НАТАЛЬЯ. Ну про какие-то такие с форсом типа того что.

Трамвай летит мимо дома, грохочет.

Мне сегодня на голову птичка какнула, воробей. Говорят – к счастью. А где вот оно? Жмёт что-то под зубами и всё.

ЗОРРО. Зубы жмут тебе.

ЛАРИСА (Вдруг.) У вас будет очень много счастья. Не сомневаюсь. Ждите. А где эти две сестры? Татарочки?

НАТАЛЬЯ. Евреечки?

ЛАРИСА. Или евреечки ли. Где они? Они с усами были.

НАТАЛЬЯ. Дак я же вам и говорю, что еврейки-то наши что учудили. А еврейки наши вот в Израиле ходят. Собрались в один час и – фьють. Молчали, не говорили, что документы оформили. Уехали наши усатые. Дуры дурами, а в Израиль смотали. Вот жиды проклятые, а как конспирировались тут под русских людей типа того что. Кормила их, поила, а они? Бросили нас. Вот теперь нам будут беды так беды, теперь-то начнутся происки жидомасонские с переселением душ. Вот уже и Толька куда-то пропал. А ведь дуры дурами, а вчера отчалили. Сейчас в самолёте летят, водку пьют, обжираются от радости, что из России улетают типа того что, сучки. А ведь такие были хорошие, пирогом меня угощали. Может, Тольку моего позовут, приглашение сделают, чтоб он мир посмотрел. Может, он с ними уехал? Как вы думаете? Вот вам: дуры дурами, а в Израиле теперь будут. А мы куда?

ЗОРРО. Сказала мать, бывает всё, сынок. Быть может ты устанешь от дорог.

НАТАЛЬЯ. А?

ЗОРРО. Когда домой придёшь в конце пути, свои ладони в Волгу опусти.

НАТАЛЬЯ. Ты к чему это?

ЗОРРО. Парни, парни, это в наших силах, землю от пожара уберечь! Выпьем же за дружбу, за улыбку милых и за нежность встреч!!!

НАТАЛЬЯ. Чё к чему, не знаю. Никаких выпивок, хватит. Другую спой. В глухой ложбине он увидел волка, верней, волчицу, а точнее – мать! Или эту: “Первым делом мы испортим самолеты, ну, а девушек, а девушек потом.” Вот так, девушки-то наши. Уехали в Израиль. А вы говорите: “Переселение душ”. Какое на хрен переселение душ. Переселение евреев, вот что именно типа того что.

В церкви колокол зазвонил.

ЛАРИСА. Сегодня сорок седьмой день, как нету Толи. Сорок семь дней я одна на белом свете.

НАТАЛЬЯ. Ой, беда, неужели я тоже буду так говорить скоро: сорок дней, как Толи нету типа того что? А? Ой, беда.

ЛАРИСА. Нет, у меня где-то мама и папа ещё. Где-то в далеком странном мире, в каком-то пригороде. Живы ли они? Сегодня 10 сентября, день рождения папы, он пошел на работу веселый и счастливый, все его поздравляют. А может, кто-то их приютил так же, как вы, если дочь неразумная не смогла позаботиться. Тут ходил, кажется, котёночек, где он?

НАТАЛЬЯ. Помер. Ханума ему пришла. Отнесла на помойку. У нас Жулик есть, хватит. Отнесла, похоронила и сверху крестик типа того что поставила.

ЛАРИСА. Да что это у вас такое, помирают все. Только и занимаетесь, что похоронами, только хороните, на венки деньги собираете, крестики ставите. Напасть.

НАТАЛЬЯ. А вот так. Только успевай гробы типа того что сколачивать. Жизнь не ахти чтобы у нас. Да проживём. Только нельзя деньги в долларах держать. Мне сообщили экстрасенсы, что через два года вся Европа уйдёт под воду. Поэтому нельзя деньги в долларах держать. Только в рублях. Слышите? Так и делайте. Переселение душ.

ЛАРИСА. Ничего не вижу в потёмках, куриная слепота. (Пауза.) Разврат, распутство.

НАТАЛЬЯ. “Разврат, распутство” – говорит, и всё на меня смотрит. Злится, что мой Толька её поматросил и бросил.

ЛАРИСА. Что?

НАТАЛЬЯ. Я говорю: что вы всё на меня смотрите, как про разврат говорите и распутство?

ЛАРИСА. Мне кажется, что я беременна? Может быть такое?

