— Как только лес найти? — спросил я, чувствуя, как ноги отнимаются и холодеют.

— Пошли, — бросил Таро и неторопливо зашагал по улице. — Главное, не стоять на месте.

— Я чувствую, сейчас эта курица пойдет докладывать, — нервно прошептал Арни.

— Если так, нам все равно не уйти, — заметил Таро рассудительно. — Лучше уж потихонечку. Меньше будем внимания привлекать.

— Но обратите внимание, какая оперативность, — сказал я, — сутки только прошли, а везде уже плакаты, фотографии.

— А что, долго ли, — буркнул Арни. — Факсы у всех есть…

По-видимому, женщина все-таки не донесла, не была уверена, что это именно мы. И нам повезло — еще через час блужданий по городу мы вышли к лесу. Уже темнело. Мы торопились уйти как можно дальше от города, чтобы остановиться на ночлег в относительно безопасном месте.

В овраге, в ручье я промочил ботинки. Сейчас в них хлюпала уже теплая вода. Но все равно — ужасно хотелось их высушить. И жрать хотелось до невозможности. А сухарей не так уж и много. И устали мы смертельно. Самое худшее — фонарик не зарядился за день и теперь не работал.

Шли молча, в полном отупении, быстро, лихорадочно озираясь по сторонам. Мне уже не раз приходила в голову мысль — надо остановиться, отдохнуть… подумать. Где угодно… Но высказать эту мысль я так и не успел.

Мы уперлись в бесконечный забор, сверху схваченный двумя рядами колючки.

— База какая-нибудь, — высказался Арни. — Или там военная часть.

За оградой было тихо. Но это ничего не значит. Забор тянулся вдаль, перегораживая лес. Надо было уйти от него, и как можно дальше. Мы нашли тропку, идущую перпендикулярно к забору, и двинулись по ней. Вскоре Таро остановился.

В наступивших сумерках мы едва смогли разглядеть небольшую, прикрытую ветками яму.

— Давайте здесь остановимся, — сказал Таро. — В темноте все равно ничего другого не найдем.

— Слишком близко, — неуверенно сказал Арни. — Вдруг найдут…

— Я думаю, у нас нет другого выхода, — возразил я. Мы подошли к яме. На дне ее было сухо, к счастью. Рядом стоял оголенный сухой мертвый кустарник. Мы принялись ломать ветки. Складывали в охапки на краю ямы, потом я спустился вниз, ребята подавали мне хворост, я укладывал его, как мог. Гнездо получилось, конечно, так себе, не птичье. Но все же не на земле ночевать.

Ни о каком костре речи, разумеется, не было. Мы съели по сухарю и улеглись на ветки, плотно прижавшись друг к другу и завернувшись в одеяла. Арни, как самого слабого, положили в середину.

Спал я очень крепко. Но едва вокруг посветлело, проснулся с ощущением полного окоченения. Казалось, я превратился в ледышку, в снежную бабу. Рядом раздавался страшный ритмичный хрип. Сначала со сна я подумал, что это насос в первом цехе работает, а потом сообразил, что у Арни приступ. Удивительно еще, что не вчера начался. Я повернулся. Арни сидел, согнувшись и всецело отдался процессу дыхания. Таро тихо дрых в ветках.

— Чего ты? — спросил я сипло. — Опять плохо?

— Ага, — виновато сказал Арни между хрипами.

Как-то мы совсем забыли… у Арни давно не было приступов. Да и в Общине это не так страшно. Арни шел в медчасть, там ему в вену вводили несколько кубиков лаллина (на сгибах локтей у него незаживающие точечки, как у наркомана). Это хорошо помогало. В крайнем случае, требовалось несколько инъекций. Но сейчас нам лаллин не достать ни за какие сокровища… Как же мы дальше пойдем?

Арни, словно прочитав мои мысли, сказал:

— Ты не беспокойся, Ланc. Я пойду. Только не быстро.

Я попробовал встать — закоченевшие за ночь, мокрые со вчерашнего дня ноги не держали. Я сел на хворост и заплакал бы, если бы не стыдно было перед Арни. Я стянул закоченевшими руками ботинки и стал осторожно растирать ступни в оледеневших носках. Нос не дышал совершенно, и с этой ночи у меня начался страшный, не прекращающийся кашель. Впрочем, Арни было куда хуже.И только Таро, как всегда, самый крепкий, не заболел.

Арни действительно смог идти. Не быстро. Но как-то шел, днем ему было все же лучше, чем ночью. Во-первых, днем теплее. Правда, он все время засыпал на ходу — ночь провел сидя. Мы шли куда-то на северо-запад, примерно придерживаясь направления на Балларегу. Леса в этих местах нехоженные… Все равно, что через пустыню идти. Может, наткнешься на оазис, может — нет.

