– Ну...

– Субмарина не затонула, не так ли? – продолжал Святой. – Наоборот, это из-за нее потонуло судно. Так почему она должна была терять кого-либо из своего экипажа? Кроме того, на матросе была не британская военно-морская форма, а обычная одежда моряка. Возможно, он с затонувшего корабля. Или откуда-нибудь еще. Единственным указателем принадлежности мог бы служить пояс. Однако рука матроса запуталась в веревках весьма своеобразно. Их с трудом удалось снять – но ведь, наверное, так же трудно было и накрутить их ему на руку. Если бы матрос ухватился за пояс, оказавшись за бортом, он не был бы привязан к нему. И, между прочим, как он вообще умудрился утонуть? С момента взрыва торпеды до того, как я увидел его лежащим у моих ног, причем уже без видимых признаков жизни, прошло времени всего ничего, я и глазом не успел моргнуть.

Питер взял из рук Патриции бутылку и отхлебнул большой глоток.

– И именно потому, что Юстина Джилбек написала Пат таинственное письмо, – не слишком уверенно произнес он, – вы решили где-нибудь поискать себе приключений.

– Я вовсе этого не говорил. Я сказал лишь, что нелепо было с нашей стороны откликнуться на это дурацкое приглашение, явиться в Майами и обнаружить, что девушки, его приславшей, здесь нет...

– Возможно, она прослышала от кого-то о тебе, – предположил Питер. – Старомодных девушек осталось совсем немного, и вряд ли тебе удастся встретиться хоть с одной из них.

– А я хочу спросить тебя о другом, – сказал Святой. – С каких это пор британский военно-морской флот перенял у нацистов восхитительную забаву топить нейтральные суда без предупреждения?.. А теперь попробуй представить другую версию.

Он взял бутылку и, отхлебнув из нее, ощутил, как напиток горячит его кровь. Затем, не оборачиваясь, он протянул бутылку назад и почувствовал, как лапа мистера Униатца с готовностью ухватилась за нее. Возможно, причина этого внутреннего жара таилась не в виски, а в чем-то более эфемерном, это ощущение было ему хорошо знакомо. Это было предчувствие чего-то, чего именно – он пока не знал. Ему слышались звуки далеких фантастических труб, зовущих в поход, на поиски приключений. Он знал, что это предчувствие никогда не обманывает его, хотя на какое-то время может вызвать легкое замешательство и ощущение непостижимости происходящего. Он и раньше испытывал подобные чувства, они фактически никогда не покидали его...

– Вы должны признать непреложный факт существования некой связи, – сказала Патриция.

– Я признаю непреложными лишь законы относительности и всемирного тяготения, – сказал он. – Приехав сюда, мы оказались в абсурдной ситуации. Через двенадцать часов и практически в том же самом месте мы попадаем в новую, не менее абсурдную ситуацию. Бьюсь об заклад, они могут поздравить друг друга с успехом.

– Ты хочешь сказать, что выброшенный на берег парнишка с поясом – это часть какого-то таинственного заговора, в котором замешан и Джилбек? – спросил Питер Квентин.

– Да, именно это я и имел в виду, – ответил Святой.

Взгляд Патриции был обращен в пространство, где, покачиваясь на волнах, двигались огоньки. Благодаря многолетнему общению со Святым она лучше Питера Квентина знала, что его смутные догадки всегда, как правило, ясны и точны, как будто подсказаны шестым чувством, а также просты и определенны, как оптическое зрение у обыкновенных людей. Она спросила:

– Почему ты захотел, чтобы Питер проверил этого малого, Марча? Что он такого сделал?

– А что удалось разузнать Питеру? – вторил Святой.

– Не много, – угрюмо ответил Питер. – Но я знаю множество более занятных способов послеобеденного и вечернего времяпрепровождения в этом городе... Я узнал, что Марч владеет одним из островов в Бискайском заливе, а на нем – одной такой милой лачугой, вроде той, что у Джилбека, величиной с Роуни Плаза, с тремя плавательными бассейнами и посадочной площадкой. В заливе у него есть и яхта – небольшая такая, двух– или трехтонная с двумя дизелями и со многим еще, что пожелаешь, за исключением торпедного устройства... Как ты и предполагал, это тот самый знаменитый Рэндолф Марч, который в возрасте двадцати одного года унаследовал все эти миллионы, связанные с патентной медициной. Полдюжины девушек из ревю оставили свою профессию и живут в роскоши на суммы, вырученные после разводов с ним, а он и не заметил этого. И даже девушки, не досаждавшие ему женитьбой, добились того же. Ходят слухи, что он любит покурить сигареты с марихуаной и наводит ужас на владельцев ночных клубов, когда появляется в этих краях.

– Это все?

– Почти, – нехотя продолжал Питер. – Есть еще кое-что. Один щеголь маклер – я познакомился с ним в баре – сказал, что Марч вложил кучу денег в Международный инвестиционный фонд.

Святой улыбнулся.

– В который Лоуренсом Джилбеком вложено также немало, – сказал он. – Я обнаружил это, просмотрев бумаги в его столе.

– Пустяки, – возразил Питер. – Это обычное капиталовложение. Вот если бы они поместили свои капиталы в «Дженерал моторс»...

– Там – нет, – сказал Святой. – А вот в Международном инвестиционном фонде – есть.

«Метеор» качнуло в сторону длинной волны, а рев моторов заглушило бульканье жидкости, когда мистер Униатц, хрипя, втянул в себя остаток содержимого бутылки. Вслед за этим Хоппи, преисполненный печали, швырнул за борт пустую бутылку, и она бултыхнулась где-то вдали.

– Но ты до сих пор не рассказал нам, чем же тебя заинтересовал Марч, – сказала Патриция, обращаясь к Святому.

– Тем, что он сегодня дважды звонил Джилбеку, – просто ответил тот.

Питер нахмурился.

– Натурально, – сказал он, – он взял его на крючок. Любой звонящий кому-то всегда причастен к какому-нибудь грязному бизнесу.

– Дважды, – спокойно повторил Святой. – В первый раз к телефону подошел слуга и сказал Марчу, что хозяин отсутствует. Марч попросил передать Джилбеку, чтобы тот ему позвонил, когда вернется. Спустя два часа Марч снова позвонил сам. Я взял трубку. Он был очень настойчив в своем стремлении удостовериться, что я правильно понял его имя.

– Дурной признак, – важно кивая головой в знак согласия, сказал Питер. – Лишь самые закоренелые негодяи заставляют проговаривать свое имя по буквам для верности.

– Ты осел, – бесстрастно сказал Саймон. – Он однажды уже назвал свое имя. Ему объяснили, что Джилбека нет. Так для чего ему потребовалось повторять всю процедуру?

– Ты нам уже поведал об этом, – ответил Питер. – У меня это вызывает морскую болезнь.

Саймон снова затянулся сигаретой.

– Может быть, он знал, что Джилбека нет дома, все это время знал. Может быть, он только хотел зафиксировать в памяти этого глупого малайца, что Рэндолф Марч пытался разыскать Джилбека, а значит, не встречался с ним.

– Но почему? – теряя терпение, в отчаянии спросила Патриция.

– Представим себе, – ответил Саймон, – что Лоуренс Джилбек и Юстина покинули дом этим утром, не сказав прислуге, куда отправляются и когда вернутся. А теперь предположим, что Джилбек со своим приятелем Марчем участвуют в каком-то деле, сулящем выгоду, и Марч счел необходимым ради нескольких миллионов долларов убрать своего приятеля. Марчу, естественно, необходимо алиби, чтобы доказать, что в день исчезновения Джилбека его не было рядом с ним, и он наивно полагает, что телефонный звонок как раз и послужит ему надежным алиби.

Питер судорожно искал вторую бутылку, которой он предусмотрительно запасся.

– Сдаюсь, – сказал он. – Тебе следует писать детективные романы и этим зарабатывать на жизнь.

– И все же, – не унималась Патриция, – мы ждем объяснений, почему все это должно быть как-то связано с затонувшим кораблем.

Саймон пристально смотрел вперед, и в тусклом отблеске приборной панели его лицо было подобно бронзовой маске лица типичного пирата. Как и его спутники, он знал, что все эти логические построения не имеют под собой какой-либо прочной основы. Но его друзьям неведомо было о звучавших в его сознании призрачных трубах, которым он целиком доверялся. К тому же появилось еще одно обстоятельство, содержащееся в отчете Питера, не замеченное самим Питером, но, похоже, связавшее все разрозненные факты воедино.

И он сказал:

– Тот корабль был чем-то вроде Международного инвестиционного фонда – для кого-то.

* * *

Расцвеченное красными и зелеными огнями, как деревня в праздники, судно стремительно мчалось навстречу «Метеору». Белое, опрятное, пятидесяти футов в длину, сверкающее начищенной до блеска латунью, оно отделилось от множества других судов, сделало резкий поворот, взбив обильную пену, и пересекло «Метеору» путь. Дав задний ход гребным винтам, Саймон мягко, благодаря гидравлическим тормозам, остановил «Метеор».

Судно было преисполнено достоинства, дарованного самим Законом. Щелкнув, включился прожектор, залил своим ярким светом «Метеор» и обнаружил долговязого мужчину в шерстяной куртке и надвинутой на лоб черной шляпе с широкими полями.

Человек поднес к губам мегафон и прокричал:

– Проваливайте-ка лучше отсюда ко всем чертям – здесь и без вас полно лодок.

– Почему бы вам самому туда не отправиться и другим не дать места пришвартоваться? – любезно попросил Саймон.

– С учетом того, что меня зовут шериф Хаскинс, – был ответ, – лучше делай, что я тебе сказал, сынок.

В этом простом заявлении Хоппи Униатц усмотрел скрытый подтекст, повергший его в растерянность и недоумение: как же быть с этим упакованным в мешок трупом, служившим ему подставкой для ног, притом что совсем рядом болтается полицейский, пусть даже и не в обычной униформе, а всего лишь в костюме морского путешественника. Единственный и естественный способ выйти из этой ситуации явился к нему непроизвольно. Он склонился к уху Саймона и сказал:

– Босс, я захватил свою пушку. Может, задать ему жару и спокойно плыть дальше?

– Убери ее, – буркнул Саймон-Святой. Его беспокоило, что прожектор на полицейском катере слишком уж долго фиксируется на них. Для обретения уверенности он посмотрел прямо против света и, постаравшись придать своему голосу оттенок дружелюбия, прокричал: – Что случилось?

– Танкер взлетел на воздух! – пронзительно прокричал в мегафон шериф Хаскинс и помахал свободной рукой. Вода бурлила у кормы прогулочного катера, подталкивая его все ближе и ближе к «Метеору». В тридцати футах от него катер снова сделал реверс. Какое-то время Хаскинс молча стоял, держась за поручни, чтобы удержаться на ногах при сильной бортовой качке. Саймон физически ощущал его испытующий взгляд под прикрытием назойливого луча прожектора.

Он был заранее готов к ответу, когда шериф спросил:

– Не видел ли я вас раньше?

– Возможно, видели, – бодро ответил Саймон. – Днем я немного покатался по городу. Мы приехали сегодня и остановились у Лоуренса Джилбека в Майами-Бич.

– Ладно, – сказал Хаскинс. – Но не задерживайтесь. Здесь вам делать нечего.

Прожектор погас, приглушенно звякнули склянки, и полицейский катер удалился прочь. Саймон ослабил сцепление «Метеора», дал ему возможность набрать скорость и направил его по большой окружности.

– Интересно, сколько нужно времени этому длинному шерифу, чтобы выяснить, что ты – это ты? – задумчиво произнес Питер. – Конечно, ты не мог не возражать ему, так что он обратил на тебя особое внимание.

– Тогда я не знал, что он шериф, – спокойно ответил Саймон. – Во всяком случае, что-то не так, раз мы не находим аргументов при столкновении с Законом. И, пожалуйста, не будь мягкосердечным – больше не давай бутылку Хоппи. Свою долю он уже получил.

Саймон поудобнее уселся за руль и, сделав левый поворот, направил «Метеор» на юг, параллельно берегу. Это было то самое направление, в котором двигался единственный огонек, замеченный Саймоном сразу после взрыва, но он не знал, почему сейчас вспомнил об этом. Скорее всего он избрал этот путь потому, что любил прогулки в открытом море, да и домой возвращаться, пожалуй, было рановато.

Океан был огромным холмистым полем, над которым они парили на полпути к звездам. Вдоль всего побережья вытянулась широкая полоса огней – неподвижных, мерцающих и быстро движущихся, свидетельствующих о праздной жизни, полной веселья и развлечений. В море огней, невидимая на расстоянии, пряталась цивилизация, странный конгломерат мужчин и женщин, произвольно разделенный на две несоединимые группы. У представителей первой группы могли быть здоровые интересы и интересная работа, но здесь, в Майами, у них ни на что не хватало времени, кроме как на развлечения. Представители второй группы могли бы развлекаться в любом другом месте, имей они такую возможность, но в Майами они находились на работе. Это были политики и сводники, девушки из шоу-бизнеса и почтенные матроны, миллионеры и промышленные магнаты, литераторы и ученые, проститутки, аферисты и неопытные юнцы. Саймон вслушивался в мягкое жужжание «Метеора» и вдруг почувствовал себя где-то очень далеко от этого мира. Это ощущение было таким тонким, как культура, на которой произрастают, подобно экзотическим цветам, все эти возможности для игры воображения. Оно было очень хрупким, и удержать его в равновесии могло лишь соответствующее умонастроение. В мгновение ока вся эта береговая линия может погрузиться во тьму, в жуткий мрак, притом с гораздо большей эффективностью и беспощадностью, чем в незапамятные дни, именуемые средневековьем. Лучшие умы во всем мире славно поработали в этом веке над тем, чтобы сократить жизненное пространство, так что не осталось никакого убежища, где можно укрыться от шуршащих крыльев безликой смерти...

Еще несколько секунд назад океан по обе стороны от них был окрашен во все цвета радуги. Теплые воды Гольфстрима, ласкающие тела купающихся, но теперь на поверхности океана была нефть. Это зрелище усугубляло настроение людей, которым уже больше не суждено поразвлечься в этой жизни. Разрушать намного легче, чем созидать...

– Посмотри, дружок, – вдруг сказала Патриция.

Она схватила его за руку; он тут же встрепенулся, возвращаясь к действительности. Она указывала пальцем куда-то вправо, и он всматривался в непроглядную темень с ощущением охватывающего его страха, словно он карабкается по веревочной лестнице над пропастью.

– Класс, шеф, – с трепетом в голосе произнес мистер Уни-атц. – Это же морской гад!

Впервые в жизни Саймон был вынужден согласиться со спонтанным выражением Хоппи Униатца.

Над поверхностью воды, отсвечивая металлическим блеском, медленно, лениво двигался некий таинственный призрак. В жесткости его омываемых водой очертаний не чувствовалось дыхания, но он двигался, и это главное. Вскоре из его недр поднялось нечто вроде усеченной овальной башни и принялось бороздить ею же взбитую волну.

Инстинктивно Саймон крутанул рулевое колесо, однако призрак исчез еще до того, как быстроходный «Метеор» успел развернуться. Волна, возникшая при погружении призрака, набежала на боевую рубку и поглотила ее в образовавшемся водовороте. На несколько секунд взгляд Саймона пленила единственная деталь, убедившая его в том, что это не сон: короткая, похожая на обрубок труба продолжала дрейф, оставляя за собой тонкий белесый след. Верхушка перископа пришла в движение, повернулась кругом, остановила свой зловещий механический взгляд на «Метеоре» и тотчас же исчезла. Последний след подводной лодки исчез на спокойной и гладкой поверхности моря.

Питер Квентин сделал глубокий вдох и потер глаза.

– Полагаю, вы все ее видели сами, – сказал он.

– Я видел, – заявил мистер Униатц. – Я мог бы задать ему жару, конечно, если бы вы не велели припрятать мою пушку.

Саймон ухмыльнулся.

– Единственное, что способно задать жару таким морским змеям, – это глубинная бомба, – сказал он. – И, боюсь, это та самая вещь, которую мы забыли прихватить с собой... Но заметил ли кто-либо из вас какие-нибудь опознавательные знаки на лодке?

Все молчали. Он притронулся к дросселю, и катер, подняв нос, устремился к берегу.

– Я тоже не заметил, – сказал Саймон.

Он сидел у руля спокойно, едва ли не расслабившись, но за этим внешним спокойствием его друзья безошибочно чувствовали напряжение. Оно невольно передалось Питеру и Патриции. Единственным человеком, неподвластным никаким беспокойствам, был Хоппи Униатц. И если вообще существовал какой-то способ вывести его из состояния тупого благодушия, так это удар кувалдой по башке.

Питер вновь взялся за бутылку.

– Мы уничтожили надпись на спасательном поясе, – нерешительно начал он. – Если бы мы все присягнули, что на субмарине – свастика, мы могли бы несколько изменить ход событий.

– Я тоже подумал об этом, – сказал Саймон. – Но эта затея могла провалиться. Твой паспорт вряд ли сослужит тебе добрую службу. Кроме того, мог быть обнаружен еще один спасательный пояс или какие-нибудь другие опознавательные знаки. Тогда бы мы все только испортили. Нас бы обвинили в причастности к плохо спланированному заговору и в попытке свалить все на Гитлера. Это слишком большой риск... К тому же это нисколько не прояснило бы ситуации с Джилбеком – Марчем.

– Ты все еще уверен, что эти события связаны между собой? – спросила Патриция.

Саймон снова крутанул руль, и высокая волна понесла их через узкий пролив в относительно спокойный Бискайский залив.

– Я не совсем уверен, – сказал он. – Но этой ночью я попытаюсь такую уверенность обрести.

Пока они мчались по волнам, план действий складывался в уме Саймона сам по себе, без каких-либо усилий с его стороны. Детали его были пока не вполне ясны, но основа уже имелась. Теперь он знал, как поступит с телом юноши, лежавшим на дне катера, и не усматривал в своем замысле ничего предосудительного. Труп больше не представлял собой какой-либо практической ценности, это был такой же безликий предмет, как, скажем, баранья нога, – товар, которым следовало распорядиться с наибольшей выгодой для себя. Саймон знал, что замысел его безрассуден, но ведь все его самые великолепные замыслы были именно такими. Мир размышлений и умозрительных построений имеет пределы, за которыми нет другого способа постичь связь между событиями, кроме энергичного действия.

У опор дамбы он сбавил скорость «Метеора» и начал причаливать его к насыпи из песка и гальки.

– Пат, дорогуша, – сказал он, – вы с Питером высаживайтесь, а я с Хоппи отправлюсь с визитом к нашему другу Марчу.

– Почему бы нам всем не поехать? – спросила она, не скрывая тревоги.

– Потому что такая большая компания слишком заметна. И потому что кто-то должен вернуться к Джилбекам и караулить дом на случай, если что-то там произойдет. И, наконец, потому, что в случае неудачи нам с Хоппи может потребоваться алиби. Уходите, ребята.

«Метеор» мягко уткнулся носом в насыпь. Питер Квентин выпрыгнул из катера первым и помог Патриции. Он недовольно обернулся.

– Место, где обретается Марч, называется Лэндмарк-Айленд, – сказал он. – Это недалеко от якорной стоянки его яхты. Яхта у него такая большая и серая, с одной дымовой трубой, и называется «Марч хэер»[5]. Если вы не вернетесь через два часа, мы пойдем вас искать.

Саймон помахал им рукой, в то время как течение относило «Метеор» назад. Едва они успели выйти на водный простор, как Саймон включил мотор и развернул катер по широкой дуге. Позади медленно отшвартовывалось огромное пассажирское судно, казавшееся особенно большим на фоне мчавшихся по дамбе автомобилей. Судно пронзительно загудело, когда «Метеор» прошмыгнул у него под самым носом, и Саймон улыбнулся.

– Гуди до потери сознания, братец, – весело сказал он. – Тебе повезло, что ты не отправился в путь два часа назад.

Они двигались по заливу в южном направлении с той умеренной скоростью, при которой тихое бормотание движка не привлекало постороннего внимания. Мистер Униатц, усевшись на узкой планке палубы позади Саймона, попытался снова завести беседу.

– Босс, – сказал он, – мы пришьем этого парня, Марча?

– Посмотрим, – ответил Саймон. – А пока можешь снять с моряка мешок.

С поистине отеческой заботой отстаивал мистер Униатц свою оригинальную идею:

– Ему будет лучше в мешке, босс, там, в воде. Я сунул в мешок старый утюг, который нашел в гараже.

– Вынь его из мешка, – распорядился Саймон. – Мешок ты можешь выбросить вместе со старым утюгом, но морячок должен остаться. Действуй!

Он выключил двигатель, а Хоппи приступил к выполнению задания. Перед ними неясно вырисовывались очертания яхты «Марч хэер». Кроме якорных огней, были зажжены и другие, более мягкие, освещавшие палубу и надпалубные сооружения, свидетельствуя о наличии людей на борту, которые могут оказаться не вполне дружелюбными. Но для Саймона Темплера это была всего лишь интересная деталь.

Он испытывал блаженство от собственного бесстрашия, побуждавшее его к действию. Тем временем «Метеор» медленно подходил к яхте, стоявшей на якоре. Хоппи опустил в воду мешок, и катер слегка накренился.

– Ну и что нам теперь делать? – хрипло спросил мистер Униатц. – На нем нет ничего, кроме; нижнего белья.