Кепке затушил сигарету, сдувая с брюк пепел:

– А больше ты ни с кем не говорил?

Как бы невзначай этот вопрос ни прозвучал, но Кепке решил выяснить его до конца: пройдет время, и вернуться к этому разговору будет еще сложней. И он лихорадочно искал ответ на предстоящий вопрос старшего товарища. Личность Координатора была столь таинственна, что невольно вызывала мысль узнать о ней хоть что-то, отметая непорочную связь: Шеель – Координатор, только два человека. И, похоже, у Кепке появилась маленькая зацепка хоть в какой-то мере удовлетворить свое любопытство.

– Ни с кем не говорил, – ответил командир. Выразительно округлив глаза, он спросил: – А что?

– Да так, – отмежевался Хорст. И нашел правдивый ответ: – Поначалу, когда ты сказал о работе, я подумал, что мы поедем в Германию. Глаза у тебя были… – Хорст Кепке попытался изобразить, какие были у командира глаза, но тотчас сдался: не получится. Чтобы иметь такой взгляд, нужно быть самим Шеелем. – Не знаю даже, как сказать. Ну… возбужденные, что ли. Может, думаю, из «армии» с кем поговорил.

– Нет, сегодня у меня был только один телефонный разговор.

– С Координатором?

– Да.

Шеель ненадолго замолчал:

– Я понимаю тебя, Хорст. Ты осуждаешь меня… Ты, наверное, думаешь, что я потихоньку забываю наши идеалы. В этом все дело?

– Не знаю даже…

– Это вовсе не так. Память ни разу не подводила меня. Но время идет, все постепенно меняется. Меняются и средства борьбы. Пойми, может быть, это только пауза, затишье. Я не слепой, Хорст, и многое вижу. Я читаю по глазам. Поверь мне, пройдет совсем немного времени, и ты поменяешь свои взгляды. В каждом из нас живет что-то великое, оно пока дремлет, но его ресницы уже подрагивают.

– Это ты сказал? – спросил Кепке, будто не был в курсе целого каскада стилей своего командира.

Шеель вскинул брови и посмотрел по сторонам. В комнате были только два человека – он и его помощник.

– Ну да, это я сказал. А кто же еще?

Кепке пожал плечами:

– Я думал, может, Гёте.

Командир в некотором смущении кашлянул, как если бы у него запершило в горле:

– Нет. Все-таки это сказал я.

«Ну, вот, – подумал Кепке, – он уже смущается. Годы. Полвека уже пролетело, а у него кто-то там где-то шевелится, пробуждается».

Ларса Шееля в отряде называли капитаном. Редко кто называл его по имени. Разве что Кепке. Самому Шеелю слышалось в этом обращении имя капитана Немо, капитана Никто. Что ж, наверное, он и есть капитан Никто. За его голову правительства нескольких стран готовы выплатить немалую сумму, позволившую бы до конца жизни плевать с порога собственного бунгало в чистые воды Атлантики.

А он живет в скромном домике у жалкой речушки, спит на панцирной койке, сетуя по этому поводу в своем ключе: «Скромное жилище и бедность ничего не значат в этой стране», смотрит по спутниковому каналу программы круглосуточных новостей. И сердце его бьется ровно и спокойно, но начинает отчаянно пульсировать, когда на экране телевизора показывают горы, изможденных альпинистов и их обмороженные лица. Потом его сердце переходит на скрип, когда непослушные губы с экрана сообщают умопомрачительные цифры и щемящую грудь абракадабру:

Макалу – 8481…

Канченджанга – 8598…

Эверест – 8848…

Эти люди с обмороженными лицами покорили знаменитые восьмитысячники. Кто-то из них во второй, третий раз…

Значит, думал Кепке, глядя на замолчавшего командира, Координатор – он же еще и Доктор, скрывающий под краской для волос свою седину. Сколько ему – пятьдесят? Больше? Работает один или тоже является посредником в цепи координаторов?

Его заказы были не так часты, но вот уже на счету «Красного спасения» три государственных чиновника, десяток бизнесменов плюс побочные заработки, за которые Координатор не платил. Наоборот, часть выкупа за освобождение заложников Шеель передавал ему.

Теперь кличка или прозвище: Доктор. Действительно доктор? Врач?

Кепке устал от знаков вопроса и постарался отогнать мысли о Координаторе.

– Когда ты встречаешься с ним? – спросил Шееля.

– Вопрос срочный, – ответил командир. – Сегодня вечером поеду в Прагу.

Но выехать в намеченный срок Шеелю не удалось. В шестом часу вечера на базу прибыл майор чешкой госбезопасности Йозеф Янчула.

Шеель даже не встал с койки, приветствуя майора за руку. Тот был одет в костюм немецкой спортивной фирмы, тенниску, кроссовки. Крутую лысину прятал под кепкой с длинным козырьком.

Янчула по-хозяйски открыл холодильник и извлек две бутылки пива.

– Будешь? – спросил он хозяина, разглядывая этикетку.

Ларс свесил босые ноги с кровати и стал надевать носки. Наконец с большим опозданием ответил:

– Да. И не пялься на этикетку – у меня только свежее пиво.

– Причем немецкое.

– Ну не чешское же, – с патриотическим апломбом заявил капитан.

Янчула достал третью бутылку. Пока Шеель зашнуровывал ботинки, майор успел опорожнить одну и отхлебнуть из второй.

– Еще только начало марта, а уже жарко. – Он рокочуще рыгнул и допил пиво. – Как сам?

Шеель неопределенно пожал плечами: «Так себе» – и стал натягивать на себя майку.

Тучный майор с завистью смотрел на заигравшие мышцы террориста, на его бычью шею, куда врезался ворот майки.

– Я останусь сегодня на ночь, – сообщил майор.

Дальше он мог не продолжать. Шеель с омерзением подумал о предстоящей оргии. Сам он участие в ней не примет, но ближе к вечеру на базу приедут две-три машины, из них вылезут пять-шесть проституток и столько же комитетчиков. Еще не стемнеет, а проститутки огласят окрестности противными голосами фарисейского экстаза, им будут вторить пьяные глотки Янчулы и его однополчан.

Пожалуй, компанию майору снова составит Хорст Кепке, и ухо командира ясно различит в хоре фальшивого визга надолго зависшие в воздухе неподдельные мученические крики женщины.

Кепке и в обычные дни приводил на базу смазливых чешек, но на долгое время никто в его домике не задерживался.

– Что ты делаешь с ними? – бросал Хорсту раздраженный товарищ.

– Как тебе сказать… Зашел бы как-нибудь да посмотрел.

– Почему они так кричат? – настаивал командир.

– Потому что бабы – животные.

Шеель допил пиво, брезгливо разглядывая на куртке майора жирные пятна, и поставил бутылку на пол.

– Для тебя сегодня найдется брюнетка, – осклабился Янчула.

Командир передразнил его, делано улыбаясь:

– Сегодня ночью я, как всегда, буду смотреть телевизор.

Майор в два прыжка оказался у камина, схватил мужской журнал и сделал неприличное движение руками.

– Тогда я оставлю брюнетку себе, – захохотал он. – Клянусь – она будет орать, как Моника Селеш на задней линии.

Господи, едва не взмолился Шеель. Он не узнавал в этом дегенерате того майора, с которым мог побеседовать даже на личные темы, открыть, как говорят русские, перед ним душу. Ему казалось, майор заразился неизлечимым недугом, и болезнь с годами только прогрессировала. В голове дерьмо, на лице похоть, в глазах… Когда Шеель размышлял, глядя на Янчулу, в этом месте всегда заходил в тупик. Глаза у майора были умными, как у разработчика атомной бомбы, ставшего самым успешным охотником на земле.

Всегда и во всем, даже сейчас, Ларс Шеель имел дело с хитрой бестией.

Янчула еще долго смеялся. Когда приступ прошел, он деловито осведомился:

– У вас все нормально? Деньги-то есть?

– Ты же знаешь, когда нам что-нибудь нужно, мы перешагиваем через скромность. И вот еще что. – Шеель подошел к старинному секретеру и открыл ящик. Порывшись там, он повернулся к майору, держа на открытой ладони несколько маленьких предметов. – После того как ты покидаешь мой дом, я только и делаю, что хожу и собираю за тобой «жучки». Я не буду с тобой спорить, но на сто процентов уверен, что очередную «игрушку» я найду… – Шеель разыграл сценку, поводя указательным пальцем и вращая глазами, изображая радар. – Найду под уплотнителем двери холодильника.

Янчулу нельзя было смутить ничем. Подходя к холодильнику, он снова засмеялся. Повертев у себя под носом извлеченным из-под уплотнителя подслушивающим устройством, он, как филин, проухал:

– У! У!

«Дурак! – Глаза Шееля говорили открытым текстом. – Ты даже не представляешь, какой ты кретин!»

Майор развалился на узкой тахте:

– Ладно, больше не буду ставить. Все равно ничего интересного.

Теперь рассмеялся Шеель:

– Вот как? А разве ты хоть что-то слышал, а, Йозеф? Хотя бы раз? Ну, признайся честно.

– Честно? – нахмурился майор.

– Впервые слышишь это слово?

– Если честно, то нет. Ведь телефонную линию-то мы оставили чистой – зачем гадить на линии? Любой профи твоего класса легко определит прослушку. А ты, Ларс, здорово управляешься с веником, подметая мои «жучки».