Вторую ночь мы провели снова в лесу, на этот раз развели костер и мы с Таро сделали что-то вроде шалаша. Правда, Арни все равно просидел всю ночь у костра, развлекая нас громким хрипом. Первую половину ночи с ним оставался я, вторую — Таро (он проснулся сам и погнал меня спать).

Потом снова был день, и было сыро, и холодно, и моросил дождь. Наши одеяла промокли, мешки весили, наверное, целую тонну. Содержимое мешка Арни мы разделили пополам. Ему вполне достаточно и простой ходьбы. Правда, Арни совсем не жаловался. Он шел тихонько, не разговаривая, глядя в землю, всецело поглощенный тем, чтобы как-то дышать.

Вот ведь здоровый человек не замечает, как дышит… Мы думаем, что это само собой разумеется. А это огромная радость, и за это мы должны быть благодарны жизни — что можем просто свободно, спокойно дышать… а не так вот хрипеть. Тьфу ты, черт! Подумал о дыхании и сразу закашлялся. Даже остановиться пришлось.

— Ребята… — сказал Таро вдруг. Мы обернулись к нему.

— Вы не видите? Нет? Значит, у меня глюки…

— Погоди, — я всмотрелся вперед. Там, между деревьями, что-то чернело.

— Это что?

— Это дом, — сказал Таро. Мы не сговариваясь, зашагали вперед. К дому. В тот момент мы даже не думали о том, что нам надо держаться подальше от людей. ПОДАЛЬШЕ! Наши номера внесены повсюду, во все черные списки, нас любой сейчас может сдать.

Мы бы, наверное, дошли до дома и тут же свернули бы в лес. Но в тот момент состояние наше было таким, что хотелось просто увидеть Дом. Человеческое жилье. Убедиться, что в мире мы не одни, что на нашей планете есть не только вот этот тянущийся без конца и края холодный убийственный лес, но и люди… жилье… тепло… еда…

Но дом не обманул нас.

Он был двухэтажный, черный, деревянный, кое-где окна выбиты и зияли пустыми глазницами. Дверь внизу тоже открыта. Тропинка к ней протоптана, но вид — ну совершенно безжизненный. И тишина. Только хрип Арни слышен.

— Идемте, парни, — сказал Таро. — Там нет никого.

Было еще рановато, но глупо терять такую возможность ночлега.

Арни сел, согнувшись, на ступеньку лестницы. Знаете, как это здорово — когда есть возможность просто присесть на что-нибудь ровное, человеческими руками сделанное. Мы с Таро отправились обследовать первый этаж.

Нет… здесь давно уже не жил никто. Пусто было в комнатах — ни мебели, ни каких-либо предметов. И стекла в каждой комнате — хоть одного да не хватает. Нас обрадовало, что в доме была печка.

Поднялись на второй этаж. Здесь нам удалось найти комнату с целыми стеклами. И жестяная печурка была в углу.

— Пошли за дровами, пока светло, — распорядился Таро. Мы оставили Арни караулить и ушли в лес. Без топора — много ли наломаешь? Все же мы носили хворост довольно долго, собрали приличную кучу. Нашли несколько довольно толстых ветвей, которые нам удалось поломать.

В самом доме тоже кое-что обнаружилось. Два стула, один из них — колченогий. Железный прут — Таро прихватил и его — все же какое-то оружие. На всякий случай. Стулом мы забаррикадировали дверь, просунув ножку в дверную ручку. И еще — железки, осколки стекол, обломки кирпичей… Ворох старых газет. Таро предложил их пустить на растопку, однако я возразил — их можно как постель использовать. Одеяла-то у нас мокрые… и вряд ли высохнут к ночи.

Таро наклонился к печке, перекладывая дрова. И вдруг вскрикнул. Я бросился к нему.

Таро тащил что-то из-под ножек… рванул изо всех сил. В руке у него была самая настоящая, явно в рабочем состоянии «Рокада». Отличный пистолет, мы все его на сборах опробовали.

— И патроны тут, посмотри. — Таро вытащил из-под печурки тщательно запаянный мешочек. Потом нагнулся, тщательно осмотрев все пространство внизу.

— Больше ничего нет, — сказал он с оттенком сожаления.

— Ну и дела, — пробормотал я. Оружие — это все-таки что-то… не знаю, смог ли бы я выстрелить в человека. Не пробовал еще ни разу. На войне, конечно, смог бы, куда денешься-то… А вот так, просто защищая свою жизнь, не знаю. Мне не хотелось стрелять. Просто приятно было знать, что у нас вот есть «Рокада». Таро сунул оружие себе за пояс, патроны — в карман.