НАТАЛЬЯ. Ну если спали с кем – то может. Всё может быть. Раз в сто лет может и дырка свистнуть. Вы уж не молоденькая, правда. Вам сколько? Пийсят? Нет. Да и от кого. Жулик вот наш заболел, его к ветеринару потащили. Ветеринар говорит: “У собачки ложная беременность”.

ЛАРИСА. У Жулика? О, Россия, проснись, очнись.

НАТАЛЬЯ. Проснись, очнись, мы застрахуем нашу жисть. Да при чём тут Россия, когда у Жулика ложная беременность?

Телефонный звонок, Лариса взяла трубку.

ЛАРИСА. Алё? (Пауза.) Пардон. Сори. Экскьюз ми. (Положила трубку, молчит, улыбается.) Снова этот татарин, снова говорит: “Ассалям алейкюм.” Что я должна была ответить?

НАТАЛЬЯ. Да всё вы правильно сказали ему типа того что.

ЛАРИСА. Я ничего не вижу к вечеру. Куриная слепота. Лица ваши как в тумане. Но уже легче. Завтра сорок восьмой день, потом сорок девятый. Ничего. Спасибо, что подлечили. Мне было хорошо у вас. Я вас всех очень, очень люблю и жалею. Правда.

НАТАЛЬЯ (Плачет.) Вы себя пожалейте типа того что, слышите?!

Налетел ветер, посыпались с деревьев на дом последние листья.

ЛАРИСА. У меня ощущение, что во мне что-то живёт такое. Сейчас должны позвонить и спросить: “Здесь Лариса?”И предложить мне огромную роль в огромном спектакле на огромной сцене, я в белом длинном платье, иду к авансцене, в прожекторе и говорю… О, я обязательно расскажу о вас. Народ. Русский народ, вы достойны того, чтобы о вас говорить со сцены, в прожекторе, в белом платье. Вы добры. Спасибо вам. И до свидания.

Встала, подошла к балкону. Улыбается.

Она взяла сумку с вещами, посмотрела на землю, на траву, примятую сумкой, поставила сумку в трамвае у окна и вдруг подумала в тысячный раз, что вся её жизнь – набор случайностей, глупостей, ненужностей, бессмысленной игры и даже вот эта поза, которую она приняла сейчас у окна в грязном трамвае уже была, была, была в каком-то фильме, она видела это…

МОЛЧАНИЕ.

Ну, идёмте, что ли, мои соотечественники. И выше голову. Шире шаг, почтальон. Пошли, не кисните, надо идти, куда-то делать что-то. Хоть дураки мы, хоть не дураки, надо жить, живые пока. Живые ведь мы пока.

Встала у кучи с листьями, тронула её ногой.

Прощай, куча. Листья, прощайте. (Пауза.) Пошли. Все пошли.

Все встали, пошли к выходу.

НАТАЛЬЯ. Что и правда уезжаете, что ли? Может, дождётесь Тольку? Он приедет, поди, скоро? Или, вы думаете, не приедет? Уедете, что ли?

ЛАРИСА. А вы что думали – останусь?

НАТАЛЬЯ. Да поживите ещё. Куда вы торопитесь. На нас обиделись? Мы же не со зла. Да мы, вообще-то, ничего плохого вам не сделали, нет?

ЗОРРО. А правда, останьтесь? Вот тут комната эта теперь свободна, а чего? Останьтесь? Мы не такие плохие, мы договоримся, будем жить, что-то будет, а?

ЛАРИСА. Нет. Спасибо. Пошли, всё. Митя, скажи мне что-нибудь на прощание?

МИТЯ (Улыбается, говорит негромко, с трудом.) Ра-ри-са. Рю-бовь.

МОЛЧАНИЕ.

ЛАРИСА (Улыбнулась.) Молчит Митя. Ну, поехала я.

НАТАЛЬЯ. Что, она правда уезжает, что ли?

ЛАРИСА. Пошли.

ЗОРРО. А мы чего-то как-то подумали, вы с нами насовсем останетесь. Как родная стали. Оставайтесь? Вот комната, а? Честное слово. Ну, а ковёр-то, ковёр-то тогда, раз едете? (Сунул Ларисе под мышку ковёр.) Для вашего театра. Подарок от Зорро. С Наполеоном. Он как живой. Пригодится. Повесите там, у себя на небе.

ЛАРИСА. Спасибо. Повесим. Обязательно.