– Нет, – возразил Шеель. – Я здорово управляюсь с головой. У меня хороший контакт со своими же мозгами. У меня отменная память. Помнишь, ты как-то сказал, что ваша разведка использует мой отряд в тайных операциях?

– Как не помнить. Тогда ты промолчал.

– А сейчас отвечу. – Из Шееля вылез ментор. – Это вам хочется думать, что вы нас используете в своих целях. На самом деле вы только готовы использовать. Для вас мы – ракеты с ядерным зарядом, всегда на страже, всегда готовы к старту, но ваш стартер сломан. А наш – цел. Пока вы спите или делаете вид, что спите, мы покидаем наши черные шахты и на бреющем полете несем ночной дозор. Иногда взмываем в черноту космоса и видим вокруг земли голубую полоску, и нам кажется – это все, что осталось от неба. – Шеель усмехнулся над майором, который от удивления пустил слюну. – Вижу, моя поэтическая выносливость все еще шокирует тебя.

Шеель вынул из холодильника пиво и скрутил с бутылки крышку.

– А «жучки» больше не ставь, Йозеф, – сказал он, сделав пару глотков. – А то я оставлю специально, и твои люди будут сутки напролет слушать телевизионные новости.

Янчула ответил по-немецки:

– Besten dank fhr ihren rat.[1]

Шеель возвратился из Праги через два дня – голодный, усталый, обросший, немытый. Как с рыбалки, сравнил Хорст Кепке, нетерпеливо поджидавший возвращения командира.

Тот дал знать о себе протяжным сигналом. Кепке вышел из домика, открыл ворота и приветствовал командира, въезжающего на микроавтобусе на территорию базы.

Шеель вышел из машины и громко хлопнул дверцей. В деловом костюме, пиджак которого скрывал оперативную кобуру с «вальтером», он нелепо смотрелся на месте водителя микроавтобуса. За рулем мини-вэна – еще куда ни шло, подумал Хорст Кепке. По меньшей мере, на нем должна быть кожаная куртка.

Командир и его зам обменялись рукопожатием. Шеель отчего-то не спешил в дом. Смотрел в ночное небо, как подслеповатый астроном, способный различить разве что полную луну. Кепке передразнил его, став рядом и задрав голову:

– Что там?

– Там? – Ларс, продолжая смотреть в небо, продекламировал поэта: – «Россыпь звезд и мерцанье галактик разметались по небу, как пыль, а мой парусник замер на старте, погрузив в неизвестность свой киль».

– Здорово, Ларс. А если серьезно?

– Пошли со мной.

В доме Шеель, поспешно запивая пивом куски постной ветчины, начал разговор:

– Работа предстоит в Непале.

– Где? – Хорсту показалось, он окосел от неожиданности. У него появилось необоримое желание посмотреться в зеркало. – Ты сказал «в Непале», я не ослышался?

– В Непале, Хорст, – подтвердил Шеель, – представляешь? Будем брать одного очень влиятельного и богатого человека.

Кепке быстро оклемался и даже пожал плечами: брать так брать. С вопросами он решил повременить. Но один, для продолжения разговора, задал:

– А почему в Непале? Только не говори, что так сейчас называется Республика Таджикистан, а имя влиятельного и богатого человека – Йети.

Сарказм Кепке прошел мимо ушей командира. Он мог существенно поправить помощника. Уж коли они затронули в разговоре высокогорные районы, то снежного человека стоило назвать на тибетском – «метох кангми».

– Начну по порядку, с чехословацкой экспедиции 1975 года в Непальские Гималаи…

Шеель говорил о Гималаях и представлял эту высочайшую горную систему, раскинувшуюся между Тибетским нагорьем и Индо-Гангской равниной, с одиннадцатью вершинами более восьми тысяч метров. Над равниной они возвышаются тремя ступенями, одна из которых с гребнями альпийского типа. В Гималаях берут начало главные реки Южной Азии. На южных склонах снизу вверх наступают заболоченные джунгли, тропические и хвойные леса, кустарники. На северных склонах – горные степи и полупустыни. Но самое прекрасное начинается с высот, превышающих пять тысяч метров: ледниковая эпоха, называемая гляциалом. Путешественников поджидает снег, холод высокогорий. Там снега выпадает больше, чем может стаять и испариться, отчего образуются снежники и ледники. Кажется, тысячи исполинских айсбергов сели на мель; а в призрачном вечернем свете они кажутся все еще на плаву.

Казалось, голос Ларса Шееля с трудом пробился сквозь ледники, камнепады, пролетел сквозь пустоты расщелин.

– В состав участников чехословацкой экспедиции входил Мирослав Кроужек, – продолжал он. – Кроужек и еще несколько его товарищей совершили восхождение на Кангбахен.

Кепке нахмурился. Прежде чем задать ключевой вопрос, он вынул из нагрудного кармана джинсовой куртки сигареты, из другого – зажигалку, неторопливо прикурил: