— Кто там? — дрожащим шепотом спросила Салли.
Царапанье стихло.
— Ты здесь, дочка? — тихо спросил знакомый голос. — Это я. Открывай скорей.
— Папа!!!
Салли бросилась отодвигать сломанную доску, натыкаясь в темноте на грабли и оглобли. Через минуту Джим Бэнбоу — живой и невредимый — держал дочку на руках и целовал ее шоколадную рожицу. Рядом с ним ждала своей очереди обнять дочку Джен. Салли почувствовала на лице ее радостные слезы.
— После нацелуетесь, — заторопил их Джим, — нельзя мешкать ни минуты. Кажется, по дороге сюда я напоролся на О'Дейна, а этот ирландец узнает меня даже в аду… Джен, я посажу девочку на плечи.
— Папа, а куда мы пойдем? — спросила вдруг звонким голосом Салли.
Отец и мать были с ней, и теперь она никого и ничего не боялась.
— Мы пойдем, Салли, к нашим друзьям, — сказал отец, — они ждут нас и помогут нам стать свободными.
Джен закутала Салли в одеяло.
— Сними сандалии, — сказал Джим. — Они слишком стучат. Иди лучше босиком. Мы скоро будем отдыхать в лесу.
Неслышно выскользнули они из амбара. За углом караулила тетка Харри.
— Кто? Кто? Кто идет? — забормотала она в ужасе.
— Это мы, тетя Харри. — Джим похлопал ее по сгорбленной спине. — Жди нас скоро в гости, — шепнул он ей, — мы придем не одни, и тогда Паркеру не поздоровится.
— Бог да благословит вас! — Тетка Харри обняла Джен. В голосе у нее послышались слезы.
— Не плачь, тетя Харри, — серьезно сказала Салли. Она сидела на широких плечах отца, как в удобном кресле. — Вот возьми эту штуку. Она поможет тебе от зубной боли, и от лихого человека, и от ячменя.
И Салли протянула негритянке сморщенный корешок.
— А тебе разве он больше не нужен? — удивленно спросила тетка Харри.
— Нет, — сказала Салли, — теперь со мной мама и папа, и я не боюсь никакого лихого человека.
Джим обхватил дочку рукой и большими шагами направился к лесу. За ним семенила босыми ногами Джен.
ССОРА
Из домика вышла миссис Аткинс в маленькой соломенной шляпе и коричневых перчатках.
— Флора, ты опять уходишь? — прервала бабушка свой рассказ.
— Да, матушка.
— Ох, Флора, доведут тебя до беды эти собрания! Пожалей хоть детей. Ведь у тебя сыновья растут…
— Я знаю, матушка, но именно потому, что я их жалею, я
Она торопливо поцеловала старую негритянку.
— Я не могу и не хочу, чтобы они жили в неволе.
— Вспомни нашего Эла! Вспомни, что они с ним сделали! — закричала ей вслед бабушка. — Отчаянная твоя голова!
Но Флора Аткинс шла не оборачиваясь. Вот она повернула за угол, а там, наверно, спустилась в подземку. Ее уже не было видно, а старая негритянка все продолжала смотреть ей вслед скорбными глазами.
— Бабушка, куда это ушла мама? — спросил Чарли.
Ребята насторожились. Но бабушка как будто не слышала вопроса.
— Бабушка, я тебя спрашиваю, куда ушла мама? — еще настойчивей повторил Чарли.
Бабушка отвела глаза.
— Она ушла… ушла, — пробормотала она, — к тем людям, которые хотят сделать всех нас счастливыми…
— Я знаю, мой папа тоже к ним ходит, — вмешался Стан, — он работал с ними, когда они проводили забастовку на заводе Сиднея и Чи.
Мэри разглаживала складочки на своем платье.
— А мама говорит, что нужно бояться таких, как твой отец, — сказала она ехидно, — мама говорит, что все они добиваются беспорядков.
— Твоя мама — толстая корова, вот она кто, — заорал вдруг Тони, — и у нее и у тебя мозги не варят!…
— Почини свой котелок, умница, — прибавил Нил.
— Эх ты, младенчик, много ты понимаешь! — Стан угрожающе подступил к Мэри. — Мой папа, еще когда был совсем молодой, боролся за свободу, а твоя мать всю жизнь подлизывается к своему сенатору… Мэри захныкала.
— Полегче, полегче, джентльмены, — примирительно сказала бабушка, — помните, что это девочка.
— Бабушка, они сейчас передерутся, честное слово, передерутся! — Чарли с тревогой смотрел на ребят. — И чего это Мэри вздумала глупить?! Рассказывай, бабушка, дальше, это их отвлечет.
Но бабушка сказала, что на сегодня довольно:
— Уже поздно, да и я что-то не в духе. Только, пожалуйста, не вздумайте драться.