Вышли всей группой вместе, будто гроб несут, кучкой вышли из подъезда, прижимаясь друг к другу, будто понесли Ларису.

Посмотрели хором на небо, потом в землю.

Мужчина с помойным ведром вышел, смотрит на Ларису.

МУЖЧИНА. Здрасьте. А я вас видел. В кино. Маленький ходил с отцом в кино и видел вас. И так сильно любил и мечтал встретиться. Я даже письмо вам писал. Не получали? Про то, что вы – небожительница такая, красавица.

ЛАРИСА. Письмо? Нет, не получала. А вы кто? Кто вы?

МУЖЧИНА. Я? Наладчик. Тут – наладчик.

ЛАРИСА. Наладчик? Как хорошо, что наладчик. Вы, наверное, тот, который сказал: “Вы обо мне ещё услышите!”? Да? Вот и правда, услышала. Надо же, наладчик. Вы, пожалуйста, вот что… Вы наладьте тут всё хорошенько, ладно? Может быть, у вас получится? До свидания вам и всем. Наладьте, да?

МУЖЧИНА. Ну ладно, раз просите.

Лариса встала у крыльца магазина, сняла со шляпки цветок, оторвала его нервно, положила, улыбнулась виновато.

ЛАРИСА. Папе. Бедному папочке. Будто он инкассатор, которого на этом месте у магазина расстреляли и теперь тут будут лежать на этом месте эти цветочки. Пока не пройдёт негр странный чёрный и не заберёт это. Чёрный-чёрный негритос, он полез на паровоз. Именно так. Где страна, где старики и старухи живут долго, не знаете? Есть, наверное где-то.

Налетел ветер на старый тополь, с него посыпались листья на Ларису и на провожающих её. Лариса улыбается, руки подставила под листья.

Будто на сцене. И рабочий сверху не рассчитал и вывалил целый короб приготовленных листьев на нас. И сидит, боится, что теперь его ругать будут. Эй! Милый! Не будут! Правильно сделал, что вывалил сразу всё, не дожидаясь чего-то там. Нечего уже ждать, нечего и некому. Всё правильно, не бойся! Наверное, это я – как осенний лист, сорванный с дерева, свалилась и полетела, падаю на землю с неба. Пожила на небе – и хватит. Молчу. Слишком красиво. Друг Аркадий – не говори так красиво. Кто сказал это? Я сказала. Лечу, падаю, кружусь.

Помолчали и все вместе в ногу пошли к трамвайному кольцу. Лариса остановилась.

Всё. Ну вы идите домой, идите. Я не люблю, когда меня провожают. А то как у Верди. Будто я долго, мучительно умираю. Как у Верди. У Верди всегда долго умирают героини. Правда, я не оперная, а драматическая актриса. Но всё равно. Почему у Верди в операх всегда все долго умирают? Не знаю. Но я ведь не умираю. Просто вы меня долго провожаете. А я буду жить. Всё будет хорошо, Ларочка, всё будет хорошо. Я буду жить долго. Очень долго. И ещё много сыграю. Не бойтесь, я уже в порядке. Правда, я беременна. Ну, что ж. В порядке. Я сяду в трамвай и доеду. Идите. Я на стекле напишу вам прощальную речь. Смотрите внимательно. На стекле трамвая. Идите. Я хочу, чтобы было красиво. Идите.

Смотрит на них, они разворачиваются, идут в ногу, к подъезду, вошли в квартиру, встали на балконе.

А она пошла к остановке.

Прогрохотал трамвай, приехал. Двери раскрыл. Негр вбежал в первую дверь, сел у окна. Лариса не видит его. Придерживая одной рукой живот, она вошла в трамвай, поставила чемодан у окна. Подышала на стекло и пальцем на стекле написала:

“ЛАРИСА. ЛЮБОВЬ.”

Трамвай звякнул, поехал.

Она смотрела в окно, увидела всех их, стоявших на балконе и подумала…

Что-то такое она подумала.

Что-то промелькнуло в её голове на секунду, какая-то страшно важная мысль, но так быстро стало мелькать другое за окнами, что она сразу забыла это и стала думать о Москве, о том, что будет…

Что-то будет.

“Что-то будет, – думала она, – неважно что. Что-то будет. Жить-то надо как-то. Вот и будет что-то. Будет день – будет и пища. Что-то всё равно будет. Будет.”

Что-то будет.

Темнота

Занавес

Конец

декабрь 1996 года