– Хотите узнать, как ливийцы охотились на страусов?
Девочки переглянулись, и Лена вежливо, совсем по-взрослому произнесла:
– Как-нибудь в другой раз, Андрей. Ты ведь еще придешь к нам? – Она бросила лукавый взгляд на Тави, ее губы дрогнули в улыбке, потом личико сделалось серьезным. – Если бы я путешествовала в прошлое, я бы… я бы… Наверное, я бы не стала ни воином, ни царицей, даже в стране амазонок. Лучше отправиться в подземный город, где все такое маленькое! Нас водили в один из этих городов. Там дома-колонны от пола до потолка, и в каждом триста ярусов, но если подпрыгнуть, можно достать до свода. И в этих крохотных домах жили люди-крошки… Почему? Разве им было тесно на Земле?
– Тесно, – сказал я. Она спрашивала о Большой Ошибке или Эре Унижения, странном периоде истории, последовавшем за Эпохой Взлета. Невероятные времена! Кстати, служившие доказательством того, что всякую фантазию можно материализовать и овеществить. Вот только стоит ли?
Лена тревожно шевельнулась, и окружавшие бьон деревья-биоморфы отозвались целой симфонией успокоительных ароматов.
– Но нас теперь так много… сотни миллиардов, да? – Лусия кивнула в знак согласия и насупила брови – видно, припоминала более точную цифру. – Нас очень много, – продолжила Лена, – но всем хватает места. Мир такой огромный!
– Мир, девочка, мир, но не Земля. Теперь мы обитаем не на одной-единственной планете, а в Галактике, где хватает сырья и энергии для чего угодно – для переделки планет, строительства космических сооружений и для наших синтезаторов. Но в прошлом, в двадцать первом веке, не было ни синтезаторов, ни Туманных Окон, ни энергетических щитов. Сырье, руды, нефть и газ, извлекали из земных недр, а на земной поверхности, там, где не было гор, пустынь и льдов, разводили животных на убой да всякие плоды и злаки. Еще там стояли заводы, атомные и тепловые станции, гигантские города, и в результате воды, воздух и земля были загажены отходами, а кое-где – отравлены ядом и радиацией. Человек еще по-настоящему не вышел в космос, не овладел ресурсами Солнечной системы, а на Земле уже близилась катастрофа. Экологический кризис, пандемии страшных болезней, нехватка пищи и энергоносителей, войны и невозможность контроля за смертоносным оружием – каждое из этих бедствий и все они вместе могли уничтожить людей, и ничего бы от нас не осталось. Не больше, чем находят на Мертвых Мирах… Вы ведь знаете их названия?
– Пепел, – сказала Лена.
– Печаль, – добавила Лусия.
– Облако Слез…
– Кольцо Жерома…
– Панто-5…
– Воронка…
Демоны Песков! Их хорошо учили! В свои мальчишеские годы я не назвал бы и половины. Правда, в те времена Кольцо Жерома, останки погибших планет, разорванных геохтоническим катаклизмом, только начали исследовать, а к Воронке, гигантскому пространственному разлому в Рваном Рукаве Галактики, даже не подобрались. Подумав об этой аномалии, я вспомнил Саймона. Будет приятно увидеться с ним… Старый друг лучше новых двух…
– Дальше! – потребовала Лусия, и Лена откликнулась эхом:
– Пожалуйста, Андрей!
– Двадцать первый век был столетием генетики. Тайн мышления и мозга раскрыть не удалось, однако научились управлять генным механизмом на всех стадиях от яйцеклетки до взрослой особи. Появилась возможность клонирования органов, телесных оболочек, изменения структуры ДНК, то есть аппарата наследственности – сначала у животных, а затем…
Лусия, всплеснув руками, перебила меня:
– Они хотели сделать животных разумными? Так, как супериоры?
– Нет, пожалуй, нет. Не совсем. Супериоры предлагали создать разумную среду обитания, говорили о животных-друзьях, о соратниках и спутниках человека, а в те далекие времена вопрос ставился иначе. Речь шла о животных-слугах, рабах и солдатах, намного более дешевых, чем роботы. Эти исследования надежд не оправдали, но в одном эксперименте был получен странный результат – лабораторные животные, кролики, мыши и собаки, стали уменьшаться от поколения к поколению. Кажется, эффекта миниатюризации добились в Беркли и почти одновременно в Пущино под Москвой и в Генетическом Центре Объединенной Европы…
Я сделал паузу, соображая, как лучше рассказать об этом детям. В самом деле, невероятные времена, но и самые мрачные и мерзкие, какие только известны истории. Сначала геноцид, массовое уничтожение несогласных и неугодных, затем строительство подземных трасс и куполов для обитателей-крошек и, наконец, Метаморфоза, частью добровольная, частью принудительная, а после нее – тысячелетие забвения… Забвение дат и имен, рас и народов, событий и географических названий, искусства и в какой-то степени науки, так как культура куполов не прогрессировала, а была нацелена на поддержание статус-кво. Затем – неизбежная стагнация и взрыв, когда первопроходцы вышли на Поверхность…
Втянув всей грудью живительный воздух Тоуэка, я медленно промолвил:
– Это было такое соблазнительное решение всех проблем… Если уменьшить человека в сотню раз, его потребности снизятся в кубе. За всю свою жизнь он израсходует сто граммов пищи, столько же воды и еще меньше других ресурсов, металла, дерева, стекла, энергии… К тому же в процессе перехода от макроцивилизации к миниатюрной можно создать запасы сырья, которые будут для крошек огромными, выстроить подземные убежища с замкнутым экоциклом и поселить в них массу народа, а потом изолировать всех от Поверхности. Можно сделать кое-что еще – например, пустить легенду, что люди всегда были ростом в два сантиметра и жили под землей, что там их естественная среда обитания. Сменятся несколько поколений, и все поверят этому, забудут о солнце, о звездных небесах, горах, долинах, реках, океане… Им будет казаться, что они исконные жители пещер, вечные троглодиты, слишком крохотные и слабые, чтобы жить в том, настоящем мире.
Лусия возмущенно фыркнула.
– Но это… это унизительно!
– Да, унизительно, – подтвердил я. – И потому то время называют Эрой Унижения. Она длилась около тысячи лет и нанесла не меньше ущерба, чем разрушительные войны. Планетный биоценоз, конечно, не пострадал, а люди-крошки даже расплодились, но наша культура лежала в руинах. Тысячи городов, тысячи древних музеев, храмы, дворцы, картины, книги, статуи, имена художников, поэтов и ученых, деяния властителей и полководцев… Если бы не ПТ-переход и возможность погрузиться в прошлое, мы имели бы сейчас лишь осколки своей истории.
– А как… – начала Лена, но Октавия плавно повела рукой:
– Достаточно на сегодня. У вас есть и другие занятия. Сейчас мы что-нибудь съедим, и вы отправитесь к Йоди-до или Аль-Пиру.
С этими словами моя фея-тоуэка поднялась и шагнула к живой беседке, сплетенной ветвями трех деревьев гиму. Не успела она скрыться в густой листве, как девчонки снова принялись переглядываться и подталкивать друг друга. На их полудетских личиках явно читался вопрос, и, чтобы понять его, я не нуждался в своем ментальном даре.
Наконец Лена сказала:
– Правда, Тави чудная? Красивая, умная, добрая… Повезло, что у нас такая Наставница.
– В этом нет сомнений, – согласился я.
– Ты давно ее знаешь?
– Ровно тридцать лет и три года.
– Наверно, не только ее, – поддержала разговор Лусия. – Если ты ее друг, то часто бываешь на Тоуэке, да? И ты знаком с другими взрослыми, с мужчинами и женщинами, и с их обычаями?
– Знаком, – подтвердил я, улыбаясь их наивной хитрости. – Но обычаи Тоуэка не слишком отличны от земных. В них нет ничего странного.
– Как же нет! – возразила Лусия. – Ведь говорят… – она оглянулась на беседку и понизила голос, – говорят, что женщины Тоуэка волшебницы и лучше их нет во всей Вселенной! Это правда?
Они глядели на меня в четыре глаза, пара карих, пара серых. Их первая мутация еще не миновала, но они хотели знать о том, о чем мечтают все девчонки. Загадка женского очарования… секрет, дарующий любовь… тайна, что привлекает мужчин…
– Думаю, вы бываете на Тоуэке не реже меня и у вас есть тут подружки, – заметил я. – Спросите у них.
– Ну-у, – протянула Лена, – они наговорят… Они такого наболтают…
Внезапно мои маленькие собеседницы заговорили наперегонки, перебивая друг дружку:
– Правда, что тоуэки могут изменять свой облик?
– Правда, что они привораживают мужчин?
– Правда, что они не делают ошибок в выборе? Что друг у них один на тысячу лет?
– Даже не на тысячу, а на всю жизнь?
– И они никогда не сердятся, верно? Они всегда такие ласковые, такие нежные…
Лусия сделала огромные глаза:
– Правда, что лучше их нет? И если у мужчины возлюбленная-тоуэка, то он… он не захочет потом ни с одной девушкой… – Щеки ее заалели. – Ну, ты понимаешь… Не захочет или даже не сможет… Правда?
Правды во всем этом было ровно половина, но какая именно, я решил умолчать. Тайны нельзя раскрывать с поспешностью, а наиболее интимные из них лучше постигнуть на собственном опыте. И потому я сказал:
– Через несколько лет, через каких-то три-четыре года, вы расцветете и станете прекрасными, как феи-тоуэки, и все узнаете сами. А я… что я могу вам сказать? Что для меня нет лучше Тави? Это так, но я пристрастен. Причина вам ясна?
– Ты ее любишь, – сказала Лусия, качая русой головкой.
– Любишь, – эхом откликнулась Лена.
Нас позвали в беседку, к столу с фруктами, печеньем и молоком, а после девочки убежали по выложенной мозаикой дорожке, споря на ходу, куда они отправятся: к местному художнику Йоди-до на урок рисования или на Альгейстен, к математику Аль-Пиру.
Я сидел, жевал какой-то фрукт, похожий на большую, с кулак, сливу, глядел на Тави и впитывал очарование Тоуэка. Этот мир в Облаке Ниагинги, по другую сторону галактической спирали, нашли шесть тысяч лет тому назад. Его обнаружил Гэсер, капитан Вояжеров, осмотрел с орбиты и, восхитившись, назвал Нежданным Браслетом. Нежданным, ибо он не надеялся когда-либо увидеть столь прекрасную планету, ну а Браслет был связан с географией: материк Тоуэка обнимает его по экватору и в самом деле похож на пестрый браслет в бирюзовой голубизне океана. Откуда пришло название «Тоуэк», неясно; есть легенда, что это имя первого мужчины, познавшего тот необычный дар любви, которым планета одарила женщин.
Могущественный дар! Наверное, поэтому я стал забывать Небем-васт, как забыл других своих женщин из мниможизни, ливиек, кушиток и египтянок, как забыл Кору и первых своих девушек, Элину и Гюльнару. Не то чтобы совсем забыл, но спрятал далеко в тайные ларцы памяти, куда не проникнешь без ключика-поводыря… Недаром же Тави, как и сам я, начала изменяться, расставаясь с отзвуками ментального эха; кожа ее уже не казалась такой смуглой, личико округлилось, глаза отливали прежней зеленью. Причина происходящих с Тави изменений была ей, разумеется, ясна, но об этом она не промолвила ни слова. Ее торжество читалось лишь в легком наклоне головы, блеске глаз и едва заметном изгибе губ. Все тоуэки таковы – не спорят, не упрекают, не ревнуют, но любят так, что покинуть их нельзя. Трудно сказать, с чем это связано – быть может, правда, что они не делают ошибок в выборе?
Тави села ко мне на колени. Беседка из ветвей гиму, казалось бы прочно стоявшая на земле, вдруг приподнялась и начала бесшумно и мягко раскачиваться, словно плот среди невысоких, набегающих на берег волн. Вверх-вниз, вверх-вниз, и снова вверх и вниз… Соразмеряя речь с этими плавными колебаниями, я стал рассказывать Тави о Саймоне, явившемся из бездн Воронки, о проводах Риты и тоске Егора, о рыжеволосом Принце из Койна Супериоров и странном беспокойстве Гинаха. Она слушала так, как умела слушать лишь она одна – не перебивая, не прижимаясь ко мне слишком тесно, заглядывая искоса в лицо.
Золотой цветок на стройном стебле, запах распустившегося шиповника, шелест листвы под ласковым ветром… Ее ментальный фон не изменился, когда я сказал, что снова отправляюсь в прошлое – видимо, после карнавала в Пятиградье. Была ли она огорчена? Во всяком случае, не в этот момент, когда мы были вместе; наше счастье она умела отделять от своих огорчений. Она прикоснулась щекой к моей щеке и сказала, что Егор должен быть с нами на Меркурии – что развеет грусть-тоску лучше арнатов и красивых девушек? Наверное, она была права.
Длинный день Тоуэка клонился к вечеру, сизые тени протянулись от холмов, на мозаичных дорожках тут и там возникали фигурки, парочки и целые компании, спешившие к озеру и амфитеатру. Обнимая Тави, я думал о том, что, пожалуй, зря пообещал Гинаху тронуться в путь через десять дней. Мне так не хотелось расставаться с моей феей! Но формула счастья сложна, и составляющие любви, духовных и телесных радостей уравновешены в ней другим, но столь же важным компонентом. Мы получаем удовольствие от работы, особенно если умеем делать ее с мастерством и чувствуем, что она кому-то необходима. Работа сама вознаграждает нас, даруя жизни смысл; она частица нашего предназначения, такая же, как отданная женщине любовь, продление себя в потомстве или уход к Носфератам.
Не потому ли я согласился исполнить просьбу Гинаха?
Три луны Тоуэка одна за другой вознеслись в темное небо и пошли играть в пятнашки среди звезд и огней космопорта, солнечных станций и терминалов базы Чистильщиков. Кроме этих сооружений, развлекательных комплексов и нескольких яхт, вверху ничего не висело – Тоуэк не нуждался в энергетических щитах, управляющих климатом и погодой. Климат здесь был стабильный, погода – всегда отменная.
От озера, сиявшего в темноте голубым опалом, долетел хор мелодичных голосов. Кажется, в амфитеатре шло представление.
– Красиво, но незнакомо, – промолвил я. – Новая опера?
Не отвечая на мой вопрос, Тави помотала головой, и звуки разом ослабели, поглощенные колоннами деревьев.
– Не желаю этого слушать! Хочу, чтобы ты мне спел! Не новое, старое!
Старое – значит, то, что я обычно ей пою. Даже не старое, а совсем древнее… Не ливийское, нет; ливийцы не признавали лирики и не томились от любви. Простые парни, разбойники и душегубы… К счастью, рядом с ними жил другой народ.
Я запел, запел на языке, мертвом больше десяти тысячелетий. Ветви олангов и гиму аккомпанировали мне.
09
День спустя я сидел на пороге своего жилища, поджидая Тави и Егора. Желтый и бурый простор – камни, щебень, песок и скалы, покрытые рисунками – тянулся к горизонту, и там, на юго-западе, мерцал мираж, видение, пришедшее из заповедника Эль-Джуф: три десятка мастодонтов медленно и важно двигались по равнине среди высоких трав, бамбуковых зарослей, пальмовых и банановых рощиц. Выше и правее миража парил воздушный корабль, искусно стилизованный под старинный фрегат – полные ветра паруса, высокие мачты с развевающимися флагами, и вдоль бортов – трехярусные галереи, прикрытые силовым защитным полем. Я видел крохотные фигурки, толпившихся на палубе и галереях; наверняка то были гости с далеких миров, решившие полюбоваться на редкостное зрелище. Кое-кто из них не походил на хомо сапиенс, но я не присматривался к любопытным посетителям моей пустыни. Чем они могли бы меня удивить? Собственно, ничем, тогда как перемены, происходившие со мной, были гораздо интереснее.
Я размышлял о детях.
Не исключительный случай; раньше или позже такие мысли приходят к каждому. Сперва намеком на то, что жизнь, быть может, щедрей и богаче, чем представлялось до сих пор, а спектр человеческих привязанностей обширнее, и есть в нем место для всякой любви – той, что соединяет женщину с мужчиной, и той, которую мы дарим существам слабее нас. Вот начало, а после мы чаще и чаще вспоминаем тех, кто ушел к Носфератам, вложив в нас частицу собственной души; и так, шаг за шагом, приходит желание отдать, не получив ничего взамен, кроме мимолетной радости и долгого-долгого чувства потери.
Это не родственные узы и не стремление продлить себя в потомстве. Этика общества, забывшего о старости и смерти, во многом изменилась с древних пор; возраст более не рассматривается как признак мудрости и опыта, понятие преемственности поколений среди живущих сотни и тысячи лет лишено смысла, цепь кровного родства распалась – да и узнать о нем без справки в генетическом архиве невозможно. Семья исчезла вместе с наследуемым имуществом и титулами, судьбы родителей, детей, братьев и сестер, часто разделенных несходством характера и темперамента, а также провалами в несколько веков, не интересуют никого, сменившись иной формой привязанности – к личностям, вызывающим широкую палитру чувств, от симпатии до поклонения и страсти. Союзы между людьми теперь отличаются большим разнообразием, связи – большей гибкостью, тонкостью, изощренностью; временами они рвутся при малейшем усилии, а иногда способны выдержать груз столетий.
Но отношение к детям, то любовное и заботливое желание отдать, одарить, что приходит с возрастом, не претерпело перемен. Правда, теперь считается бестактным – даже постыдным – напоминать взрослому о детских годах, представляя сильного самодостаточного человека тем зависимым созданием, каким он был ничтожную частицу своей жизни. Воспоминания о детстве и детских привязанностях являются столь же интимными, как первый сексуальный опыт. Интимными, хоть и не вызывающими стыда – наоборот, детские годы были и есть время беззаботного счастья, неповторимо ярких эмоций и грез, всплесков интуиции, когда за секунду познаешь такое, на что без помощи Зазеркалья понадобились бы часы и дни. Нет, детство осталось волшебной порой, щедро приправленной нежностью, которую взрослые дарили детям – всем детям, не разделяя их на своих, самых любимых, и чужих, не вызывающих особо теплых чувств.
Шамиль, отец мой… Селина, мать… Давно, четыреста семьдесят лет назад, они ушли к Галактическим Странникам, но разве я могу их позабыть? Когда-нибудь мы снова встретимся… Когда-нибудь!
Почему я думал об этом? Девочки, те две девчушки, Лусия и Лена… их голоса, их взгляды, прикосновения их рук… то, как Тави смотрела на них… И Зоэ, дочка Витольда… Дочь не потому, что была его плотью и кровью – просто маленький человечек, взятый некогда на воспитание, существо, к которому прикипела душа. Шестое дитя, которое он вырастил…
Вероятно, я приближался к возрасту, когда понимаешь тех, кто уходит к Носфератам, и тех, кто обзаводится детьми. Это так просто и так сложно! Являясь историком, я знал, что обретение ребенка в наше время имеет смысл не такой, как в древности, не связанный с союзом двух полов. Тот союз скреплялся чаще не любовью, а материальными соображениями, традицией, религией или, наконец, желанием оставить некие прерогативы своим прямым потомкам. Но формула «владеет по праву рождения», чем бы ни оборачивалась эта власть – богатством, огромными землями и миллионами рабов, – вычеркнута и забыта навсегда, вместе с кровной связью. Хочешь ребенка? Отправляйся в Антард, на Детские Острова, поживи там какое-то время, и однажды почувствуешь, что этот малыш с карими глазами – твой сын. Или та синеглазая кроха – твоя дочка… Лет на пятнадцать-семнадцать, ибо после второй мутации ты потеряешь их. Возможно, они к тебе вернутся взрослыми, вернутся как друзья, единомышленники, близкие из твоей вары. Возможно… Но детьми – никогда.
Только в твоих воспоминаниях, в мниможизни Зазеркалья…
– Жаркий денек, – промолвил Сенеб сочным басом где-то за моей спиной. – Не желает ли магистр прохладительного? Кейя из плодов олонга, нейлский мед, минеральные воды Астаба и соки: апельсиновый, березовый…
– Не нужно, – прервал я его. – Магистр не желает пить. Магистр думает и хочет, чтобы ему не мешали.
Голос Сенеба стал вкрадчивым и выше на три октавы – что-то среднее между меццо-сопрано и драматическим тенором.
– Однако вблизи наблюдается воздушное судно. Не следует ли приготовить угощение для гостей? Их примерно сотен пять, и чтобы накрыть столы, понадобится время.
Скучает по хозяину, мелькнула мысль. Такое с Сенебом бывало, как и с другими конструктами, чья связь с определенным человеком длилась много лет. Искусственные псевдоразумы конструктов могли общаться в Инфонете, но это не заменяло беседы с живым существом. Тем более с личностью, которая воспринималась равной богу.
Я поднял голову, всматриваясь в застывший над миражом фрегат.
– Думаешь, к нам заявятся все эти толпы? Сомневаюсь! – Ментальные импульсы, плывущие от корабля, свидетельствовали о восторге, удивлении и непонятных эмоциях, которым я не нашел аналогов – кроме людей там были негуманоиды с Нейла и, вероятно, Смарагда. Никто из них не собирался навязываться мне в гости.
– Но вы кого-то ждете, – заявил Сенеб уверенным баритоном. – Ваши размышления не связаны с работой, ибо протекают вне инфонетной среды. Кроме того, вы переоделись. На вас наряд арабского эмира – чалма с алмазом, шелковые шаровары, расшитый золотом халат. Определенно вы ждете гостей или куда-то собрались. Не прилетел ли этот корабль за вами?
Мираж задрожал и исчез. Ментальный поток от фрегата сделался слабее, затем воздушное судно величественно взмыло вверх и направилось к западу. Сенеб испустил нечто похожее на разочарованный вздох.
– Ты прав, – промолвил я. – Скоро у нас будут гости, Октавия и Егор. Приготовь для Егора комнату в правом крыле – ту, где самое большое ложе и самые прочные кресла. Стол накрой на меркурианской галерее. Желательно что-нибудь легкое – фрукты, напитки, сыр и красное вино. Еще вызови для нас наземный глайдер. – Я призадумался, затем посмотрел вслед удалявшемуся кораблю. – Пусть он будет в виде ялика, в сказочном восточном стиле… Резная корма, мачта с шелковым парусом, носовое украшение – голова джинна, сиденья, крытые коврами.
– Для вашего друга Егора – сиденье попрочнее? – деловитым тоном переспросил Сенеб.
– Разумеется.
– Может быть, армированное неопланом*?
– Нет, это уже лишнее.
Иногда он меня удивляет – не могу понять, есть ли у Сенеба чувство юмора или я принимаю за таковое его излишнее усердие. Неоплан – прочнейший материал с особой нейтронной структурой, практически вечный; из него собирают космические сооружения и корабли.
Я встал, вызвал зонт и принялся прохаживаться перед лестницей, от серой скалы со стадом жирафов до красного утеса с быками. Под ногами поскрипывал песок, солнце палило, но плывший надо мною зонтик навевал прохладу. Сенеб был абсолютно прав – денек и в самом деле выдался жаркий, как и все прочие деньки в заповеднике Хоггар-Тассили. Приноравливаться к зною не хотелось – я облачился в роскошный наряд, и пятна пота могли испортить мое одеяние. Отогнав серьезные мысли, я попытался вычислить, в чем явится на карнавал моя подруга, но Тави была непредсказуемой особой.
– Вызов, магистр, – вдруг произнес Сенеб тонким девчоночьим голоском. – С вами хотят связаться. Однако не по делам вашего Койна.
Октавия? – подумал я. Или Егор? Может быть, Саймон? Нет, рано, слишком рано. Великан-кельзанг и Тави должны были явиться минут через сорок – сорок пять; затем планировалась легкая закуска с видом на Море Калорис и неспешное путешествие в Пятиградье по живописной равнине Меркурия – так, чтобы поспеть к самому началу карнавала. Что до Саймона и его загадочного друга, то они собирались перебраться в Долину Арнатов прямо с колец Сатурна.
Я поднялся по лестнице и сел в кресло у входа на галерею. Зонт, похожий на полупрозрачное, серое и совершенно круглое облачко, парил надо мной.
– Ви-проекцию, Сенеб. Сюда, пожалуйста.
– Вызывающий вас человек просит о встрече в Инфонете, – проинформировал Сенеб, и голос его на этот раз был сухим и бесстрастным, то есть неодобрительным.
Я тоже не мог одобрить этой просьбы. В Зазеркалье встречаются лишь очень близкие люди или коллеги по работе: в первом случае – для развлечения, во втором – для совместных ментальных усилий по решению сложных задач. Контакт с незнакомцем, конечно, возможен, но это дело случая – бродишь тут и там, встречаешь всяких чудаков, красивых девушек или другую не слишком серьезную публику, знакомишься, устраиваешь шутки, розыгрыши, ну и тому подобное. Обычно этим увлекается зеленая молодежь, только-только получившая полный доступ к Инфонету. Но не представившись человеку, не познакомившись с ним, просить о встрече в Зазеркалье нетактично. Сразу возникает вопрос – зачем?.. Зачем, раз есть обычная связь и видеопроекция, которая, кстати, передается через ту же инфонетную среду, причем без всяких искажений? Что на входе, то и на выходе… Не спрячешься!
– Отказать в контакте? – тем же бесстрастным тоном спросил Сенеб. Похоже, он демонстрировал готовность поставить наглеца на место.
Поделиться книгой: