каком растет информация, и если наблюдения проведены, иным вариантам, кроме естественных, не остается места.

Как раз об этом и просил меня Гинах. Сходите, коллега, сходите туда для общего спокойствия… Что ж, я схожу, хотя рассчитывал потратить ближайшие месяцы на отдых и обработку материалов. Схожу! Рано или поздно придется это сделать. Я собирался уделить внимание Западной Сахаре через шестьдесят или восемьдесят лет, когда опишу в деталях миграцию в Египет темеху и техени, период в шесть с половиной столетий, от времени Яхмоса до царских ливийских домов XXII и XXIII династий – может быть, даже до битв с эфиопами и ассирийского нашествия. Но с этим можно не торопиться – вдруг изучение эпохи, богатой яркими событиями, потребует не восемьдесят, а сто восемьдесят лет? Такие вещи сложно прогнозировать… А кенгуровый поиск, если спланировать его по-умному, займет не больше месяца реальной жизни.

Я сделал мысленное усилие и очнулся. Коридор с портретами таял в зыбком тумане, и сквозь него просвечивали, перемигивались огоньки, но не звезды и не световые сигналы заатмосферных станций, а радужная голограмма пульта. Звезд я уже не видел – глайдер достиг апогея, повернул и мчался сейчас обратно к Земле, отсчитывая каждую минуту по тысяче километров.

Вниз, вниз, вниз, вниз… Как сани с высокой горы, как падающая комета, как болид, окруженный светящимся ореолом… Вниз, в теплый вечер Детских Островов, к яблоне, к ароматам сирени и орхидей, к бьону сероглазой феи, к ее теплым и нежным губам… Вниз, вниз, вниз…

Вздохнув, я опустил веки и улыбнулся.

08

На Тоуэке время двигалось к полудню.

Для большинства из нас привычен быстрый переход из ночи в день, из утра в вечер, от неба с одной луной или солнцем к другим небесам, где сияют два или три светила, а спутников ночью не перечесть. Туманные Окна, позволяющие странствовать между мирами, одна из основ нашей цивилизации, но важность их не в том, что с помощью пространственных порталов мы достигли звезд, а, как мнится мне, в радикальном изменении обычного бытия. Мы расселились на тысячах планет по всей Галактической Ойкумене, мы обитаем во всех ее рукавах и ветвях, в Гиадах, Плеядах и древних шаровых скоплениях, в Магеллановых Облаках и Облаке Ниагинги, в туманностях Ориона, Телирии и Ронтгира, и все же мы едины. Едины, хотя всякий мир, который становится нам родным, накладывает свою печать на человеческий облик и душу, делая нас легкими, изящными, стройными, как жители Тоуэка, мощными и горделивыми, как великаны Кельзанга, или, подобно альгейстенам, склонными к абстрактному мышлению. И все же мы едины, ибо каждый из нас – житель прародины Земли, куда выходит хоть одно окошко его бьона.

Расстояние исчезло, но это не значит, что исчезло время. Просто появилась возможность потратить его с большей пользой, чем на преодоление расстояний.

Бьон, дом и личное поместье, каждым возводится и украшается по собственному вкусу. Но бьон не только жилище, он еще и связующий элемент культуры, основа ее цельности, нечто способствующее уединению в шаге от людского моря: ты в одиночестве, но, сделав этот шаг, сольешься с миллионом волн на Земле или Арансе, Телирии, Астабе или Малахите, Бу-Банге или Альгейстене – словом, в тысяче тысяч мест на лунах, на планетах, заатмосферных поселениях и космических кораблях. Как минимум бьон связан с двумя-тремя мирами, где лежат те или иные его части, сад или парк, комнаты, дворы, башенки, лестницы, галереи. Бывает, что сутки иномирья в точности равны земным, и бьон расположен в обоих мирах на одной и той же долготе, так что время в нем течет синхронно, и утру отвечает утро, а ночи – ночь. Но это редкая ситуация, и Тоуэк к ней не относится. Здесь планетарные сутки равны тридцати часам, на пять длиннее, чем земные, и я, попадая в жилище Тави, в его тоуэкскую половину, нередко вынужден менять свои намерения. Вот и сейчас земная ночь мгновенно сменилась полднем Тоуэка, и мой любовный пыл угас. День, разумеется, во многих отношениях ничем не хуже ночи, но Тави была занята – разучивала со своими подопечными какой-то сложный акробатический этюд.

Я появился из портала, она улыбнулась и махнула мне рукой. «Сядь, милый, и жди, – донеслась ее мысль. – Можешь поглядеть на нас».

Ей нравится, когда я на нее смотрю. Мне тоже. У нее эльфийская пластика движений – то есть если бы на свете существовали эльфы и эльфийки, они, наверное, двигались бы так же грациозно.

Но девочки, с которыми она занималась акробатикой – или, скорее, танцевала, едва касаясь быстрой ножкой трав, – были земными. Обе лет двенадцати, младше, чем Зоэ, дочка Витольда, одна кареглазая, с короткой стрижкой, другая с распущенными русыми волосами. Их танец в самом деле походил на пляску эльфов или фей, которую можно исполнить лишь на Тоуэке. Дело не в том, что тяготение здесь меньше земного и оттого прыжки и пируэты приобретают эфирную легкость – этот фокус возможен с самым примитивным гравигенератором. И не в том, что поляна у жилого купола Октавии поросла особенной мох-травой, короткой, плотной и упругой. И не в том, что фоном их танцу служили огромный солнечный диск и аметистовое небо редкой прозрачности и глубины, а под ними – равнина и озеро с причалами, яхтами и белым овальным амфитеатром. За озером тянулись мягких очертаний холмы, увенчанные жилыми куполами среди голубых, синих, серебристых букетов деревьев.

Бывают такие пейзажи и на Земле. И однако, однако…

Они танцевали без музыки, но музыка все же была. Звуки, запахи, сопровождение кордебалета… Ветви и листья олонгов и гиму выпевали мелодию флейт, хрустальной арфой звенел водопад, взлетавший со скал за куполом, растение – или животное? – зеленоватое, полупрозрачное, с сотней похожих на лианы отростков, вело партию трубы, в живом ковре под ногами плясуний в нужный момент что-то гулко рокотало, а над ними, повторяя все фигуры танца, кружился рой огромных то ли цветов, то ли многокрылых бабочек. Крылья-лепестки переливались перламутром, сияли сапфирами и изумрудами фасетчатые глаза, и этот воздушный хоровод был так плотен, что казался вытканным из невесомого искрящегося тумана. Облачные мотыльки… Мотыльки, симфония вод, листьев и трав, чудный запах, которым тянуло от деревьев, и три почти нагие фигурки, гибкие, как клинок дамасского меча…

Я опустился на кочку, услужливо раскрывшуюся креслом, и замер. Небывалый покой, сладкая истома, что заменяет сон, вдруг охватили меня. Я был уверен, что пребываю в месте, где надлежит мне быть, и занимаюсь тем, чем должен заниматься – впитываю ароматы, звуки, краски, насыщаюсь ими точно преодолевший пустыню путник, нашедший три заветные пальмы у источника с водой. Видимо, такая релаксация была мне нужна – после жуткой сцены, показанной Егором, и беседы с Гинахом. Я чувствовал, как становлюсь самим собой; сглаживались рубцы, рассасывались шрамы, таяли, как воск в огне, мозоли, меняла фактуру и цвет рыжая поросль на голове. Все это шло будто помимо моей воли; таинство, за которым я следил, подстегивало иммунную защиту, возвращая прежний облик. Шаг за шагом, от Гибли-ливийца к Ливийцу Андрею…

Мелодия оборвалась на резкой звенящей ноте, танец завершился. Ладошки Тави коснулись моих плеч, запах ее разгоряченного тела защекотал мои ноздри, и мир вокруг обрел черты реальности. Серебряные гиму, синие олонги, небо с огромным ярким светилом, холмистая равнина и пестрые мозаичные дорожки, что протянулись от холма к холму, от бьона к бьону, – все это вдруг отпустило меня, позволив вернуться из зачарованного царства снов. Все, кроме моей возлюбленной – она держала меня крепко.

– Ты выглядишь лучше… да, гораздо лучше… – Пальцы Тави гладили почти исчезнувший рубец. Она повернулась к девчонкам, что с любопытством глазели на меня. – Это Андрей, Андрей Ливиец, мой друг. Я вам о нем говорила… А это Лена и Лусия.

Лена – кареглазая, смуглая, с капельками испарины на лбу; Лусия – та, что с распущенными волосами… Тави подтолкнула их ко мне. От лица ее струился мягкий свет, и мне припомнилось: так Витольд смотрел на Зоэ, свою дочку.

– Говорила, правда, – голосок у Лусии был тонким, но твердым. – Но почему Ливиец? – Она уставилась на меня серыми блестящими глазами. – Ливийцы – это такой народ, что кочевал в Сахаре и дрался с египтянами. Еще они охотились на львов и страусов, а еще…

– Андрей психоисторик, и если хочешь, расскажет тебе и Лене о ливийцах. – Оставив меня, Октавия шагнула к девочкам и вытянула руки, формируя сенсорный щуп. – Так, у Лус все хорошо… Лена, ты слишком напрягаешься и потому устала. Наши упражнения не требуют больших усилий. Помни, танцует не тело, танцует душа. Она, в отличие от тела, неутомима… Сядь и постарайся расслабиться.

Кареглазка опустилась рядом со мной, прижалась к моему колену. Я вытер ей лоб краем мантии.

– Вы… ты…

– Ты, – подсказал я.

– Ты путешествуешь в прошлое?

– Да.

– О! – Рот у Лены округлился. – Селина говорила… – Что говорила Селина, узнать мне не удалось – она перебила саму себя: – Прежде я хотела стать модератором, потом констеблем или вояжером… Но погружаться в прошлое гораздо интереснее, ведь так? Очень романтично… Быть рядом с великим поэтом, Гомером или Пушкиным… встретить гениального художника… или сделаться царем или царицей, древним воином и даже… – Рот ее захлопнулся.

– Жизнь длинна, и ты успеешь побывать во многих Койнах, – сказала Тави.

Ресницы Лены взметнулись и застыли.

– Но она все равно кончается…

– Нет, не кончается! – возразила Лусия. – Мы просто уходим… уходим к Носфератам… Ведь так, Андрей?

Приподняв брови, она требовательно глядела на меня, но я молчал, зная, что говорить с детьми о Галактических Странниках не принято. Детская психика – слишком хрупкий пьедестал для возведения монумента бесконечности.

«Отвлеки их. Расскажи что-нибудь интересное», – подсказала Тави.

Я откашлялся: