Мой друг прищелкнул пальцами.

– Чего желаете? – приятным контральто отозвалась беседка.

– Еще вина. И ви-проектор… Есть тут ви-проектор?

– Видеопроектор прямо над вами. Вмонтирован в потолочную балку. Список популярных зрелищ: пляски жриц в храмах Ашшура и Бела, возвращение царя Синаххериба из похода на Вавилон, осада и разрушение Ниневии, битва при…

– Не требуется! – Егор хлопнул по столу ладонью, и плывущий в воздухе поднос опустился у его руки. Он поднял кувшинчик, налил мне и себе. Вино плескалось в прозрачных оксинитовых бокалах.

Егор сказал:

– Выпьем за возвращение, Ливиец. Выпьем за то, чтобы оно было скорым и безболезненным. У Риты, у тебя и у меня. У всех нас.

Когда бокалы опустели, он подпер крупную голову кулаком и мрачно уставился в блюдо с костями барашка. Казалось, недавнее оживление покинуло его; щеки и лоб побледнели, и серые полукружья под глазами, знак рождения на Кельзанге, сделались заметнее.

– Возвращение… – пробормотал Егор. – Я должен рассказать… рассказать и показать, чтобы избавиться от тяжести… Мой путь обратно, малыш, был нелегок.

Что-то произошло, понял я. Что-то случилось там, на Каталаунских полях, после или во время битвы. Что-то такое, что мучает его, гнетет и не дает забыться. Кому же поведать об этом, если не другу?

Налетел ветерок, и листья виноградной лозы, оплетавшей беседку, тихо зашелестели. Солнце клонилось к закату за бурыми водами Тигра, из города, что раскинулся под нами, долетали звуки музыки, далекий гул толпы и смех. Город, замкнутый в кольце стен, был невелик, не то что мегаполисы Эпохи Взлета, и всю его территорию можно было окинуть взглядом. На севере, над садами, всплыл в небо изящный корпус яхты – эллипсоид на тонком стержне, раскрывшемся лепестками гравиподъемника.

– Рассказывай, – произнес я.

– У меня был возок с лошадью, – начал Егор. – Хороший мерин италийской породы, приученный бегать под седлом. Когда началась заварушка, я выпряг его, покинул лагерь и направился к холмам. Искал место повыше.

Повыше, ясное дело. Чтобы обозреть и зафиксировать столкновение двух многочисленных армий, нужен холм, или дерево, или крепостная башня. Найти их нелегко, если ты сторонний наблюдатель – все подходящие высотки заняты военачальниками. Наилучший вариант, если ты сам полководец или состоишь в генеральской свите адъютантом либо посыльным. Посыльным даже удобнее, шире возможности для сбора данных.

Но мой друг в той мниможизни не был ни генералом, ни адъютантом, ни гонцом. Шут, жонглер, который следует за войском, чтобы развлекать солдат…

Уловив мои невысказанные мысли, Егор шевельнул бровью:

– Да, все было занято, малыш, набито под завязку. На холмах стояла пехота германцев-вестготов, союзников римлян. На лесной опушке прятались конные франки и бургунды, тоже союзники, а легионы перекрыли равнину. Для Аэция и его штабных воздвигли помост, но сам понимаешь, туда мне дорога была заказана. Все же я нашел курганчик в стороне – там росли старые вязы, разлапистые и не слишком высокие, но лучше хоть это место, чем ничего. Половину дня пришлось сидеть на дереве. – Он покрутил бокал в пальцах, поднял и отпил вина. – Знаешь, на Кельзанге есть оог, тварь такая вроде здоровенной птицы, однако не летает, а лазает по веткам – клюв и лапы у нее как тиски. Затаится в листве, крутит башкой туда-сюда, крыс-короедов высматривает… Вот и сидел я на дереве точно оог, а крысы внизу мельтешили да резали друг друга. Ну а когда гунны ударились в бегство, я слез, сел на своего конька и поехал разглядывать местность и что там на ней творится после побоища. Искушение, понимаешь… Хотелось мне Аэция зафиксировать, и не только его – возмечтал до Аттилы добраться.

Я кивнул. Естественное желание! Увидеть полководца и вождя, две исторические личности, запомнить их и воспроизвести в записях полного присутствия… Аэция – в момент виктории, в час его великого триумфа, Атиллу – в миг величайшего поражения… Тем более что судьбы у победителя и побежденного были одинаковы – через два-три года оба умрут и, вероятно, насильственной смертью. Я бы тоже не устоял, не высидел на дереве!

– Все там перемешалось… – задумчиво протянул Егор. – Люди, кони, мертвые, живые, готы, гунны, франки, латиняне… Но гунны – шустрые ребята, хоть и бежали, а пропустить, что плохо лежит, не в их обычае. В общем, малыш, меня заарканили – наткнулся на какой-то небольшой отряд из запасных, что не были в бою и панике не поддались. Увезли за Дунай – становище у них где-то в районе нынешнего Будапешта. Пока везли, лютовали в меру, ухо отрезали, руку сломали, пальцы отдавили, а как приехали на место… Псы у них, Андрей, большие, злые, косматые. Забавно показалось, что я невелик, размером с собаку – вот и стравили с псом. Первого я задавил…

Он поднял лицо к балке, где был вмонтирован ви-проектор, нахмурился, подумал и буркнул:

– Нет, просто смотреть бесполезно, надо почувствовать. Не возражаешь?

Я не возражал. Есть вещи, истинный смысл которых не передашь изображением и звуком, как делают дети до второй мутации. К счастью, это не единственный способ.

Егор свесил голову, закрыл глаза. Через секунду-другую кровь стукнула у меня в висках, я ощутил сильные частые удары его пульса, и панорама Ниневии, со всеми ее стенами, башнями, садами и храмами, начала расплываться. Разумы наши искали тропу друг к другу, торили путь к слиянию. Внеречевой обмен с любыми партнерами не представляет трудностей, если его ограничить словами, но полный ментальный контакт возможен лишь с близким человеком. Редкий случай, когда незнакомца допускают к своим сокровенным переживаниям.

Контуры башен и стен исчезли, сменившись туманным, почти неразличимым фоном. Кажется, там была равнина, покрытая травой, какие-то повозки или фургоны, табуны пасущихся лошадей и люди, множество мужчин и женщин, обступивших меня плотным кольцом, орущих, улюлюкавших, махавших руками, приседавших, чтобы лучше видеть, колотивших соседей по спинам и плечам. Но это все происходило где-то в отдалении и не касалось меня – не касалось в данный момент, хотя эти люди имели власть надо мной и над моею жизнью. Сейчас эту власть и меня самого отдали зверям.

Я валялся на земле, стискивая пальцами две мохнатые жилистые шеи. Клыкастые пасти нависали надо мной, тупые когти скребли бок, разрывая одежду, кожу, мышцы, на ноги давил труп мертвого пса, и я никак не мог его скинуть. Я чувствовал боль в дюжине мест, там, где плоть была истерзана собачьими зубами и где впивались в тело когти, но это казалось не самым ужасным. Рука, правая рука! Пальцы левой пережимали горло псу, но правая кисть, сломанная, с раздробленными пальцами, мне не подчинялась. Я не мог прикончить эту мохнатую тварь, не мог подняться на ноги! Только ярость поддерживала меня, но и в ней был изъян – на кого я, собственно, ярился? На этих ли безмозглых чудищ или на людей, стравивших их со мною? Или на себя самого, на то, каким я стал – маленьким, слабым, лишенным ментальной силы? Стать бы прежним и прикончить псов одним ударом кулака! Впрочем, и удар не нужен – я мог просто приказать…

Шея под пальцами левой руки обмякла, но второй зверь тянул и тянул к горлу ощеренную пасть. Перехватить бы, стиснуть обеими руками…

Я не успел. Заорали, засвистели люди, послышался хриплый рык, и тяжесть в ногах стала сильнее. Еще одна тварь! Навалилась на тело дохлого пса, поводит башкой, высматривает, где рвануть, куда вцепиться…

Вцепился в пах. Жуткая боль пронзила меня, ярость сменилась отчаянием. Зубы у горла, зубы, что вгрызаются в живот… Пора уходить.

В последний миг я увидел лесную чащу с огромными деревьями – их стволы отливали золотом, а кроны из собранных в пучки синих игл плыли подобно облакам в прозрачном нефритовом небе. Под деревьями высился хрустальный купол, и из его распахнутых врат бежала ко мне девушка. Бежала, раскинув руки, точно хотела защитить меня от смерти.

Кельзанг… Родина Егора, где я никогда не бывал…

Переход к реальности был внезапным и резким. Стол из древесины вейлара, кувшин с вином, прозрачные бокалы и тарелки… Мы сидели друг напротив друга; я, сцепив челюсти, навалился грудью на столешницу, Егор, бледный, с черными дугами под глазами, вытирал со лба испарину.

– Прости, – пробормотал он, – прости… И спасибо, что ты разделил мою боль. Мой позор…

– Ты… остановил сердце? – с трудом выдохнул я.

– Да.

– Это надо было сделать раньше.

– Возможно. – Он помолчал. Краски жизни возвращались на его лицо. – Возможно, Ливиец. Но, видишь ли, так я никогда не уходил. Разная случалась смерть, но принимал я ее по собственной воле, и никогда – униженным и побежденным. Понимаешь?

Что тут было не понять? Наш мир отличается от прошлого не тем, что все свободны, сыты и довольны. Довольство, богатство и личная свобода воспринимаются теперь как непреложный факт, как имманентное правило жизни, а это меняет ее цель и смысл. Каждый из нас может владеть дворцом, усадьбой-бьоном на десяти мирах, любыми транспортными средствами, роскошной обстановкой, всем тем, что так ценили в прошлые века. Теперь это не значит ничего – меньше, чем ничего, если только не вспоминать о редкостных произведениях искусства. Императивы изменились, и в наше время главный капитал – личные достоинства и отношения между людьми. Высокая самооценка, гордость, честь, признание таланта и, как результат – слава и уважение. Даже власть, не в первобытном ее смысле, не власть над людьми, но лишь возможность влиять на события.

Мы, темпоральные странники, не можем забыть и отринуть все это. Погружаясь в прошлое и получая новое тело, мы несем с собой наш мир. Мы можем лицедействовать и убивать, подчинившись исторической неизбежности, но изменить свой модус вивенди не в силах.

Гордость Егора была уязвлена. Он не любил проигрывать, даже в мниможизни. Кельзанги все такие – быть может, оттого, что рост и сила не способствуют смирению. В нашем Койне мало уроженцев Кельзанга.

Мы поднялись. Бокалы и посуда на полированной крышке стола начали мерцать, растворяться, и в воздухе повеяло озоном. Мой друг распахнул мантию, дернул вниз нагрудник, и я увидел страшные шрамы между его ключицами.

– Как они были жестоки! Как жестоки! – задумчиво произнес он.

– Наши предки.

– Да, наши предки, ничего не поделаешь. Монстры проклятые!

На губах Егора мелькнула улыбка, и я с облегчением вздохнул.

07

В Петербург я вернулся ночью. Солнце давно закатилось, тихий город дремал под темным беззвездным небом, и только Невский, старинные набережные и мосты озаряли сполохи ярких огней. Со стрелки Васильевского острова и из садов за Петропавловской крепостью слышались звуки музыки, и над широким речным разливом кружили в воздухе танцоры.

– Он был там, – произнес Гинах, едва мы перешагнули порог кабинета. Мысли его оставались скрытыми, и я не понял, о ком речь.

– Кто и где?

– Принц, тот человек. Был на церемонии прощания.

Синева и упругость стали. Приоткрывшись, Гинах послал мне дополнительный образ: невысокий рыжеволосый мужчина с серыми глазами.

– Кажется, вы говорили, что он интересуется нашими занятиями? – спросил я. – Что же в этом странного? Прошлое у многих вызывает любопытство. Прошлое, наша необычная работа и мы сами… Легенды так притягательны!

– Не менее, чем легендарные герои, – буркнул Гинах.

В узкой длинной комнате, служившей ему кабинетом, была половинная сила тяжести, и мне казалось, что я вот-вот всплыву вверх, к белым закругленным потолочным сводам. Шел двадцать пятый час*, во тьме за окнами шумели кроны деревьев, журчала в гранитных берегах Фонтанка, перемигивались фонарики на мосту. Снег здесь не падал – весь исторический центр Петербурга был прикрыт силовыми экранами.

Поднявшись с кресла, Гинах прошелся к огромной печке, потом к окну. Длинные скользящие шаги – так ходят на Луне, Меркурии, Титане или в космических поселениях, в зонах пониженной гравитации. Комната была погружена в полумрак; слабо светились прозрачные панели столов и сиденья, повисшие в воздухе, тянули гибкие шеи конусы ви-проекторов, сияла мягким опалесцирующим светом голографическая стойка с картотекой, тысячи крохотных разноцветных клавиш, похожих на звезды, выстроенные по шеренгам и колоннам. Печь, покрытая расписными изразцами, похожая на маленький дворец, выглядела в этой обстановке анахронизмом.

– Я понимаю, что вы хотите сказать, – вымолвил Гинах, с задумчивым видом уставившись в окно. – Наши занятия так увлекательны и романтичны… Мы восстанавливаем историю Земли – не только факты, сооружения, сокровища былого, но живую, подлинную историю. Мы опускаемся в глубь тысячелетий, в шахты времени, где мы уже не мы, а люди минувших эпох, мы проживаем их жизни, чтобы добыть крупицы истины, понять, как и почему случилось так, а не иначе. Насилие, боль, несправедливость, жестокость – все это знакомо нам, все, даже смерть! Мы умираем в муках снова и снова, чтобы поведать о том, чего уже нет, чтобы не забылось прошлое и каждый мог приобщиться к нему – пусть не в реальности, не в яви, а только в Зазеркалье, но все же попасть туда и увидеть, каким оно было. – Он резко повернулся ко мне. – Мы, Андрей, герои! Несомненно, герои – в нашем благополучном и счастливом мире. И этот мир нуждается в нас.

Прекрасная речь во славу исторической науки, подумал я. Нужны ли еще доказательства, отчего столь многие интересуются нами? Хотя бы этот Принц и троица его приятелей… Конечно, он пытался влезть в мой разум, не испросив разрешения, но и такое бывает – в первые годы после ментальной мутации, когда опыт мысленной связи еще незначителен.

– Он молод? – спросил я.

– Вы о ком? О Принце? – Гинах с сомнением хмыкнул. – Не думаю. Видимо, ваш ровесник, если считать реальное время. Вполне зрелый, но весьма бесцеремонный человек.

– Из ваших слов я заключил, что он испытывает тягу к героям.

– Неверный вывод, Андрей. Я лишь хотел проиллюстрировать ваш тезис о притягательности легенд. Но к Принцу это не относится – тут ни романтики, ни сантиментов, и цели весьма конкретные. Он… – Гинах на миг приоткрылся, и я ощутил его смущение. – Он хочет ознакомиться с нашими необработанными записями.

– Вот как? – Я был изумлен. Вторжение в чужую жизнь, в интимные воспоминания неэтично, а в данном случае речь шла об этом. Имеется разница между первичной информацией, добытой в поле, и сканированными с нее отчетами, но нельзя считать, что наши отчеты в большей степени субъективны. Нравы и обычаи ливийцев, их пища и одежды, приемы боя и охоты, фольклор, миграции и племенная иерархия – все это и многое другое есть достояние истории, однако ночи с Небем-васт – мои. Женщина в оазисе Кууш, куда я дополз полумертвым от жажды, яма в деревне нехеси*, где я утопал в нечистотах, раны от львиных когтей и жуткая боль, когда дубиной разбивают позвоночник, жуки и черви вместо мяса и лепешек – тоже мое, то, чем я не желаю делиться со всем человечеством. Как Егор картиной своей гибели… Делятся, конечно, но не со всеми, скажем так; иная память тяготит, и дружеское участие небесполезно.

Гинах сел. Что-то шевельнулось на печи, на самом ее верху, среди похожих на башенки украшений. Огромный рыжий, с белым подбрюшьем кот спрыгнул на пол, покосился на меня и, мягко перебирая лапками, затрусил к хозяину.

– Первичные записи? Зачем они ему? – Я нахмурился. – Думает найти что-то упущенное нами? Но это же надежды дилетанта!

– Согласен. – Кот устроился у Гинаха на коленях, и тот поглаживал мягкую шерстку. – Согласен насчет вашей оценки надежд, но могут быть и другие причины. Например, стремление поближе узнать нас, вас и меня.

– Он выбрал для этого не самый лучший способ.

– Наши желания иногда порождаются фокусировкой на какой-то идее. Как правило, из разряда великих.

Намек, но без ментальной подсказки, и потому я не мог с ним разобраться. Я молчал, пребывая в недоумении.

– Этот Принц… он из Койна Супериоров, – произнес после паузы Гинах. – Меня это настораживает. А вас?

Мне это было, в общем-то, безразлично. Отдельные представители человечества – в том числе, вероятно, и Гинах – относятся к супериорам с насмешкой и даже с опаской, но я их образа мыслей не разделяю. Склонность к созданию странных, по временам шокирующих концепций, как и вера в них, необоримы, но этого ли нужно опасаться? Хуже, когда идей нет вообще.

Супериоры со всей искренностью полагали, что нами перейден рубеж, который отделяет homo sapiens от homo superior – проще говоря, человека разумного от сверхчеловека. Не такая уж пустая мысль, если учесть перспективы общения с Носфератами, однако вывод из нее неверный. Вывод супериоров заключался в том, что человек, достигший божественной силы и величия, имеет право реализовывать любой проект, который в принципе возможен. Проекты предлагались всякие – скажем, создать Мыслящую Биосферу, наделив животных разумом, переиначить историю так, чтобы крови в ней было поменьше, или всем переселиться в космос в виде кораблей-киборгов. Последняя идея рухнула, когда мы узнали о Носфератах, вторая технически невыполнима, а что до первой, то был в ней все-таки рациональный элемент – правда, в части флоры, а не фауны. Звери в наше время поумнели, хоть и не стали разумными, зато возникли биоморфы, вид растений, способных к эмоциональной связи с животными и человеком.

Кот мяукнул и поглядел на меня с укоризной – видно, дошло, что опасениям Гинаха я не привержен. Гинах тоже это понял, поморщился и произнес:

– Понимаете, коллега, Принц явился ко мне с кучей вопросов о западных ливийцах, тех, кого вы зовете ошу. Насколько мне известно, они обитали на плато Танезруфт и дальше до самого океана. Так? – Дождавшись моего кивка, он повернулся к картотеке, и две ее клавиши, мигнув, стали увеличиваться в размерах, превращаясь в окна. – Я сопоставил ваши данные с моими, – продолжал Гинах, глядя на появившиеся в окнах изображения нагих фигур. – Вот типичный ошу или западный ливиец в тысяча шестисотом году до новой эры: представитель древнеазилийской расы с пониженным содержанием меланина и с очень плотным эпидермисом. Мощное, но сухопарое телосложение, рыжие волосы, серая радужка глаз, краниальные показатели… – Фигура в левом окне поворачивалась, рядом бежали цифры, выстраиваясь в таблицы и графики. – Главная особенность все-таки кожа, светлая кожа с низкой чувствительностью к ультрафиолету… А теперь взгляните на этого! Такие люди нанимались в войска Карфагена через тысячу – тысячу двести лет, и приходили они с запада. Ливийцы, по мнению римлян и пунов, но какая разница! Мало похож на ваших ошу, не так ли? Кожа гораздо темнее, и это не загар, я проверял…

Он пустился в подробности, но и без них суть проблемы была мне ясна. Мои ливийцы, что западные, что восточные, были белокожими и вообще не загорали – странный признак древнеазилийской расы, связанный с тем, что подкожный меланин у них почти отсутствовал. Ливийцы Гинаха выглядели иначе – смуглыми, хотя и отличными от нумидийцев и негров; определенно другой народ, сменивший ошу. Те племена, что жили на востоке, темеху и техени, мигрировали к нильским берегам и растворились среди египтян, гораздо более многочисленных – семь-восемь миллионов против пары сотен тысяч. С ними все понятно, но что случилось с племенами ошу? Возможно, они вымерли в пересыхающей саванне, были уничтожены или поглощены пришедшими с юга народами или, наоборот, поглотили их, смешав свою кровь с кровью негроидной расы? Не исключался любой вариант и все они вместе, в той или иной пропорции.

Когда окна картотеки съежились и погасли, я спросил:

– Вы хотите выяснить судьбу племен, кочевавших в западной части пустыни в допунические времена? И, если я правильно понимаю, этот интерес стимулирован вопросами Принца?

Морщины на лице Гинаха сделались резче.

– Стимулирован не интерес, а опасение, – сухо заметил он. – У Койна Супериоров, знаете ли, бывают очень странные идеи. Фактически ни одна из них не реализована, но вдруг?.. – Гинах помолчал, затем, многозначительно приподняв брови, добавил: – В Солнечной системе три хроноскафа, которые используются нами для исторических исследований. Но кто мешает построить четвертый и применить его иначе?

Никто, подумал я. Можно лишь утверждать, что новых хроноскафов пока что нет, ибо такие приборы в Инфонете не зафиксированы.

Если бы все было так просто!

Их нет сейчас, но, вероятно, они когда-нибудь появятся. Или не появятся, но для каких-то проектов с благоприятным прогнозом используют наши установки. Об этих будущих проектах нам не известно ровным счетом ничего – как и о том, можно ли проследить последствия из воздействия. Мы полагаем, что таких последствий нет, что объективное время и ткань минувшего нам не подвластны, но доля сомнения остается. И Гинах знает об этом не хуже меня.

Не вступая в ментальную связь, мы уставились друг на друга. Кот встревоженно мяукнул. Кошки – чуткие существа, обычно они ощущают возникшее напряжение.

Наконец Гинах сказал:

– Вы понимаете, что я имею в виду? Был народ, и нет народа – исчез, как многие другие. Но об этих других есть масса информации, так что, согласно парадоксу Ольгерда, можно о них не беспокоиться. А ваши западные ливийцы жили на самой окраине мира, с Египтом и культурами Средиземноморья не контактировали, и не осталось от них ничего, даже захоронений и письменных свидетельств… Тень истории, а еще – отличный объект для эксперимента.

Я невольно рассмеялся:

– Простите, Гинах… Какого же эксперимента? Вам кажется, что их изъяли, перенесли куда-то в объективном времени? Что Койн Супериоров осуществил вмешательство в историю – или, верней, осуществит его в будущем? Но это невозможно! Тот же парадокс Ольгерда, упомянутый вами…

Он приоткрылся, и я замолк, внезапно ощутив его растерянность и беспокойство. Эмоции, свойственные человеку, который полон подозрений, который выстроил гипотезу на шатких фактах и предчувствиях, и потому боится унизиться в глазах коллеги… Таков он, Гинах. Краб в жестком панцире… К тому же с излишне рациональным складом ума – сам я, не смущаясь, доверяю своим предчувствиям.

И предчувствие подсказывало мне, что возражать Гинаху не стоит. Мысль о вмешательстве в прошлое – тем более, таком вмешательстве – была абсурдной; я не представлял, какую цель могло преследовать изъятие ливийцев с запада Сахары. В мировой истории ошу не значили ровным счетом ничего – не персы, не китайцы, не англосаксы, даже не бушмены, дожившие до Эры Взлета. Народ-тень, как правильно заметил Гинах… Любые манипуляции с ними казались бессмысленными, да и самих манипуляций быть не могло, как утверждала теория объективного времени. Словом, доводов против гипотезы Гинаха – море, даже океан! Однако мой коллега не нуждался в возражениях, ему была нужна поддержка.

Как Егору, подумалось мне. С Егором мы разделили тяжесть поражения, а с Гинахом разделим бремя подозрений.

– Кенгуровый поиск? Желаете, чтобы я занялся этим?

– Да, Андрей. Да, да!

Кот заурчал и, приподнявшись, коснулся лапкой его щеки, будто спрашивая: что ты так разволновался, хозяин?

Гинах шумно выдохнул.

– Несвоевременная просьба, верно, Ливиец? Признаю, виноват… я отвлекаю вас, ломаю график погружений… да и другие работы… ваш незаконченный отчет… Но все же сходите, коллега, сходите туда для общего спокойствия. Как там у Ольгерда? Свершившееся – свершилось?

– Вот именно. Ткань прошлого нерушима.

Почти не слушая меня, он продолжал каяться:

– Вы ведь недавно вернулись? Долгая экспедиция, семнадцать лет мниможизни… Хотели отдохнуть, а я помешал, нарушил ваши планы? Я знаю, у вас есть подруга… Уйдете опять, она, пожалуй, рассердится… и это тоже на моей совести…

– Тоже, – мрачным тоном подтвердил я. Потом, не выдержав, улыбнулся. – Не тревожьтесь, Гинах, она не рассердится, хотя наверняка огорчится. Она с Тоуэка.

– О! Вам повезло, Андрей!

– Знаю, – машинально отозвался я, размышляя уже об иных предметах и материях. Кенгуровым, или скачущим, поиском именуют на нашем жаргоне ретроспективный обзор больших временных интервалов, цель которого – проследить судьбу определенной культуры на протяжении многих столетий. Скачки могут быть от нескольких лет до веков, в любом направлении, но в каждом пункте остаешься недолго, дни или месяцы, необходимые для быстрой рекогносцировки. В общем, прыгаешь взад и вперед, как кенгуру, пытаясь нащупать моменты расцвета и спада царств, величия империй и гибели их под натиском варваров. Занятие более чем хлопотливое! И, разумеется, прыгать без возвращения в реальность можно лишь при надлежащей тренировке, с инструментарием для темпорального дрейфа.

Потом я вспомнил о карнавале в Пятиградье, куда мы собирались с Тави, о встрече с Саймоном и его таинственным приятелем, подумал о незаконченном отчете и произнес: