— Что такое?

Таро вытряхнул на ладонь патроны. Быстро и умело зарядил пистолет. Снова встал у окна.

— Это за нами, ребята, — сказал он. Я осторожно выглянул в окно.

Теперь видел и я. В кустах кто-то был. Кусты перед домом шевельнулись.

— Там, с другой стороны, есть выход, — прошептал Таро, — но они, наверное, окружили дом.

— Попробуем выйти… или запремся здесь.

Таро колебался. Арни молча смотрел на нас, похрипывая.

— Давайте попробуем, — сказал он наконец. Мы молча двинулись к выходу.

На этаже не было никого. Мы стали спускаться по лестнице. Таро шел первым. И первым замер от резкого окрика.

— Стой! Руки вверх!

Я разглядел впереди темную униформу и маячившие на уровне колена острые собачьи уши. Если бы не Таро, нас тут же и схватили бы, но Таро родился военным. Он мгновенно бросился вперед, поднимая пистолет. Выстрел гулко раскатился по коридору, я увидел мелькнувшую белозубую собачью пасть, потом кровь, Таро схватился с кем-то, я рванул Арни за руку, мы оказались рядом с Таро. Задержавший нас Треугольный уже упал, рядом лежала собака, я заметил тонкую струйку крови, стекавшую из пасти.

— Быстро! — скомандовал Таро. Мы побежали к выходу. Темная фигура перекрыла свет, что-то кричала, я увидел Таро — он вновь поднимал пистолет, страшно оскалив зубы. Снова выстрел, и охранник у входа упал… убит! Я сжал зубы и бросился вслед за Таро, мы выскочили на улицу. Невдалеке маячили лошадиные силуэты. И какие-то люди. Бежали со всех сторон, кричали что-то. Слышались сухие хлопки выстрелов.

— Кони! Кони! — крикнул Таро. Он шел пятясь, крепко сжимая в руках пистолет. Он убил, и собирался убивать снова. Ужас колотил меня. Мне показалось, что Таро споткнулся, он упал как-то неловко, я бросился к нему, поддержать, взять пистолет, если нужно, но Таро не выпрямился, как я ожидал этого, он упал на спину, странно подвернув под себя ногу, прижав руку к груди. И на смуглой коже — кровь, быстро вытекает, куртка намокает вокруг… О Цхарн, он ранен! Пистолет! Я схватил пистолет, выпавший из руки Таро. Поднял его, целясь в наступавшие на нас темные силуэты — они не двигались, опасаясь выстрелов. Есть ли там вообще патроны еще? На меня плыли страшные, огромные, блестящие глаза Арни.

— Пойдем, Ланc! Пойдем… Ланc, пойдем! Ланc!

— Смотри, смотри! — он как-то бессмысленно тыкал вниз. Я вдруг увидел совершенно белое лицо Таро, белое на темной холодной листве, и узкую полоску белков закатившихся глаз под полуоткрытыми веками. Арни нагнулся над раненым.

— Ланc, он… его нет! Его нет, Ланc!

Я вдруг увидел, что Арни сжимает запястье Таро, он, вероятно, искал пульс. И еще я увидел позу Таро, неестественную, расслабленную, и очень, очень много крови. Большая дыра в груди, и из нее кровь прямо-таки хлещет, ручьем стекает вниз… Арни рванул меня за рукав.

— Пойдем! Лошади!

Я бросился за ним, все еще сжимая в руке пистолет. Рядом со мной оказалась лошадь, белая в сумерках, оседланная. Я мгновенно оказался в седле, сжал поводья левой рукой. Арни проскакал на своем коне вперед.

— Пошли, Ланc!

Но Таро! — хотел я сказать. Его же нельзя оставлять здесь! Его нет, зазвенел в ушах голос Арни. Его нет… Я ударил лошадь шенкелями. И тотчас вслед загремели выстрелы.