Арни сидел на стуле и дышал. На него было жалко смотреть — глаза ввалились, между губами и носом — ярко выраженный синий треугольник. Губы тоже синие. Мы с Таро занялись растопкой. Вскоре в квадратном отверстии весело затрещал огонь. Одно из одеял мы развесили на свободном стуле перед печкой. Другие разложили на полу.

— Может, ты в уголке поспишь как-нибудь? — предложил я, подойдя к Арни.

— Не знаю… я не смогу, наверное. Мне тут, на стуле лучше.

Мы придвинули стул к стене, в угол, так, чтобы Арни мог на стену опираться. Одно из одеял было относительно сухим, мы завернули в него Арни, аккуратно, чтобы он все же не у голой стены сидел. Потом Таро разделил наши последние сухари.

— Быстро кончились, — сказал он мрачно. — Надо было экономнее.

— Ничего… — сказал Арни между хрипами, — завтра… найдем… что-нибудь… обязательно…

Похоже, он был настроен оптимистичнее всех. Неизвестно, сколько нам еще придется блуждать по лесам… летом — еще были бы грибы, ягоды… Сейчас — и думать не о чем. У нас нет шансов, кольнуло меня. Это хорошо так думать, когда планируешь, сидя после ужина в комнате — есть шансы, нет шансов… А когда понимаешь, что «нет шансов» — это вполне реальная смерть от голода… что вот этот холодный, мокрый кошмар будет еще кошмарнее, еще хуже, до тех пор, пока не станет совсем уж непереносимым, и тогда ткнешься носом в мокрые ледяные листья… Я поспешно отогнал эти мысли.

— Ничего, — сказал Таро. Мне показалось, что он думал о том же. Это Арни мог не думать о голодной смерти — у него были заботы поважнее. Выдохнул один раз — вот и хорошо. Вот уже можно опять быть оптимистом. До следующего выдоха. Я вдруг понял, что Арни может умереть. Задохнуться. Задохнуться — страшно. Я всегда боялся повешения. Как-то в детстве смотрел повешение по телевизору — какого-то шпиона казнили… и как-то я ярко представил — как это, когда не хватает воздуха…

— Зато мы на Квирин попадем, — сказал Таро поспешно. — Может быть, и глупо, но мы доберемся до Баллареги и попадем на Квирин. А там — здорово… Там, Арни, тебя сразу вылечат. За пять мниут. Будешь опять как человек.

Собственно, что он об этом знает? — подумал я. В детстве с отцом говорил — так это когда было… что он помнит? Наверное, это все-таки безумие. Наверное. Было бы мне лучше сейчас в тюрьме? Ведь я наверняка был бы сейчас уже в тюрьме. Не знаю… но хоть бы ребята так не мучились со мной.

Я уснул почти сразу. Арни кемарил кое-как, сидя, мы подперли его с двух сторон для тепла и под мерный страшный хрип погрузились в сон.

Темная грузная фигура стояла у окна, заслоняя предрассветные сумерки. Таро. Холодно. Очень холодно. Я скосил глаза и увидел, что Арни спит. Дыхание его стало потише и ровнее. Странно, но он был единственным из нас, кто мог спать. Вероятно, промучился всю ночь, и вот только теперь… и дыхание, слава Богу, стало лучше. Это самое главное. Я подавил кашлевой рефлекс, чтобы не разбудить Арни. Лучше бы не вставать, но сильно мерз бок, и ноги затекли. Я осторожно поднялся, закутал Арни и подошел к окну. К Таро.

— Что делать будем? — спросил он, полуобернувшись ко мне. Я не отвечал.

Оставаться здесь — немного теплее, крыша над головой. Но ведь еда кончилась, а в лесу сейчас ничего не найдешь. Идти снова в лес… Так неизвестно, как далеко он тянется. Но так все же есть надежда какая-то. А сидеть здесь…

— Надо идти, — сказал Таро.

— Пусть поспит, — я скосил глаза на Арни. Таро кивнул.

— Конечно, проснется, и пойдем.

— Кажется, ему получше…

Я наконец раскашлялся, зажав рот кулаком. Таро сочувственно смотрел на меня.

— И как ты никогда не болеешь? — прохрипел я. Мой друг пожал плечами.

— Родители в детстве меня закаляли… мы даже зимой в реке купались. Бегали босиком. Отец хотел, чтобы я стал сильным.

— Ты и стал… — я окинул его взглядом. — А приемам этим… ну драться — тоже отец научил?

— Да. Это рэстан, так на Квирине называется.

Мы помолчали.

