Саймон поймал якорную цепь и, делая героические усилия, ловко удерживал «Метеор» от столкновения с яхтой, могущего привлечь внимание экипажа. Луна освещала корму яхты, а ее нос был погружен во мрак. Предстоящая работа начинала казаться Саймону не слишком утомительной.

– Я иду на корабль, – сказал он. – Ты остаешься здесь. Когда я сброшу тебе веревку, передашь труп.

* * *

В порядке эксперимента Саймон поиграл мышцами, ощупал манжету левого рукава, дабы убедиться, что финка с рукояткой из слоновой кости, не раз помогавшая ему в опасных ситуациях, находится на месте – в футлярчике на запястье. Над его головой круто вверх, к носу «Марч хэер» шла якорная цепь. Легко подпрыгнув, он ухватился за цепь и завис на ней над журчащим потоком, в то время как катер плавал под ним, насколько ему позволяла длина фалиня. Затем он с проворством обезьяны стал карабкаться по цепи наверх.

Он добрался до клюза и, качнувшись, уперся в него ногами. Осторожно маневрируя, ухватился пальцами одной руки за край дощатой обшивки палубы у самого носа яхты. Быстрым поворотом корпуса послал вверх вторую руку и ухватился ею за обшивку. Тотчас же, соблюдая осторожность, чтобы не выдать себя, подтянулся на руках.

Держа голову на уровне рук, он разглядел матроса в белых парусиновых брюках, облокотившегося на поручни на противоположной стороне носовой части судна. Саймон вновь опустился вниз и с безграничным упорством начал свой путь в направлении кормы, перебирая руками и удерживаясь лишь благодаря цепкости своих пальцев.

Когда он достиг уже почти середины яхты, он вновь подтянулся. В этом месте палубная надстройка предохраняла его от опасности быть застигнутым врасплох на тот случай, если человек в белом вдруг повернулся бы, а под этим углом зрения, кроме него, не было больше никого, кто мог бы его обнаружить. Через несколько секунд он уже ступил на палубу и притаился в тени.

С кормы доносились приглушенные голоса и позвякивание кусочков льда в стаканах, перемежавшиеся с негромкой музыкой радиоприемника. Стоя неподвижно у стены салона, Саймон какое-то время с завистью прислушивался к этим звукам и обнаружил, что горло у него пересохло от соленого воздуха и неразбавленного виски. Мелодичное позвякивание крошечных айсбергов в прохладительных напитках доводило его до исступления, но он понимал, что с этими удовольствиями нужно повременить. Крадучись как кошка, он направился обратно к носу яхты.

Матрос пребывал на том же месте – у поручней – в той же позе, когда Саймон подкрался к нему, бесшумно ступая резиновыми подошвами. Святой точно рассчитал его позицию и хлопнул его по плечу.

Человек обернулся, испуганно заморгав глазами. Челюсть у него отвисла, когда в отблесках света, падающего на палубу, он разглядел черные кудри, четкое очертание скул и подбородка, пару насмешливых голубых глаз и упрямый рот – законченный портрет современного молодого капера[6], знавшего эти берега, как испанский Мэйн. Особого воображения не требовалось, чтобы понять, что незнакомец – отнюдь ему не союзник, однако реакция его была уж слишком замедленной. Он не успел сделать даже попытки к самозащите, как тяжелый удар со скоростью пикирующего истребителя пришелся ему прямо в подбородок – именно туда Саймон и целился.

Через открытый люк в передней части салона Саймон заметил узкий трап, ведущий в освещенный коридор. Он подхватил лишившегося сознания матроса за плечи и потащил вниз.

В коридор выходили четыре двери, на которых были аккуратные, выполненные по трафарету надписи. На одной из дверей надпись гласила: «Пакгауз». Когда Саймон открыл дверь, в нос ему ударил запах краски и дегтя. Потребовалось три минуты, чтобы связать жертву, сунуть в рот кляп, используя его же носовой платок, и затолкать его поглубже внутрь. После чего Саймон обследовал прочие ресурсы этой весьма удобно расположенной кладовой.

Он вернулся на палубу с мотком веревки и крепкой продолговатой деревяшкой с прорезями по обеим сторонам, известной мореплавателям как «боцманский стул». Он прошел вдоль поручней до того места, под которым располагался «Метеор», оснастил стул и перебросил его через борт.

В средней части палубы появился одетый в полную форму стюард и проследовал в сторону кормы. Саймон застыл у поручней, подобно статуе, и стал наблюдать за ним. Сейчас стюард даже не обернулся, но на обратном пути он обязательно увидит Саймона, находящегося в носовой части яхты.

Хоппи дважды дернул веревку, давая понять, что груз готов к подъему.

Признаков возвращения стюарда пока еще не было.

– Будь что будет, – сказал Святой, как бы обращаясь к своему ангелу-хранителю, – должны же мы когда-нибудь рисковать.

Он снова ухватился за веревку и начал ее тянуть. Поначалу груз на весу закрутился, но затем, поднятый выше, глухо ударился о борт яхты. Святой напряг все свои силы, чтобы как можно скорее втащить груз, молясь о том, чтобы никто из команды не услышал производимого им шума. Казалось, прошла вечность, прежде чем он увидел над палубой голову трупа.

И тут Святой уловил звук шагов возвращающегося назад стюарда.

Крепко удерживая в руках веревку, Саймон сделал шаг назад и спрятался за выступом. Двумя петлями он привязал груз к пиллерсу.

Шаги стюарда на палубе вскоре стихли. Святой затаил дыхание. Если стюард подаст сигнал тревоги с того места, где стоит, тогда можно еще успеть прыгнуть за борт и надеяться на лучшее... Однако стюард, как видно, обладал железными нервами. Его шаги стали вновь слышны, когда он направился в сторону Саймона, чтобы самому разобраться, в чем тут дело.

Надо сказать, это было неудачным, ошибочным решением.

Он прошел мимо угла салона в поле зрения Саймона и, застыл на месте, глядя на безжизненную голову парня, покачивающуюся над поручнями. А Саймон подошел к нему сзади, как призрак, и изгибом руки взял его шею в захват, в котором ничего призрачного не было, – это была мертвая хватка, подобная стальному тросу...

Стюард постепенно обмяк, унося свое недоумение в мир грез, а Саймон подобрал его и транспортировал по тому же маршруту, что и матроса. Точно таким же образом он с ним и обошелся: связал, засунул кляп в рот и спрятал в пакгауз рядом со все еще не пришедшим в себя товарищем по команде. Но предварительно Саймон снял со стюарда белый пиджак. Гуманистические инстинкты подсказывали Саймону, что с увеличением численности популяции кладовой ее атмосфера станет значительно теплее, а кроме того, этот предмет одежды подсказал ему новую мысль.

Рукава были немного коротковаты, но во всем остальном пиджак подошел ему вполне, решил он, поиграв плечами, когда возвращался на палубу.

Он пережил минуту смятения, когда подошел к покачивающемуся труду и вдруг увидел окорокоподобную руку, пытающуюся нащупать поверхность палубы. Чуть позже он понял, чья это была рука. Он схватил ее и помог вспотевшему от усилий мистеру Униатцу перелезть через поручни.

– Мне следовало бы сбросить тебя обратно в океан, – сказал он строго. – Кажется, я говорил, чтобы ты ждал в лодке.

– Покойник перестал подниматься вверх, – объяснил Хоппи, – поэтому я подумал, что они могут им завладеть. В любом случае больше ничего не осталось выпить. Я прикончил вторую бутылку, пока ждал. – Только сейчас он заметил форменный жакет, застегнутый на все пуговицы и плотно облегающий торс Святого, и уставился на него, начиная, кажется, соображать, что к чему. – Понимаю, босс, – сказал он. – Мы должны сделать налет на бар, чтобы взять еще немного.

На фоне океана он сиял, как восторженный поклонник у врат рая. Саймону Темплеру издавна были известны смутные представления мистера Униатца об идеале загробной жизни – нечто вроде вечного плавания в безграничном море небесного алкоголя; но в данном случае состояние собственного неба привело Саймона в отчаяние и подавило все проявления подобных грез.

– Я выслушал множество далеко не лучших твоих мыслей, Хоппи, – признался он, – но прежде всего давай-ка мы лучше втащим этого покойника – закончим дело, пока кто-нибудь еще не появился.

Беглое обследование сооружений вдоль правого борта показало, что дверь, из которой появился стюард, вела в коридор, деливший судно на носовую и кормовую части, а из этого коридора можно было выйти в салон для отдыха, расположенный в носовой части, и в обеденный салон – в кормовой части, а также спуститься вниз по широкой лестнице к каютам хозяина и его гостей. Саймон постоял у верхней части лестницы и прислушался. Снизу не доносилось ни звука. Тем временем появился Хоппи Униатц с трупом на исполинском плече.

Саймон сделал ему знак рукой.

– Мы его возьмем с собой вниз, – тихо сказал он. – Держись от меня на почтительном расстоянии, чтобы быть вне опасности, если что-то взлетит на воздух.

Он тихо прошел по ступенькам вниз и осмотрел широкий коридор, в котором очутился. Здесь ничего тревожного он не ощутил. У Рэндолфа Марча не было причин подозревать, что его яхта находится в руках непрошеных гостей. Звуки, услышанные Саймоном еще на палубе, подсказали ему, что мистер Марч, вероятно, всецело поглощен приятным свиданием и оно отвлекает его внимание от всяких подобных мыслей. И весь не ушедший на берег экипаж, наверное, спит, за исключением караульного, уже устраненного, и стюарда, который был оставлен для обслуживания Марча и которого постигла та же участь, но обязанности которого Саймон мог бы в нужный момент принять на себя...

Детали плана прочно завладели его воображением, когда он на цыпочках шел по ковру. Его ботинки на два дюйма утопали в упругом ворсе. Он подошел к двери каюты, на мгновение прислушался и открыл ее. Пучок лучей электрического фонарика, который он достал из набедренного кармана, обнаружил сикоморовую панельную обшивку и шелковое покрывало на двуспальной кровати.

– Годится, Хоппи, – сказал он и отступил в сторону, пропуская мистера Униатца с ношей.

Он закрыл дверь и включил свет.

– Положи его в постель и укрой одеялом, – сказал он. – Бедняга заслужил немного отдыха.

Щетки для волос и другие предметы личной гигиены на туалетном столике указывали на то, что каюта могла сейчас быть во временном пользовании. Саймон осмотрел содержимое двух ящиков и нашел радужный пижамный гарнитур. Он бросил его на кровать, когда Хоппи снимал покрывало.

– Пристрой его хорошенько, – сказал Саймон. – Он – гость администрации... – Уже другая мысль осенила его, и он продолжал говорить больше сам с собой, чем с кем-либо еще: – Может быть, раньше он бывал здесь, и интересно, что он затем...

Пока Хоппи выполнял его поручение, Саймон стоял на страже у двери. Закурив сигарету и навострив одно ухо, он прислушивался, нет ли там, в коридоре, каких-нибудь признаков движения. Но таковых не было. Пока все шло как по маслу. Прекрасное настроение, безудержное чувство радости переполняли его. Он уже ни капли не сомневался, что предстоящий вечер будет одним из лучших в его жизни...

Хоппи Униатц закончил возню с трупом и предстал перед Саймоном с видом человека, добросовестно исполнившего скучную обязанность и теперь имеющего полное право вернуться к более приятным занятиям.

– А теперь, босс, – сказал мистер Униатц, – мы возьмем бар?

Святой спокойно потер руки.

– Хоппи, ты человек прямодушный, тебя привлекает активный образ жизни, – заметил он. – Но временами древняя мудрость говорит твоими устами, похожими на бутон розы. Думаю, мы возьмем бар.

Стюард появился на палубе из центрального коридора. Поднявшись по лестнице, Саймон окинул взглядом обеденный салон и задумался. По всей вероятности, бар должен был находиться здесь. И он не ошибся. Войдя в салон, он обнаружил весьма художественно выполненный из стекла и хрома бар, расположенный позади алькова и занимающий половину салона по ширине верхней палубы; в другой половине, очевидно, размещался камбуз.

– Здесь, – удовлетворенно произнес мистер Униатц. – Какие марки виски у них есть?

– Имей терпение, – строго сказал Святой. – Твой эгоизм обескураживает каждого, кто пытается тебя воспитывать. Давай сначала все-таки думать о других, а потом уж о себе, как учат нас хорошие книги. Мы вынуждены были убрать стюарда. Но мистер Марч, по всей видимости, потерял покой в ожидании новой порции выпивки. Следовательно, наш долг – заменить выведенного из строя фактотума[7] и позаботиться о том, чтобы мистер Марч смог получить свое полоскание.

Критическим взглядом он обвел батарею бутылок, воспользовавшись кратковременной тишиной, возникшей благодаря мучительным попыткам мистера Униатца перевести его последнюю речь в односложные слова. В конце концов он остановил свой выбор на нескольких бутылках, этикетки которых получили его одобрение, и водрузил их на поднос. Необходимыми аксессуарами была пара серебряных ведерок для льда, извлеченных из глубины бара, и обильные запасы льда из встроенного холодильника.

– Пойдем, – сказал Святой.

С тяжеленным подносом он отправился на палубу. У него уже не было ощущения необходимости действовать украдкой. Совершенно нагло и уверенно он прошагал в направлении кормы, миновал салон верхней палубы и остановился у открытой веранды под белым брезентовым навесом.

Рэндолф Марч был там – Саймон сразу опознал его; его фотографии он видел ранее в бульварных газетах. Фотографии не передавали розового цвета его круглого лица и белокурых прямых волос, но они, возможно, преувеличивали преждевременные проявления легкомысленного образа жизни и существенную дряблость губ и подбородка. Рядом с ним в шезлонге сидела рыжеволосая девушка с большими фиалковыми глазами. Она была настолько красива, что на мгновение заставила чувствительное сердце Саймона усиленно забиться. Когда Саймон появился в ее поле зрения, она слушала, что говорил ей Марч, и смотрела на него с выражением восхищенного обожания, на которое имела законное право любая из наследниц миллионов Марча; это выражение не покинуло ее лица и тогда, когда она повернулась и увидела перед собой Саймона. На несколько секунд воцарилось молчание, затем Саймон вновь овладел собой и отвесил им обоим церемонный поклон, прошептав:

– Добрый вечер, ребята.

Глава 2

Как мистер Униатц использовал пустые бутылки, а шериф Хаскинс рассуждал о своих проблемах

Само собой разумеется, тонкое выразительное лицо еще никому не было помехой, и тем более такой рыжеволосой девушке, какой была эта, да еще так прекрасно сложенной. Ничто не могло в ней вызвать критики: ни ее невероятно тонкие черты лица, ни удивительно совершенные пропорции тела, ни ноготки на пальцах, ни стройные ноги в легких босоножках. Ясность взгляда, которая в менее безупречном создании могла бы вызвать разочарование, в ней лишь была завершающим всплеском огня, который озаряет распустившийся цветок орхидеи. И Саймону Темплеру показалось, что восхищение в ее глазах, когда они были обращены на него, продлилось чуть дольше, чем это было оправдано, учитывая деланное обаяние Рэндолфа Марча.

А может быть, он льстил себе... Но не было сомнения в том, что Рэндолф Марч почувствовал утрату прежней способности легко очаровывать женщин. Марч знал, что умеет оценить истинную красоту, но он также мог легко почувствовать, если что-либо вдруг стало мешать по достоинству оценить его самого. Его лицо выражало нетерпение капризного ребенка, когда он посмотрел на наполненный до краев бокал виски в своей руке, который он еще даже не пригубил.

Он угрожающе оскалился на Святого, одетого в форму стюарда. Вероятно, капитан нанял нового стюарда без его ведома: он не мог припомнить, чтобы раньше видел этого типа на яхте. Он не мог также и вспомнить, что заказывал шампанское. На борту «Марч хэер» были редчайшие марки вин; из-за начавшейся войны доставать вина становилось все трудней и трудней, но Рэндолф Марч был в отношении спиртного просто фанатиком, которым мог стать только человек с изысканным вкусом и всячески старающийся во что бы то ни стало прослыть снобом, а вовсе не потому, что это было естественным свойством его натуры.

Затем, по мере того как он со скептическим выражением лица оглядывал батарею бутылок, стоявших перед ним на подносе, в его романтически настроенном сознании начали вырисовываться некоторые другие детали. Новый стюард весело манипулировал серебряными ведерками для льда, подобно жонглеру, готовящемуся выйти на сцену; во рту он держал сигарету. И пока Рэндолф Марч наблюдал за происходящим, стюард бросил ведерки на палубу и освободившейся рукой убрал ноги мистера Марча с кресла, чтобы поставить там поднос.

Рэндолфа Марча едва не хватил апоплексический удар, с которым он не справился бы в течение десяти лет своей эксцентричной жизни, и он заорал:

– Уберите всю эту дрянь отсюда!

Стюард выпустил колечко сигаретного дыма и опустил бутылки в ведерки со льдом таким виртуозным жестом, какой вряд ли мог бы продемонстрировать лучший парижский жонглер.

– Не называйте это дрянью, – ответил он с укоризной. – «Боллингер» розлива двадцать восьмого года заслуживает несколько большего уважения.

Девушка засмеялась, и ее смех был похож на звук серебряных колокольчиков. Она сказала:

– Давай попробуем. Мне как раз хочется выпить шампанского.

– Вот, пожалуйста, Рэнди, дорогой, – сказал Святой, снова жонглируя бутылкой. – Леди желает шампанского. Так что вы должны сказать?

– Вы уволены! – взревел Марч.

Святой спокойно улыбнулся – так усмиряют капризного ребенка.

– Со мной все в порядке, Рэнди, старая перечница, – сказал он дружелюбно. – Теперь давайте выпьем и поговорим о чем-нибудь еще. Я должен задать вам несколько вопросов.

Он выбрал бутылку, проверил, достаточно ли она охладилась, затем откупорил ее. Марч в оцепенении уставился на бокалы, наполнявшиеся пенистым янтарем. Он попытался подняться, но тут же снова опустился на стул, когда Саймон бросил на него свирепый взгляд. Откровенной наглости Святого было достаточно для того, чтобы взбесить любого человека; но держался Святой столь уверенно, что у Марча пропала всякая охота задираться.

Саймон протянул поднос рыжеволосой девушке. Она взяла бокал, взглянув при этом на Марча из-под длинных ресниц. Марч колебался, и тогда Саймон придвинул ему поднос поближе.

– Вы тоже выпейте, Рэнди, – произнес он. – Вам это необходимо, чтобы выслушать меня до конца.

Марч взял бокал, не сознавая, зачем он это делает. Саймон поискал глазами Хоппи; мистер Униатц уже позаботился о том, чтобы удовлетворить свой непритязательный вкус. Он пил виски прямо из бутылки, и его кадык ходил как часовой маятник. Святой ухмыльнулся, опустил поднос на стол и взял бокал себе.

– Вы лучше поторапливайтесь, – сказал Марч. – Даю вам пять минут на весь рассказ, потом вызову полицию.

– Пяти минут вполне достаточно, – сказал Святой. – Я хочу поговорить с вами о кораблекрушении.

– Очень интересно, – вставила девушка.

Саймон улыбнулся ей и поднял свой бокал.

– Я тоже так думаю, златокудрая, – протянул он. – Мы должны с вами поладить. Во всяком случае, я пью за нас двоих.

– О чем бы вы ни захотели со мной говорить, меня это не интересует, – заметил Марч.

Святой нашел свободный стул и удобно устроился на нем, затем выпустил колечко дыма.

– Сейчас заинтересует, – сказал Святой, – потому что это интересует в первую очередь меня... Итак, вернемся к кораблекрушению. Не так давно недалеко от берега взорвался танкер, груженный нефтью. Я видел, как это произошло. Взрыв был весьма впечатляющим. Когда закончился пожар, я увидел кое-что еще. Я увидел огни судна, поспешно покидавшего место крушения. Оно продолжало свой путь, как будто ничего не произошло.

Марч подавил зевоту и произнес:

– Мне нравится нахальство, позволившее вам пробраться на мою яхту, для того чтобы рассказать эту историю.

– Я рассказал вам ее затем, – продолжал Святой, – чтобы выяснить, не было ли это ваше судно.

Хорошо модулированный голос прервал транслировавшуюся по радио музыку словами: «Прослушайте последнюю сводку, касающуюся танкера „Селина“, взорвавшегося два часа назад недалеко от Майами-Бич. Пока не удалось обнаружить ни одного спасшегося члена экипажа; есть опасения, что весь экипаж погиб. Причина катастрофы еще не установлена: взрыв произошел так внезапно, что не было никакой возможности спустить спасательные шлюпки. Береговая охрана продолжает поиски... Теперь мы возвращаемся к...»

– Впервые об этом слышу, – сказал Марч. – Мы действительно были в море, совершали вечернюю прогулку, но я не видел никакого взрыва. Я слышал лишь нечто вроде отдаленных раскатов грома, но не придал этому значения.

Саймон вдруг вскочил и схватил с подноса салфетку.

– Ужасно, златокудрая, – пробормотал он. – Но я надеюсь, что на вашем платье не останется пятен. Позвольте мне налить вам другой бокал. – Он подал ей бокал шампанского и продолжал, не глядя на Марча: – Естественно, если бы вы знали о том, что случилось, вы не уплыли бы. Вы развернулись бы и поспешили на помощь пострадавшим.

– Что вы хотите сказать? – прорычал Марч.

– А то, что вы лжете, черт бы вас побрал, – ответил Святой.

Марч вспыхнул:

– На каком основании вы...

– Я думаю, – продолжал Саймон тем же спокойным и невозмутимым тоном, – что вы совершали прогулку по морю с целью удостовериться в том, что танкер действительно взорвался, и, когда вы в этом убедились, развернулись и поплыли к берегу.

Саймон видел, что Марч насторожился, словно хищник. Саймон знал, что в его распоряжении всего лишь несколько секунд, но он надеялся, что этого достаточно, чтобы понять по реакции Марча, в правильном ли направлении идет фантастический ход его мыслей. Однако взгляд Марча ничего не выражал – в нем можно было прочесть десятки самых разных и противоречивых мыслей.

Вдруг выражение лица Марча резко изменилось, и Саймон услышал у себя за спиной отвратительный голос Хоппи Униатца:

– Эй, босс. Я не виноват. Он сам на меня набросился.

Святой вздохнул:

– Знаю, Хоппи. Я слышал, как он пришел.

Саймон не спеша оглянулся и посмотрел на вновь пришедшего. Это был не второй стюард или матрос. На рукаве его белого кителя были нашивки капитана. Это был мужчина среднего роста, широкоплечий и крепкого телосложения, его квадратный, слегка выдающийся вперед подбородок составлял как бы единое целое с округлыми линиями его плеч. По обе стороны его рта от ничем не примечательного носа бежали вниз две одинаковые, по форме напоминающие скобки глубокие бороздки. Из-под козырька фуражки смотрели подобные морской гальке глаза с тяжелыми веками. В руке он держал пистолет тридцать восьмого калибра – держал так, как держит человек, умеющий хорошо с ним обращаться.

– А, капитан, – сказал Марч. – Вы пришли очень кстати.