Теперь мы уже не колебались. Кони шли хорошим галопом по грунтовой дороге. Вскоре мы перестали слышать что-либо сзади… не знаю, как получилось, что преследователи отстали от нас. У них тоже были лошади. Я слабо соображал, я вообще ничего не понимал, что происходило вокруг. Светало, ветки хлестали по лицу, если не успеешь пригнуться, впереди качалась темная худенькая фигурка Арни, подпрыгивал рыжий круп его лошади. Внезапно Арни свернул с дороги. И почти сразу мы перешли на шаг. Арни почти лежал на холке своего коня, и даже отсюда я слышал хрип.

Я направил лошадь вперед, подъехал к нему. Арни повернул ко мне мокрое, почти черное лицо.

— Прости, Ланс… я не могу… быстро… не могу.

— Ничего, — сказал я, — мы потихонечку. Они уже отстали. Это хорошо, что мы лошадей нашли. Тут быстрее и не поедешь, лес…

Я говорил и сам себе удивлялся. Как можно было о чем-то думать, рассуждать? Какое значение сейчас имели все эти мелочи? Ведь Таро…

Как мы могли его оставить? Понятно, что он мертв, но каково ему сейчас там лежать, а может быть, они подобрали его. Даже наверное, подобрали. И он лежит сейчас среди чужих, злобных, ненавидящих его людей. И еще я не верил, что Таро больше нет.

Это было нельзя, невозможно даже представить. Он остался там, его схватили… и мы не могли его вернуть, выручить. Просто не могли, и все, по объективным причинам. Но не могло же быть так, чтобы.его совсем больше не было. Он страдал там без нас, он лежал один, некому было вытереть с него кровь, посидеть просто рядом. Но он БЫЛ, он все-таки был… ведь я живу, я дышу, думаю, ощущаю задом скрипучее седло, так как же может быть, чтобы его не было?

— Ланс, — сказал вдруг Арни. Он говорил задыхаясь, почти шепотом. — Ты поезжай вперед, быстро… потому что я не могу уже быстро ехать. Хотя бы пообещай, если нас найдут, ты ускачешь вперед. Мне ведь все равно… так чтобы хоть ты добрался. Ладно?

— Не говори глупостей, — ответил я машинально. Потом вспомнил, что Таро убил человека и собаку. Это означало, что отныне мы — уже окончательные и бесповоротные преступники и бандиты. Хотя нам и так терять особо нечего. Но вот то, что он убил собаку — хорошо. Нас наверняка нашли по следам. И вряд ли у этих людей, в их общине окажется другая обученная собака, это ведь редкость. Странно, что мы вообще смогли уйти от них. Мы ведь даже не очень старались. Все как бы само собой произошло — лошади подвернулись, понесли быстро, преследователи отстали. Пистолет! В скачке я сунул его за пазуху. Теперь я достал «Рокаду», она была разряжена, а патронов, разумеется, никаких нет. В общем-то, оружие бесполезно… но я снова положил пистолет за пазуху, все-таки, кто знает, вдруг патроны попадутся где-нибудь.

Ерунда это все… чушь — весь этот наш побег. Это в шпионских фильмах встречаются такие лихие парни, которые для пропитания грабят поезда, останавливают и угоняют грузовики, отбирают автоматы у охраны и оставляют за собой кучи трупов. А мы — всего лишь двое… теперь уже двое заблудившихся мальчишек, у которых теперь даже зажигалки нет. И компаса нет, неизвестно, куда бежать. И еды нет, и главное — я даже не могу представить, где ее взять. И Арни болен, да и я тоже… сенсара тоже теперь нет. Вчера мы выкурили по последней, а Арни не курил уже давно, да ему это уже и безразлично.

Даже если мы, предположим, наткнемся на какое-нибудь жилье… я мог бы, наверное, выстрелить час назад, над трупом Таро, сжимая пистолет, только что выпавший из его руки — почти бессознательно выстрелить. Но вот хладнокровно спланировать и осуществить убийство часового, ограбить кого-нибудь… да не смогу я никогда это сделать! Про Арни и говорить нечего. Таро был другим, но и он не смог бы. Он единственный из нас, кто мог голыми руками обезвредить врага, завалил же он того охранника в коридоре. Мы еще более беспомощны, чем он. Но даже и Таро не смог бы стать таким вот профессионалом… смерть впереди, только смерть. Ничего, кроме смерти.

Мне вдруг захотелось сдаться. Прийти, сказать — делайте со мной все, что угодно. Но я вспомнил качалку, и тут же заныло вдоль позвоночника. Это нам обязательно предстоит, а как же? Нет… нет нам дороги в общину. Ладно бы, расстреляли сразу, и все, но ведь еще бить будут. Лучше уж так умереть…

— Слушай, Ланc… а может… нам сдаться? — спросил Арни в промежутках между хрипами. Я покосился на него.

— Тебе не дадут лекарства, — сказал я, — не дадут, Арни, и думать нечего. Это еще хуже.

Арни ничего не ответил. Я понял, что он думает. Точно то же, что и я. Пусть! Пусть не дадут ни лекарства, ни еды. Посадят в самую вшивую, холодную камеру. Пусть даже будут бить.

Но только чтобы не надо было больше двигаться, хоть что-то делать, куда-то идти и думать о чем-то… планировать…

Чтобы не надо было больше ничего за себя решать.

Чтобы больше не было этой ужасной, жестокой и мучительной, в сотни раз более жестокой, чем любой палач, этой невыносимой свободы!

А как, наверное, Арни это тяжело… Он, наверное, мечтает — просто остановиться, сесть куда-нибудь и ДЫШАТЬ. Цхарн с ним, с лекарством — просто ДЫШАТЬ. Заниматься процессом дыхания. И никуда больше не идти и не ехать. Даже побои, даже качалку, все можно пережить, ведь нас все равно оставят в покое, и можно будет просто дышать…

Если уж я мечтаю — просто ничего не делать. Никуда не идти… то что говорить об Арни.

Просто подчиниться кому-нибудь, даже тому, кто желает тебе зла и хочет тебя убить — просто подчиниться. Это ведь так легко!

Мы не привыкли к свободе, Таро, прости. Нас не воспитывали свободными.

Прости, Таро, мы не дойдем до Квирина…

И когда я окончательно понял, что оправдываюсь перед Таро, что-то оборвалось во мне. Что-то полыхнуло внутри ледяным огнем. Я разозлился. И я сказал Арни.

Очень, очень мягко сказал и тихо.

— Слушай, Арни… он умер. Мы должны дойти и жить за него. Иначе он умер зря, понимаешь? Иначе нет никакого смысла.

Копыта мягко касались тропинки, нас почти не было слышно. И птиц не было — холодно уже, только шуршала кое-где падающая последняя листва.

— Да, — сказал Арни наконец, — иначе мы были неправы… а мы теперь должны оказаться правыми. Мы должны… дойти… попасть на Квирин.

Я выяснил, что все же движемся мы правильно. Солнце на какое-то время показалось из-за туч, и мы определили, что идем на юго-запад. То есть туда, где и должна быть Балларега. Если все время придерживаться верного направления, рано или поздно мы до нее дойдем… может быть.

Уже стало смеркаться, когда мы вышли к широкому лугу, где стояли стоги сена.

— По-моему, тут уже можно и остаться, — предположил я. Арни что-то просипел. Мы слезли с лошадей.

Я не знаток, но кажется, их нужно какое-то время подержать привязанными, а потом напоить. Я привязал лошадей, потом устроил Арни в стоге сена. Он согнулся в три погибели и занялся ДЫХАНИЕМ. Я оставил его в таком положении и пошел искать воду. Мне снова повезло — довольно близко от поляны я нашел лесное озерцо. С другой стороны, еще ближе, проходила довольно крупная грунтовая дорога.

Я проведал Арни, взял лошадей и повел их к водопою. Моя спасительница оказалась светло-серой низкорослой кобыленкой, длинная белесая челка падала ей на глаза. Лошадь Арни была более высокой и стройной, темно-рыжей, почти гнедой масти.

Лошади напились. К этому времени уже совершенно стемнело. Я отвел их на луг, расседлал, оставив только уздечки, и привязал к небольшому частоколу возле одного из стогов. Лошади с энтузиазмом принялись щипать сено.

Кажется, наши спасительницы были устроены и даже накормлены. Чего никак нельзя сказать о нас. Я вернулся к Арни.

Он дышал. Это было слышно за несколько шагов. Я вскарабкался в нему, в согретую летним солнцем середину стога.

Можно сказать, нам повезло. У нас ведь теперь ни одеял, ни ножей, ни зажигалки, ничего… совсем ничего. Но сегодня мы, по крайней мере, можем поспать в тепле.

Мы поговорили немного. Арни слова давались с трудом, да и не хотелось ни о чем говорить. Оба мы смертельно устали. И жрать хотелось. И еще больше, чем жрать, хотелось курить. Сенсар. Мне казалось, что сухие травы пахнут сенсаром. Но это не успокаивало, а наоборот, хотелось курить еще больше.

Я закрыл глаза, надо спать, пока есть возможность. Хрип Арни гремел у меня в ушах, словно микрофоном усиленный. Ничего, заснет — ему будет легче. Сколько же суток можно вот так задыхаться? Господи, какое безумие…

Бог есть любовь.

Лицо Таро в сумерках трудно различимо, но я и так знаю каждую его черточку. Смуглое, темноглазое, родное лицо. Глаза блестят. Бог есть любовь. Я верю, что на Квирине есть любовь. Мне отец говорил. Там все совсем иначе.

Я открыл глаза.

Да нет же, это безумие. Я просто сплю. Я проснусь, и услышу глуховатый низкий голос Таро. Он здесь, он пошел проведать лошадей… или поискать чего-нибудь съестного.

Он лежит там на холодной твердой земле, скрючившись, прижав руку к простреленной груди, и кровь хлещет сквозь пальцы. Уже не хлещет, она уже вся выхлестала. В нем больше нет крови. Кровь ушла в землю, впиталась. Весной на этом месте вырастет особенно густая трава.

Таро, тебе, наверное, больно было умирать. И страшно… ты быстро умер, но это нам кажется быстро. Кому, как не нам знать, что время относительно. Когда ты висишь на качалке, секунда растягивается в час. А как идет время, когда ты умираешь? Ты успел понять, что не увидишь Квирин? Я знаю, ты думал в этот момент, что мы-то все же Квирин увидим. Ты умер, чтобы мы могли дойти. Ты держал в руках «Рокаду», пытаясь остановить их… мы смогли уйти. Ты понял, наверное, что правильно умер. А может, ты просто не мог ни о чем думать, это наверное, очень больно, когда сердце разорвано пополам, и из него хлещет кровь.

Это так нелепо, это дико… мы не можем быть вдвоем, нас же трое. Мы как дети, потерявшие маму, мы заблудились в лесу. Еще вчера все было так хорошо. Мы были так счастливы, и Боже мой, не понимали этого. Я понял только на рассвете, когда ты сказал мне, что Бог есть любовь. Я понял, что вот сейчас мы и счастливы, потому что мы втроем, мы все вместе. Я только не знал тогда, что счастье на этом и кончится, что больше никакого счастья уже не будет. Тебя уже не будет.

Хрип Арни как-то изменился. Это уже не хрип, это всхлипывания какие-то… я испугался. Сколько можно вот так задыхаться, может быть — это уже конец? Я потряс Арни за плечо.

— Ты что? Ты дышишь? Арни?

— Я… да… — прошептал он. И я понял, что он дышит. Он просто плачет.

Так же, как тогда, в первый раз, когда мы были маленькими. Когда я спросил «ты чего?», а он ответил: «Хочу к маме».

— Я тоже хочу к Таро, — сказал я. Арни, кажется, понял.

— Мы… дойдем… Ланс… мы должны.

Мы по-прежнему втроем, Таро, подумал я. И мы дойдем, потому что мы должны это сделать для тебя. Теперь — для тебя.

Я проснулся оттого, что Арни ворочался рядом со мной. Белесый свет уже проникал снаружи. Утро?

— Ты чего? — спросил я.

— Отлить, — объяснил Арни. Наконец хрип и возня стихли, Арни удалился. Я снова задремал.

Через некоторое время проснулся, словно от толчка, что-то будто подбросило меня. Уже выбираясь из стога (холод накатил волной, ожег дыхательные пути, ударил в лицо), я понял — шум мотора. Шум отъезжающей машины.

Я забыл о холоде. Нечувствительно меня вынесло на дорогу. Я еще успел увидеть дымок — машина удалялась… Арни…

Я бросился к лошадям. Разумеется, их не было. Ноги мои ослабели.

Арни бы давно уже вернулся… выстрелов я не слышал. Они забрали Арни с собой. Трудно ли его взять, он сейчас слабее пятилетнего. Теперь я видел следы на земле, совершенно четкие отпечатки ботинок… не наших ботинок. Копыта… лошадей увели. Значит, Арни тоже…

Странно, но я успокоился довольно быстро. Я понял, что без Арни ни в какую Балларегу не пойду. Одному мне нечего делать ни на Квирине, ни вообще где-либо еще. Я буду искать Арни, скорее всего, конечно, я его не найду, а попадусь сам, ну и ладно… в любом случае я буду искать Арни.

Первым делом я обошел окрестности. Возможно, это опасно… Если они забрали Арни, могли и меня искать, мог кто-нибудь остаться здесь. Но мне на это было наплевать. Я даже покричал на всякий случай.

Арни, конечно, не было.

Мне оставалось только идти за ним по дороге… Дорога обязательно приведет в какую-нибудь Общину, и там, вероятно, есть шанс найти Арни. Я старался не думать, что буду делать, если встречу развилку.

Я шел не более часа. Развилка мне все же попалась, и недолго думая, я выбрал более широкую и накатанную дорогу. По второй явно машины давно не ходили. И вскоре этот путь привел меня к высокому жестяному забору.

Супермен, подумал я. Агент Беши. Сейчас всех тут замочу, освобожу Арни, захвачу самолет и на нем мотану в Балларегу…

Я стал медленно обходить вокруг забора. Не бывает забора без дырок и слабых мест, это мы еще в детстве усвоили. Пистолет оттягивал мне рубаху. Ремня я не ношу, мой давно уже порвался, а новый не выдали еще.

Может, тут и нет Арни, конечно… найти бы кого-нибудь, спросить.

— Стой! Руки вверх!

Надо же так глупо влипнуть, думал я, поднимая руки. Часовой уже подошел ко мне, остановился опасливо в нескольких шагах, наставив на меня короткое дуло.

— Оружие есть? — спросил он, — на землю!

Оружие-то есть, а патронов все равно нет. Я бросил «Рокаду» наземь. Теоретически, наверное, можно было бы его треснуть рукояткой… ерунда это все, у него автомат настоящий, и наверняка ему приказано стрелять, если что.

Часовой подошел и обыскал меня. Потом велел повернуться и идти вперед. Временами дуло утыкалось мне между лопаток, и это было неприятно. Мы дошли до ворот, часовой переговорил там с кем-то. Через минуту прибежала пара охранников в серой привычной форме с треугольниками, с наручниками у пояса. Один из них туго защелкнул наручники на моих запястьях. В таком виде меня повели в здешнюю тюрьму.

Мы шли через территорию всей общины. Община здесь была взрослая, не юношеская. Нам попалась молодая мамаша с грудным младенцем на перевязи, какой-то дед возился с мотоcкаром и даже не посмотрел на нас. Остальные, видимо, были на работе. Я заметил, что здания здесь, как обычно, стандартные, пятиэтажные, недавно выкрашены в блекло-красный цвет, краска выглядела еще новенькой.

Мы подошли к зоне, обнесенной колючей проволокой, за которой виднелись несколько точно таких же стандартных зданий. Охранники предъявили что-то у входа, меня провели вовнутрь. Действительно, нормальные общинные здания, тоже свежевыкрашенные, только разве с той разницей, что на балконах и окнах — никаких занавесок или горшков с цветами, окна во многих местах забраны решетками.