— Ты думаешь, нас возьмут на Квирин? — выразил я наконец давно терзавшую меня мысль. Таро кивнул.

— Отец сказал, да. Обязательно. Что бы ни случилось, я должен прийти по этому адресу и меня возьмут. И вас тоже, я уверен.

— Почему ты так думаешь? — я внимательно смотрел на него.

— Без вас я все равно… никуда. — Таро дернул плечом, — знаешь что, Ланс? Мой отец… он совсем другой был. И мама. Понимаешь, я маленький-то думал, это нормально. Ну, это мои родители, я их люблю, они для меня самые лучшие. А потом я думал об этом и понял, что они действительно были другие. Тут ведь у нас вообще про любовь неприлично говорить. А это очень хорошо, Ланс. Это когда ты со своими родителями — как единое целое. Вот как организм, понимаешь, если тебе руку порезали, то больно всему телу. Вот так у нас было…

И у нас троих ведь так же, подумал я, но ничего не сказал. Таро продолжал.

— Дети еще ничего, вот мы с вами же подружились. Дети бывают ничего, но очень быстро становятся такими, как все. А взрослые тут, Ланс, они вообще не знают даже, что любовь есть. Это только считается, что люди женятся, семью заводят. По-настоящему тут любви нет и быть не может. Ну может быть, у кого-нибудь, редко. На самом деле все заняты другим. И ладно бы еще в Цхарна верили, а то только ведь делают вид, что верят, а на самом деле все заняты тем, как бы в жизни получше устроиться, побольше пожрать, одеться, благ получить всяких.

Я подумал, что Таро прав. И в Цхарна-то у нас по-настоящему никто не верит. Только принято делать вид, что веришь, но всерьез, глубоко… ну, может, кто-нибудь это и воспринимает глубоко, но очень редко. Вот Пати — она идейная… но если подумать, и она верит не в Цхарна, а в Общину.

— А там, на Квирине, все по-другому… я так думаю, — добавил Таро. — Я давно уже думал об этом. Надо было, конечно, раньше уйти, Ланс. Летом, можно было как-нибудь схитрить, подделать какие-нибудь пропуска. Но я сам уже в такого превратился, как все… мечтал, чтобы Магистерий дали, с девчонками связывался. А они тоже такие… какая там любовь! — горько закончил он.

— А на Квирине, ты думаешь… — осторожно спросил я. Глаза Таро блестели в сумерках.

— Да! Там любовь. Там люди живут любовью, я это знаю. Там все по-настоящему!

— А Цхарн? — спросил я. Таро вдруг прислушался, замер.

— Ты что?

— Тихо! Окно! — Таро внимательно вглядывался в сумерки.

— Нет, ничего вроде… показалось. Цхарн… ты сам-то в него веришь?

— Ну…да, верю вообще-то.

— На Квирине нет Цхарна. Там Бог, — сказал Таро.

— Как в Беши, что ли?

— Не знаю. Может быть. Но папа мне говорил, что Бог есть. Чтобы я верил и помнил. И еще знаешь что? Что Бог есть любовь. Это так написано в Божественной ихней книге. Бог есть любовь. Поэтому я и думаю, что на Квирине… — Таро снова замолчал.

Какой-то важной была эта минута. Торжественной. Я чувствовал, как это важно — то, что он сказал сейчас. Мне хотелось ответить, что если Бог есть любовь, то в Беши Бог, наверное, какой-то другой… какая там любовь, у них, говорят, еще хуже, чем у нас, все. Но я не отвечал… Таро говорил сейчас то, во что верил… по-настоящему верил. Вот во что он верил, оказывается.

Бог есть любовь. Бог — это вот мы трое. Это самое лучшее, что было в нашей жизни, что вообще может быть. И это так здорово! Здорово потому, что Бог с нами, а не с Зай-заем и не с Пати с ее дурацкой верой в Общину. Потому что значит, мы правы. И мы жили правильно. И даже если умереть придется, мы правильно умрем.

Я хотел сказать Таро, что уже и неважно, попадем ли мы на Квирин, и будет ли на Квирине так хорошо, как он думает. Нам уже сейчас хорошо, очень хорошо, просто здорово, в этом темном холодном доме, без еды и почти без надежды, в предрассветных сумерках. Мы ведь вместе, и мы правы, и мы все трое — одно целое, и с нами Бог, Который есть любовь.

Но я не успел сказать ничего. Таро прошептал:

— Черт! Не показалось все-таки! Буди быстро Арни!

Я бросился к Арни и растолкал его. Таро стоял у стены рядом с окном и осторожно выглядывал. Глаза у него хорошие. Я еще ничего не видел. Арни, продирая глаза, подошел к нам.