Но ребята уже остыли, и только Стан еще ворчал что-то насчет глупых девчонок. Бабушке помогли перенести в дом кресло Чарли. За Тони Фейном пришла мать. Все гурьбой пошли по домам, переговариваясь и громко прощаясь:
— До завтра, Стан.
— Алло, Нэнси, не забудь мне принести чего-нибудь вкусного.
— Спокойной ночи, Сэм.
И только одна белая фигурка одиноко брела по тротуару, ни с кем не разговаривая. Это была Мэри Роч. В этот вечер не оказалось ни одного школьника, которому было бы с ней по пути.
Дорога к домику миссис Аткинс сделалась привычной. Не сговариваясь, ребята после уроков шли к старому вязу и находили там остальных. Тони был уже совсем здоров и назавтра должен был идти в школу. Чарли бродил по дому, перелистывал учебники, помогал бабушке мыть посуду, подметал пол и очень скучал. Но его еще не пускали в класс: ранка на лбу только начинала затягиваться, и миссис Аткинс боялась, что мальчик ее разбередит.
Последние вечера учительница почти не бывала дома. К ней являлись какие-то люди в комбинезонах или в синих рабочих куртках, и она поспешно уходила с ними. В нью-йоркском порту бастовали докеры. Бастующие ходили с плакатами по улицам.
В городе становилось жарко. На всех углах торговали мороженым, и у Нэнси всегда были липкие руки. Мэри приходила хмурая: за поздние возвращения ей доставалось от матери. Она плакала, ежедневно божилась, что больше не опоздает, но приходил вечер, и ее снова тянуло к старому вязу слушать бабушкину историю.
Бабушка Салли стала рассказывать менее охотно, ее приходилось упрашивать. Она теперь по целым часам сидела под вязом, ничего не делая и думая о чем-то невеселом.
— Как здоровье, сестра Дотсон? — кричала ей, проходя, соседка Лове.
Бабушка рассеянно кивала головой.
— Алло, сестра Салли, как поживаете? — окликал ее со своего фургона возчик негр, но бабушка не слышала его.
Одни ребята немного отвлекали ее от грустных мыслей. Они приходили шумной гурьбой и требовали:
— Бабушка, дальше!
И в один из вечеров бабушка рассказала им о капитане Джоне Брауне, а мы записали эту историю.
КЕННЕДИ-ФАРМ
— Эх, вот славное ружьецо! — Негр Иосия прикинул на руке приклад. — Мне бы такое…
— Заработай сначала, — отозвался Гоу. — Я его вышиб в тысяча восемьсот пятьдесят четвертом году в Канзасе у одного плантатора. Мы с Джоном Брауном тогда разбили целую банду рабовладельцев. С тех пор пять лет прошло, а я помню все, словно это было вчера.
Оба собеседника — огромный негр в грязных белых брюках и в клетчатом жилете и маленький блондин, аккуратно одетый в куртку и короткие штаны табачного цвета, — сидели у потухшего очага в небольшой закопченной кухне.
В кухне пахло рыбой, соленой свининой и хлебом. Широкие дубовые балки, лоснящиеся от времени, подпирали потолок. К балкам были подвешены связки лука и сухой кукурузы, ведра, безмен и большой медный таз, начищенный до жаркого блеска. Выделанные телячьи кожи лежали перед очагом, заменяя ковер. Возле очага были аккуратно сложены кочерга, щипцы для углей, несколько ухватов и мехи для раздувания огня. В широкое, с частым переплетом окно видно было большое незасеянное поле и белесый туман, поднимавшийся как будто над рекой.
— Скажи, как заварилась тогда вся эта канзасская каша? — спросил Иосия. — Я ведь толком никогда ни от кого не слыхал.
Гоу не торопясь раскурил черную трубку.
— Как заварилась? — повторил он. — А слыхал ты когда-нибудь про Миссурийское соглашение?
Иосия отрицательно покачал головой.
Нет, где же мне слышать, — отвечал он. — А что это такое?
— Взяли наши плантаторы и фабриканты карту Северной Америки и провели через всю карту линию, — начал Гоу. — Одну сторону отдали Югу, другую — Северу. В одной половине, у южан, рабство, как ты знаешь, процветало. А в северной половине оно запрещалось. Граница проходила возле реки Миссури, потому и назвали всё это дело «Миссурийским соглашением».
И Гоу подробно рассказал негру о том, что было после этого соглашения.
Сначала все шло гладко: штаты жили между собой мирно, никто не лез в дела соседа. Однако такой раздел вскоре стал похож на дележку лисы с медведем. Север обогнал южан: у Севера были большие города, туда наехало множество народу; города стали богатеть, возникли новые штаты. Северу не к чему было держать невольников: плантаций там не было, зато были большие фабрики, и на эти фабрики северянам хотелось перетянуть к себе негров, потому что черным рабочим можно было меньше платить.
Южанам это вовсе не нравилось, они мечтали сделать весь Север рабовладельческим, чтобы увеличить свое влияние.
Сначала отменили Миссурийское соглашение и линию уничтожили. А потом южане подстроили так, что был издан новый закон. В этом законе говорилось, что каждый штат должен сам решать, быть ему свободным или рабовладельческим, а южане давно уже про себя решили, что они безусловно сумеют силой ввести в каждом штате рабство.
— Тут и началась война? — спросил негр, не сводя глаз с рассказчика.
— Да. — Гоу затянулся и пустил густое облако дыма. — Ох, какая же пошла карусель!
Первый штат, который должен был выбирать свой парламент и, значит, решать, будет ли он свободным или рабовладельческим, был Канзас. На выборы с Юга приехали плантаторы, с головы до ног увешанные оружием. Северяне тоже не дремали. На Севере тогда появилось много защитников негров, которые добивались свободы для черных рабов. Они называли себя аболиционистами. Прослышав, что в Канзасе идут выборы, аболиционисты тоже явились туда.
Тамошний шериф попробовал возражать, но ему показали револьвер, и после того все пошло совсем гладко, если не считать убитых и раненых.
Иосия засмеялся. Гоу с довольным видом поглядел на своего слушателя.
— Пальба началась сразу, — продолжал он. — Молодые люди из Южной Каролины шатались по всем дорогам и спрашивали прохожих: «За рабство или против?» Если человек был против, они сразу приканчивали его… Хороший штат Канзас, честное слово! До сих пор вспоминаю, какой там скот, какие луга, а сколько рыбы в Голубой реке, ты и представить себе не можешь! Ну, да и повоевали мы там тоже не плохо! Оставили по себе память, нечего и говорить!
— А капитан что? — спросил Иосия.
— Браун носился по всему Канзасу, как ураган, — отвечал Гоу. — Здесь подожжет богатую плантацию, там освободит сотню негров. Все цветные сразу признали его своим вождем.
Он замолчал вспоминая. Он припомнил свою маленькую ферму в Огайо и равнину, где они вместе с Джоном Брауном некогда стерегли овец.
Тогда Джон Браун был тоже мелким фермером, бедняком и горячим парнем. Гоу еще помнил его родителей — религиозных и строгих пуритан [4]. Джона учили читать по библии, ему с малых лет Внушали, что без бога нельзя начинать ни одного дела. Родители хотели сделать из него священника, но, едва достигнув шестнадцати лет, Джон Браун взбунтовался и объявил, что он хочет работать, а не читать проповеди и что никогда в жизни он не станет попом.
Когда-то, еще в детстве, Браун увидел, как свирепый плантатор избил чуть не до полусмерти маленького негритенка, и с тех пор поклялся, что всю свою жизнь будет бороться за освобождение негров. И он выполнил свою клятву. Во всех восстаниях и войнах, где защищались интересы негров, участвовал Джон Браун. Он бросал свою ферму, брал с собой всех своих сыновей и шел сражаться за черных. В канзасскую войну имя Джона Брауна прогремело по всей стране.
В сражении под Осоатоми он с тридцатью бойцами разбил банду рабовладельцев в триста человек. Гоу вспомнил, как майор Пейт — южанин, взятый в плен, — сказал тогда, что Джон Браун — замечательный полководец. Именно в те дни капитана прозвали Брауном Осоатомским.
— Эх, хорошее это было времечко! — Гоу рассеянно поглядел на потухший очаг и поежился: — Брр… холодновато! Давай раздуем огонь. Понять не могу, куда провалилась Джен и другие!
— Они с матушкой Браун пошли к соседям, — отозвался Иосия. — Понесли яйца, чтоб подложить под наседку. — И негр засмеялся.
Это хорошо, — заметил Гоу, — надо же сделать вид, что мы настоящие фермеры. На нас и то глядят подозрительно.
Негр разгреб в очаге золу. Там еще тлело несколько угольков, и он, взяв мехи, принялся раздувать огонь.
— Я говорил капитану: нужно засеять поле, — сказал Гоу. — Встретил я тут как-то мельника с Большой Запруды, он меня и спрашивает: «Вы пахать собираетесь?» А я стою, как дурак, не знаю, что отвечать…
В очаге наконец вспыхнул огонь. Иосия бросил туда круглый сухой чурбан, и дрожащее пламя осветило стены кухни и заиграло на медном тазу. За окном стало как будто еще темнее.
Хлопнула дверь. Вошел молодой худощавый негр в широкополой шляпе и синей выгоревшей рубахе. Его желтые кожаные брюки были вправлены в охотничьи сапоги. Увидев сидящих у огня, он приветливо улыбнулся и помахал рукой. При этом осветилось все его лицо с выступающими скулами и глубоко ввалившимися глазами.
— А, это ты, Наполеон? С чего это ты вздумал натянуть сапоги? Разве идет дождь? — спросил Гоу.
Поделиться книгой: