Среди всех кельтских легенд нет, пожалуй, сказания более трогательного и прекрасного, чем эта повесть о детях Лира.
Воображение кельтских бардов всегда занимали такого рода легенды об обращениях, в которых язычество мирно уживалось с христианством. Та же идея воплощена в повести об Этне, которую мы сейчас расскажем.
Итак, у Мананнана Мак Лира была дочь, которую он отдал на воспитание принцу Энгусу из Племен богини Дану, сказочный дворец которого находился в Бруге-на-Бойне. Ныне это место называется Нью-Грэйндж. У управляющего Энгуса тоже была дочь, которую звали Этне и которая стала служанкой юной принцессы.
Этне выросла в очаровательную и милую девушку, но однажды открылось, что она ничего не ест, хотя все прочие, по обыкновению, питались волшебными свиньями Мананнана, которые, будучи съедены сегодня, назавтра снова оживали. Чтобы выяснить, в чем дело, призвали самого Мананнана, и тогда открылось следующее. Один из вождей, пришедший навестить Энгуса, был так поражен красотой девушки, что попытался овладеть ею силой. Это пробудило в чистой душе Этне нравственное чувство, присущее людям и незнакомое Племенам богини Дану. Как говорит легенда, «демон-хранитель» оставил ее и ангел истинного Бога занял его место. После того происшествия она полностью отказалась от пищи сидов, и Бог Сам чудесным образом кормил ее. Со временем, впрочем, Мананнан и Энгус, путешествовавшие на Восток, привели оттуда двух коров, у которых никогда не кончалось молоко, и поскольку считалось, что эти коровы – из Священной Земли, Этне с тех пор питалась этим молоком.
Все это случилось во времена Эремона, первого из Сыновей Миля, правившего всей Ирландией, современника царя Давида. Так что ко времени прихода святого Патрика Этне должно было быть около полутора тысяч лет. Дети из Племен богини Дану становились взрослыми, но дальше время уже не имело власти над ними.
И вот однажды в летний день принцесса, госпожа Этне, отправилась со всей свитой купаться в реке Войн. Одеваясь, Этне, к ужасу своему, обнаружила – и случай этот свидетельствует о явном вмешательстве Божественного провидения в ее судьбу, – что потеряла Покров Невидимости, изображенный здесь как некий волшебный талисман, который нужно носить на себе и который дает возможность войти в Волшебную Страну. Девушка не смогла найти дорогу ко дворцу Энгуса и скиталась по берегам реки, тщетно отыскивая своих подружек. Наконец она пришла к обнесенному стеной саду и, заглянув внутрь, увидела там странный каменный дом и человека в длинном коричневом одеянии. Человек этот был христианский монах, а дом – маленькая церквушка или часовня. Он пригласил ее зайти, и, когда она рассказала ему свою историю, он отвел ее к святому Патрику, который окончательно принял ее в семью человечества, даровав ей благодать крещения.
Далее следует удивительный патетический эпизод, открывающий нам ту нежность, почти сожаление, с которыми оглядывались на язычество первые ирландские христиане. Когда Этне однажды молилась в маленькой церкви на берегу реки Войн, она вдруг услышала как бы порыв ветра и, словно бы издалека, множество голосов, плачущих и зовущих ее. Это были ее родичи, которые продолжали ее искать. Девушка вскочила, чтобы ответить, но чувства с такой силой захлестнули ее, что она без чувств упала на пол. Вскоре Этне пришла в себя, но с тех пор смертельная болезнь поразила ее, и она вскоре умерла на руках у святого Патрика, который совершил над ней последние обряды и повелел, чтобы церковь с тех пор называлась Келл Этне – имя, которое в те времена наверняка и в самом деле носила какая-нибудь часовенка на берегах реки Бойн[76].
В этих историях, равно как и во многих других, о которых мы здесь не упоминали, ясно прослеживается отношение первых христиан-кельтов к древним божествам, по крайней мере в Ирландии. Они полностью опровергают представление о том, что во времена обращения острова язычество здесь ассоциировалось с жестокостью и варварством, о которых народ вспоминал с ужасом и отвращением.
Глава 4
Первые короли из рода сыновей Миля
Теперь на авансцене легендарной истории Ирландии оказываются короли и герои из рода Сыновей Миля. Но, как мы уже сказали, божества из Племен богини Дану отнюдь не были забыты. Волшебный мир, в котором они живут, незрим для смертных, и, тем не менее, он всегда рядом; человек все-таки может пересечь – и иногда действительно пересекает – незримые границы, и сами эти существа нередко выходят за их пределы; смертный мужчина может взять в жены деву из сидов, которая вскоре ни с того ни с сего оставит его, и женщина может понести удивительное дитя от чудесного отца. И все же, чем бы ни были Племена богини Дану в дохристианских представлениях ирландцев, не следует считать, что в дошедших до нас преданиях они действительно боги в том смысле, в каком мы обычно понимаем это слово. Они по большей части невероятно прекрасны, они бессмертны (с известными ограничениями) и владеют таинственными колдовскими силами. Но им никогда не приписывалось никакой нравственной власти над миром, и мы не встречаем никаких упоминаний о том, что кто-либо пытался поклоняться им. Они не умирают естественной смертью, но их может убить как сородич, так и человек, и в целом смертная раса сильнее. Когда они враждуют с людьми (как нередко случается), сила их – в хитростях и обмане; когда борьба ведется честно, побеждает человек. Первые короли и герои из народа Миля наделены таким могуществом, что четкое различие между ними и Племенами богини в этом отношении провести невозможно.
В произведениях бардов Племена богини, конечно, значительно более благородные и возвышенные существа, нежели те волшебные персонажи, в которых они со временем выродились в народном сознании; можно сказать, что народ Дану реально занимает среднее положение между героями волшебных сказок и греческими божествами Гомера. Но по-настоящему кельты в Ирландии, как и везде, поклонялись, по-видимому, не этим поэтическим олицетворениям идеала силы и красоты, но скорее стихиям, воплощающимся в природе, – камням, рекам, солнцу, ветру, морю. Самой страшной была клятва Ветром и Солнцем или какой-то другой стихией; никогда в ирландских клятвенных формулах не появляется имя кого-либо из властителей народа Дану. Однако в поздней бардической литературе и еще явственней в народных представлениях, когда Племена богини начинают вырождаться в волшебных существ, в них обнаруживаются характеристики по происхождению более древние, нежели те, что приписаны им в легендах, и в своем роде более царственные. Ясно, что в легендах они олицетворяют науку и поэзию – интеллектуальные способности человека. Но в народном сознании их, вероятно, всегда, и точно – после победы христианства, связывали с плодородием земли. Они были «боги земли», как называет их Книга Армага, и крестьяне призывали их – и до сих пор призывают, – чтобы получить хороший урожай и богатый приплод. Представления, отраженные в легендах, возникли, очевидно, среди друидов; образы, родившиеся в народной среде, и значительно древнее, и более долговечны.
Но об этих чертах ирландской мифологии лучше расскажут сами легенды, чем какой-либо критический их разбор; и потому вернемся теперь к легендам.
На завоевание Ирландии Сыновья Миля отправились под командой трех вождей: Эбер Донна (Темного Эбера), Эбер Финна (Светлого Эбера) и Эремона. Первому из них не удалось ступить на остров – он погиб в наказание за свою жестокость. Победив народ Дану, два оставшихся брата обратились к друиду Аморгену, чтобы тот рассудил, кто из них будет главным. Эремон был старше, но Эбер не хотел признавать его главенство. Так, увы! – с разлада и зависти начинается история Ирландии. Аморген рассудил, что страна должна принадлежать Эремону до конца его дней и Эберу после его смерти. Но Эбер отказался подчиниться решению и потребовал немедленно поделить земли. Предложение было принято, и Эбер взял себе южную часть Ирландии, «от Бойн до волны Клиодны», а Эремон – северную. Но и на этом не примирились братья, и через некоторое время между ними вспыхнула война. Эбер погиб, и Эремон стал единственным правителем Ирландии. Его резиденцией была Тара, где по традиции помещался центр верховной власти – вечная греза ирландца, так никогда и не ставшая исторической реальностью.
Мало что можно сказать о королях, правивших после Эремона, об их битвах, о срубленных ими лесах, о реках и озерах, возникших во время их царствования, пока мы не доходим до Тигернмаса, пятого властителя после Эремона. Говорят, именно он ввел в Ирландии культ идола Кром Кройха, что стоит на Маг-Слехт, и погиб вместе с тремя четвертями своих людей, когда совершал церемонию в честь этого божества в канун ноября, во время, когда зима вступает в свои права. Кром Кройх был, конечно, солярным божеством, но среди Племен богини Дану нельзя найти никого, на него похожего. Кроме того, Тигернмас обнаружил первое месторождение золота в Ирландии и ввел различие по цветам одежды среди своего народа. Раб имел право носить только один цвет, крестьянин – два, воин – три, владелец богатого поместья – четыре, местный властитель – пять, а оллам, или особа королевского рода, шесть. Олламом называли друидов, прошедших определенные ступени обучения; как в наше время ученому присваивается докторская степень. Характерно, что оллам по статусу был равен королю.
Самым выдающимся олламом Ирландии как раз и был король, знаменитый Фодла, восемнадцатый правитель после Эремона, царствовавший около 1000 г. до н. э. Это был ирландский Ликург или Солон, давший стране свод законов и разделивший ее между правителями отдельных областей, каждый из которых подчинялся власти верховного властителя в Таре и имел определенные права и обязательства. Считается, что именно оллам Фодла учредил большой праздник в Таре, который проходил каждые три года: на него собирались правители, вожди, барды, сказители и музыканты со всех концов острова, чтобы пополнить генеалогии знатных родов, принять новые законы, решить распри и т. д.; все эти труды на поприще политики и законодательства с успехом скрашивались пирами и песнями. Закон строжайше предписывал забыть на время Собрания в Таре все распри; никто не мог обнажить оружие или даже начать тяжбу. Оллам Фодла считается основоположником всех подобных мероприятий, так же как кузнец Гоибниу – создателем ремесел и художеств, а Аморген – поэзии. Но обладал ли этот король из рода Миля большей реальностью, нежели другие фигуры, очевидно мифические, – сказать непросто. Считается, что он похоронен в большом кургане в Лугкрю в Вестмите.
Кимбаот (ок. 300 г. до н. э.) – это заметная веха в истории Ирландии. «Все исторические свидетельства об Ирландии вплоть до Кимбаота сомнительны» – с таким редким для своего времени скептицизмом пишет хронист XI в. Тирна из Клонмакнойс. Немало сомнительного, конечно, и в последующих свидетельствах, но здесь мы все же вступаем на более твердую почву. Ибо правление Кимбаота – это время, когда в Ульстере основана Эмайн-Маха, имя, овеянное для любителя Ирландии ароматом величия и героизма. Ныне Эмайн-Маха – поросшие травой валы вокруг огромного холма-крепости близ Ард-Маха (Армаг). Согласно одной из этимологии, предложенных Китингом в «Истории Ирландии», «emain» происходит от «ео», что означает «булавка», и «mum», что значит «шея». Таким образом, слово обозначает «застежка», и «Emain Mac ha» означает «застежка Махи». Ирландская застежка-фибула представляла собой большое кольцо из золота или бронзы, пересекаемое длинной иглой, и большой вал, опоясывавший кельтскую крепость, вполне мог напомнить о фибуле великанши, которая удерживала ее плащ – или ее земли. Сказание о Махе говорит, что она была дочерью Аота Руада, короля Ульстера, у которого было два брата: Диторба и Кимбаот. Они договорились, что по очереди станут управлять Ирландией. Аот Руад был первым, но после его смерти Маха отказалась отдать власть, начала войну с Диторбой, победила его и убила. Затем она не менее искусно принудила Кимбаота жениться на ней и стала править Ирландией как королева. Дальнейшее пусть скажет Стэндиш ОТрэди:
«Пять сыновей Диторбы, изгнанные из Ульстера, бежали за Шэннон и там, на западе королевства, составили заговор против Махи. Королева одна пришла в Коннахт и в лесу обнаружила братьев: те, уставшие от погони, жарили на костре дикого кабана и пили. Она явилась в самом устрашающем своем обличье – как богиня войны, багровая, ужасная, как сама война, но при этом – с яркими, пылающими глазами. Один за другим братья поддались ее зловещей красоте, одного за другим она очаровала их и связала. Потом Маха взвалила груду воинов на спину и вернулась с ними на север. Иглою фибулы она очертила на равнине границы города Эмайн-Маха, чьи валы и рвы построили пленные принцы, рабски трудившиеся под ее надзором».
«Основная идея легенд такого рода, – считает ОТрэди, – это то, что люди не могут затевать и прекращать войну по своему желанию, логика войны влечет их; и что тот, кто претендует на звание верховного короля Эрин, должен привлечь на свою сторону божеств войны».
Маха – пример того самого смешения черт Племен богини Дану и людей, о котором я уже говорил.
Следующим королем легендарной династии стал Угайне Великий, который правил не только всей Ирландией, но также и немалой частью Западной Европы и женился на галльской принцессе по имени Кесайр. У него было два сына, Лойгайре и Кобтах. Владения унаследовал первый, но Кобтах, терзаемый завистью, хотел убить его и обратился к друиду, чтобы тот помог ему устроить это дело, ибо подозрительный Лойгайре никогда не являлся к нему без вооруженной свиты. Друид предложил послать Лойгайре весточку, что брат его умер и уже лежит на погребальных носилках. Когда Лойгайре прибыл и склонился над телом умершего, брат пронзил ему сердце кинжалом и убил также его сына Айлиля. Кобтах взошел на престол, и с тех пор терзания оставили его.
Столь же жестоко Кобтах обошелся с сыном Айлиля Маоном. Китинг сообщает, что Кобтах велел привести к себе мальчика и заставил его съесть кусочки сердец своего отца и своего деда, а также мышь вместе с хвостом. От отвращения ребенок потерял дар речи, и тогда Кобтах отпустил его. Мальчик попал в Мунстер, в королевство Фера-Морк, где правил Скойриат, оставался некоторое время у него, а затем отправился в Галлию, на родину своей прабабушки Кесайр, где его спутники сказали королю, что он – наследник трона Ирландии, и к нему относились весьма почтительно; со временем он вырос в благородного юношу. Но в сердце Мойриат, дочери правителя Фера-Морк, не угасала жаркая страсть к нему, и она задумала возвратить Морна назад в Ирландию. Она богато одарила арфиста своего отца, Крайфтине, и сочинила любовную песнь для Маона, к которой Крайфтине придумал чудесную мелодию. Прибыв во Францию, арфист отправился к королевскому двору и нашел удобный случай, чтобы пропеть свою песнь Маону. Тот был настолько потрясен красотой слов и мелодии и страстью, в них заключенной, что речь вернулась к нему, и он восхвалил песнь. Тогда король Галлии дал ему армию и отправил его в Ирландию отвоевывать свое королевство. Узнав, что Кобтах находится в месте, называемом Дион-Риог, Маон со спутниками убили его со всеми стражами и советниками. Друид из свиты Кобтаха спросил одного из воинов Маона, кто их предводитель. «Мореход», – отвечал галл, имея в виду тот факт, что Морн возглавлял их во время плавания через пролив. «Он может говорить?» – спросил друид, начавший подозревать истину. «Он говорит», – отвечал воин. По-ирландски его ответ звучал как «Лабрайд», и с тех пор прозвище Лабрайд Мореход навсегда закрепилось за Маоном, сыном Айлиля. Он отыскал Мойриат, женился на ней и десять лет правил Ирландией.
К истории этого галльского вторжения традиционно возводят название области Лейнстер. Галлы были вооружены особыми копьями с широкими сине-зелеными наконечниками, которые назывались лайгне, и, так как они поселились в Лейнстере, область эта получила имя Лайгин – Земля копьеносцев[77].
О короле Лабрайде Мореходе существует еще одна забавная история. У него был обычай стричься раз в год, и того, кто будет производить эту операцию, выбирали, бросая жребий, и после того, как он выполнил свой долг, убивали на месте. Причина заключалась в том, что у короля, как и у царя Мидаса из греческого мифа, были уши как у лошади, и он не хотел, чтобы об этом знали. Однажды жребий пал на сына бедной вдовы, которая плакала и причитала так, что король сохранил юноше жизнь, но заставил его поклясться ветром и солнцем, что он не расскажет ни единому человеку о том, что видел. Юноша вернулся к матери, но мало-помалу тайна стала так мучить его, что он тяжело заболел. Мать позвала мудрого друида, который сказал: «Его убивает секрет, и пока он не раскроет его, он не выздоровеет. Пусть он пойдет по дороге и дойдет до места, где встречаются четыре пути. Затем пусть повернет направо, и пусть откроет свою тайну первому дереву, которое встретит, и освободится от нее, и исцелится». Так юноша и сделал; и первое дерево оказалось ивой. Он прижался губами к стволу, высказал то, что не давало ему покоя, и с легким сердцем вернулся домой. Но случилось так, что вскоре арфист Крайфтине разбил свою арфу и ему понадобилась новая, и первое подходящее дерево, на которое он наткнулся, была ива, хранившая тайну короля. Он срубил ее, сделал из нее арфу и вечером, как обычно, собирался играть в королевских чертогах; но, к изумлению всех, едва музыкант коснулся струн, арфа зазвенела: «У Лабрайда Морехода лошадиные уши». Тогда король устыдился и показал свои уши всем и с тех пор никого уже не предавал из-за этого смерти. Мы помним, что именно музыка Крайфтине излечила Лабрайда от немоты. Ощущение того, что в музыке есть нечто волшебное, что через нее говорят высшие силы, постоянно присутствует в ирландских легендах.
Теперь мы подошли к циклу легенд, так или иначе связанных с удивительной фигурой верховного короля Ирландии Конайре Мора. В этих сказаниях столько величия, манящей таинственности и романтического очарования, что, по справедливости, им следовало бы отвести значительно больше места, нежели возможно в рамках этой книги.
Первые события цикла разворачиваются в Стране Юности, таинственной земле Племен богини Дану, где они поселились после того, как Сыновья Миля вытеснили их. Мидир Гордый, сын Дагды, принц из Племен богини Дану, живший на Слиаб-Каллари, женился на деве по имени Фуамнах. Через некоторое время он взял в дом другую девушку, Этайн, красотой и изяществом превосходившую всех, так что о любой несравненной красотке говорили «прекрасна, как Этайн». Фуамнах из ревности обратила соперницу в муху и вызвала могучий ветер, который умчал ее из дворца; семь лет несчастная носилась над просторами Эрин, не ведая отдыха. Наконец случайный порыв ветра бросил ее в окно чудесного дворца Энгуса, что стоит на реке Бойн. Бессмертные друг от друга не скроются, и Энгус сразу узнал Этайн. Он не мог снять с нее заклятие Фуамнах, но построил для нее солнечные покои, полные пахучих трав и цветов; там Этайн жила, а под покровом ночи он возвращал ей прежний облик и наслаждался ее любовью. Однако со временем Фуамнах узнала об этом, и снова вихрь унес Этайн; и на этот раз ее постигла удивительная судьба. Она оказалась во дворце предводителя уладов Этара и упала в чашу, стоявшую перед его женой. Женщина напилась из чаши и проглотила муху, та оказалась в ее чреве, и женщина в должный срок родила дитя, которое подрастало, ничего не подозревая о своей истинной природе.
Случилось так, что верховному королю Ирландии Эохайду понадобилась жена, поскольку вожди говорили, что, если он не возьмет себе в дом какую-нибудь девушку, они не станут приводить своих жен на праздник в Таре, – и он разослал гонцов, чтобы найти достойную, красивую и благородную деву. Посланцы сообщили, что Этайн, дочь Этара, – прекраснейшая девушка в Ирландии, и король отправился посмотреть на нее. Далее следует, пожалуй, одно из самых чарующих описаний в кельтской или вообще в мировой литературе. Эохайд находит Этайн и прочих девушек у источника, где они омывают волосы:
«Серебряный гребень она держала в руке, гребень, украшенный золотом; рядом с ней стояла серебряная чаша, на которой были выгравированы четыре птицы, а на краях ее сверкали маленькие самоцветы. Тело ее окутывал пурпурный плащ; а под ним был другой, украшенный серебряной бахромой, и верхний скалывала на ее груди золотая фибула. Под плащом виднелась туника с широким капюшоном, и вышивка красного золота украшала зеленый шелк, и на плечах были застежки чудесной работы, из золота и серебра, так что все видели издалека, как сверкает под солнцем зелень шелка и яркое золото. С головы девы ниспадали две золотых косы, и каждая – из четырех прядей; и на конце каждой пряди был маленький золотой шарик. Руки ее были белы, как первый снег, а щеки розовые, как наперстянка. Зубы ее были маленькие и ровные и сияли, как жемчуг. Глаза ее были сини, как гиацинт, губы тонки и алы; плечи ее были мягкие и белые. Нежны, гладки и белы были ее запястья; пальцы длинны и белы; ногти изящные и розовые. Шея ее была бела как снег или пена волн, стройная и мягкая как шелк; бедра ее были гладки и белы; колени – круглы, белы и тверды; голени прямы, как линейка плотника. Ноги ее были стройны и белы, как морская пена; ровно поставлены были ее глаза; брови ее были иссиня-черные, цвета спинки жука. Никогда девушки более прекрасной или более достойной любви не видели глаза мужчин; и казалось, что она из тех, кто пришел из чудесных холмов».
Король обручился с Этайн и сделал ее своей женой и вернулся с нею в Тару.
Но у короля был брат по имени Айлиль; красота Этайн настолько поразила его, что он заболел от страсти и оказался на пороге смерти. Как раз в это время Эохайд собрался объехать Ирландию, как полагалось делать королю. Он оставил брата на попечение Этайн, наказав ей делать для него все, что будет возможно, а если он умрет, то похоронить его с должными почестями и воздвигнуть огамический камень на его могиле. Этайн отправляется навестить больного и спрашивает, что же все-таки с ним стряслось; сперва он говорит загадками, но в конце концов, тронутый ее нежностью, открывает ей свое сердце. Его описание страданий безнадежной любви потрясающе лирично. «Это ближе, чем кожа, – стенает он, – это как битва с призраком, это захватывает, как поток, это оружие под волнами, это страсть к эху». Говоря об «оружии под волнами» поэт имеет в виду, что любовь подобна тайным сокровищам волшебного народа, который живет в царстве Мананнана, – она столь же прекрасна и столь же недостижима.
Этайн оказывается в затруднении; наконец с простодушным добросердечием она решает, что пусть она и не любит Айлиля, но не хочет, чтобы человек умер от тоски по ней, и обещает отдаться ему. Вероятно, здесь нам следует понять, что она действует так, движимая своей чудесной природой, ибо волшебному народу незнакомы добро и зло, они ведают лишь радость и страдание. Однако надо заметить, что в ирландских преданиях вообще преобладает именно такой подход к нравственности, как среди Племен богини Дану, так и среди смертных – и те и другие отличаются поразительной безответственностью.
Итак, Этайн назначает Айлилю свидание в доме за границами Тары, ибо она не хочет совершать то, что называет своим «славным преступлением», во дворце короля. Однако накануне Айлиля охватывает настолько глубокий сон, что он не приходит в условленное место. Тем не менее к Этайн является некто в его обличье, но лишь затем, чтобы печально рассуждать о своей болезни. Когда Этайн и Аил иль встретились вновь, ситуация совершенно изменяется. У Айлиля за время его зачарованного сна начисто проходит нечестивая страсть к королеве. С другой стороны, Этайн понимает, что за всеми этими событиями скрывается некая неизвестная ей тайна.
Вскоре все объясняется. В облике Айлиля Этайн посещал ее муж из Племен богини Дану, Мидир Гордый. Теперь он приходит за ней в своем настоящем обличье, прекрасный, благородный, и убеждает девушку вернуться с ним в Страну Юности, где ей больше ничто не угрожает, поскольку ее гонительница Фуамнах мертва. Он-то и насылал на Айлиля колдовской сон. Он описывает Волшебную Страну в стихах удивительной красоты:
«О прекрасноволосая дева, пойдешь ли ты со мной в дивную землю, исполненную музыки, где волосы золотисты, как первоцвет, а тело бело как снег?
Там никто не скажет «мое» или «твое» – зубы белы, и черны брови; глаза сияют многими цветами, и на щеках – краски наперстянки.
Приятны для глаза равнины Эрин, но они – пустыня в сравнении с Великой Равниной.
Опьяняет эль Эрин, но эль Великой Равнины сильнее.
Юность не сменяется старостью; это только одно из чудес той страны.
Неторопливы и сладостны реки, что текут через эту землю; изобильна она вином и медом; мужи там прекрасны без порока; жены там зачинают без греха.
Мы видим все вокруг, но нас не видят люди; туман греха Адама закрывает нас от их взглядов.
О дева, если придешь ты к моему могучему народу – чистейшее золото украсит твою голову, пищей твоей будет свежее мясо свиньи[78], молоко и мед будешь ты пить там со мною, о прекрасноволосая дева».
Я привел столь обширную цитату потому, что, хотя здесь отчетливо проглядывают идеи христианского аскетизма, в целом перед нами ясно вырисовывается языческий, мифологический образ Страны Юности, Страны Мертвых.
Однако Этайн отнюдь не готова сразу же бежать с незнакомцем и бросить верховного короля ради кого-то «без имени и рода». Мидир рассказывает ей, кто он, а также всю ее собственную историю, о которой она до сих пор ничего не помнила; и добавляет, что от рождения Этайн в Стране Юности до ее рождения у жены Этара прошла одна тысяча двенадцать лет. Наконец Этайн соглашается возвратиться с Мидиром в свой прежний дом, но только при условии, что они получат дозволение от самого короля, чем до поры до времени и удовлетворяется Мидир.
Вскоре Мидир является Эохайду на холме Тары. Он говорит королю, что пришел сыграть с ним в шахматы[79], и вынимает серебряную доску, инкрустированную самоцветами, с фигурами из золота. Ирландские короли и знать непременно учились искусству игры в шахматы, и Эохайд с радостью принимает предложение. Мидир проигрывает ему партию за партией и в уплату исполняет самые разные повеления Эохайда – вспахивает землю, очищает леса и прокладывает гати через топь; здесь мы имеем дело с народными представлениями о Племенах богини Дану как божествах земли. Наконец, пробудив в Эохайде жадность и заставив его поверить, что он лучше играет, Мидир предлагает последнюю партию, ставкой в которой будет то, что каждый пожелает. На этот раз Эохайд проиграл.
«– Ты победил сегодня, – сказал Эохайд.
– Будь на то моя воля, победил бы я и раньше, – ответил Мидир.
– Чего же ты хочешь? – спросил Эохайд.
– Обнять Этайн и получить от нее поцелуй, – сказал Мидир.
Помолчал Эохайд и сказал:
– Приходи через месяц и тогда получишь то, что желаешь»[80].
Эохайд предвидел недоброе и, когда пришел назначенный день, повелел, чтобы огромное войско окружило дворец в Таре, и приказал стражам не впускать Мидира. Но все было тщетно. Король пировал, а Этайн разносила напитки, как вдруг они увидели рядом Мидира, еще более прекрасного, чем обычно. Держа оружие в левой руке, правой он обнял Этайн, и они поднялись в воздух и вылетели через отверстие в крыше дворца. Разгневанные и ошарашенные, король и его воины выбежали во двор, но увидели только двух лебедей, которые покружили над крышей, а потом полетели к зачарованным холмам Сливенемона. Так королева Этайн возвратилась к своим родичам.
Однако Эохайд так просто не сдавался и начал первую известную нам войну с Волшебной Страной. Тщетно проехав всю Ирландию в поисках своей жены, он обратился за помощью к друиду Далану. Далан на протяжении года пытался узнать, где же теперь Этайн. Наконец он использовал, очевидно, особенно мощное колдовское средство: «Он взял три ветви тиса и начертал на них огам; и его ключи мудрости и огам открыли ему, что Этайн находится в холме БриЛейт и что Мидир унес ее туда».
Тогда Эохайд собрал войско, чтобы атаковать и уничтожить волшебный холм, в котором располагался дворец Мидира. Сказано, что он девять лет пытался срывать один холм за другим, а Мидир и его народ немедля восстанавливали разрушенное. Наконец Мидир, оттесненный в последний холм, решился на хитрость: он пообещал отдать Этайн и отослал ее с пятьюдесятью другими девушками к королю, но сделал так, что все они походили друг на друга настолько, что Эохайд не мог отличить свою жену. Этайн сама якобы сделала ему знак, по которому он узнал ее. Вся эта легенда, в особенности мотив избрания смертного, а не бога сильно напоминает прекрасное индийское сказание о Нале и Дамаянти. Эохайд получил обратно свою королеву, и она оставалась с ним до его смерти, то есть еще десять лет, и родила ему дочь, которую тоже назвали Этайн.
От нее-то в итоге и ведет свой род великий король Конайре Мор, высший образец величия, могущества и милосердия в ирландских преданиях, лишившийся власти и погибший из-за козней Племен богини Дану, которые отомстили таким образом людям за все разрушения, причиненные Эохайдом. Повесть, в которой описывается смерть Конайре, – одна из самых древних и «варварских» ирландских легенд, и ни в одной другой мы не встречаем такого буйства фантазии. По отношению к ней сказание об Этайн и Мидире является чем-то вроде «пролога», открывающего истинные причины описываемых событий. Понять их взаимосвязь читателю поможет генеалогия Конайре Мора.
Повесть о Конайре в первый раз сообщает нам о существовании так называемых
«Ирландский словарь» Динена толкует слово «гейс» как «обязательство, заклятие, запрет, табу, магическое предписание, нарушение которого приводит к неудачам и гибели». Каждый знатный человек в Ирландии имел собственные гейсы, переступить через которые он не мог. Иногда они оказывались частью кодекса чести – так, Диармайд, когда Грайне просит его увести ее от Финна, связан гейсом не отказывать женщине в покровительстве. В других случаях это могут быть просто суеверия – так, Конайре запрещено следовать за тремя красными всадниками и убивать птиц (поскольку птица, как мы увидим, была его тотемом). Герой уладов Фергусе Мак Ройхе имел гейс не отказываться от приглашения на пир; с этого начинается трагедия сыновей Уснеха. Не совсем ясно, кто накладывает гейсы или как человек узнает, в чем состоит его личный гейс, – все это, без сомнения, находилось в ведении друидов. Так или иначе, гейсы представляли собой священные обязательства, и человека, нарушившего их, ожидали жесточайшие несчастья. Первоначально это явно были заповеди, соблюдая которые человек поддерживал должные отношения с иным миром, миром Волшебного народа, близкие известной полинезийской практике табу. Однако применительно к ирландской ситуации я предпочитаю использовать ирландское слово.
Теперь вернемся к Конайре, правнуку Этайн. Дочь Этайн, Этайн Младшая, как мы узнали из генеалогической таблицы, стала женой Кормака, правителя Ульстера.
Она принесла своему мужу единственного ребенка – дочь. Король, жаждавший получить наследника, в ярости изгнал жену и велел бросить девочку в яму. «Потом двое слуг короля понесли ее к яме, и, пока они несли ее туда, улыбалась им девочка славной улыбкой»[81]. В результате слуги не оставили ее умирать и отнесли пастухам Этерскела короля Тары, которые воспитывали ее и учили, «пока не сделалась она искусной во всяком шитье. Не было в Ирландии королевской дочери милее ее»[82]. Так она получила имя Месс Буахалла, что означает «воспитанница пастухов».
Чтобы ее не обнаружили, пастухи построили для нее домик из прутьев, в котором было только отверстие в крыше. Но один из людей короля Этерскела залез из любопытства на крышу и увидел внутри прекраснейшую девушку в Ирландии. Он сообщил об этом королю, который велел разломать домик и вывести оттуда девушку, ибо Этерскел был бездетен и друид предсказал ему, что сына принесет ему женщина неведомого рода. «Вот женщина, назначенная мне в жены»[83], – сказал король.
Однако прежде, чем Месс Буахаллу освободили, ее навестил обитатель Страны Юности. Через отверстие в крыше в ее домик спустилась огромная птица. На полу оперение спало, и перед девой предстал прекрасный юноша. Подобно Данае, Леде или Этлин, дочери Балора, Месс Буахалла подарила божеству свою любовь. Прежде чем они расстались, он сказал ей, что ее отведут к королю, но что она родит сына не от короля, но от него, ее возлюбленного из Племен богини Дану; имя мальчика будет Конайре, и он не должен убивать птиц.
Так родился Конайре. Он вырос в мудрого и благородного юношу и воспитывался у героя Донн Деса вместе с тремя его правнуками. Их звали Фер Ле, Фер Гар и Фер Рогайн; Конайре очень любил их и научил тому, что умел сам.
Король Этерскел умер, и надо было найти преемника. В Ирландии не существовало закона, что трон непременно должен наследовать старший сын; предполагалось, что члены рода выберут наиболее подходящего преемника. В легенде о Конайре содержится любопытный рассказ о том, как в процессе выбора применялось своего рода гадание. Был устроен «пир быка»; суть обряда состояла в том, что ясновидец «наедался досыта мясом только что убитого быка и пил отвар»; затем он отправлялся спать, и над его ложем произносили заклинание правды. Тот, кого он увидит во сне, и становился королем. Как указывает Уитли Стоке, нечто подобное происходило в Эгире, в Ахайе, где жрица Земли пила свежую кровь быка, прежде чем спуститься в пещеру и начать пророчествовать. В тот раз спавший воскликнул, что увидел обнаженного мужа, который направляется к Таре, вложив в пращу камень.
Праздник быка происходил в Таре, а Конайре со своими совоспитанниками в то время играл на равнине близ Лиффи. Они расстались, Конайре отправился к Дублину и вдруг увидел впереди стаю огромных птиц невиданной красоты и цвета. Он погнался за ними на колеснице, но птицы держались на расстоянии чуть больше броска камня, пока не добрались они до берега моря. Тогда Конайре сошел с колесницы и уже достал пращу, как вдруг птицы превратились в воинов и кинулись на него с копьями и мечами. Однако один из них вступился за него и сказал:
«– Я Немглан, король птиц твоего отца. Запрещено тебе убивать птиц, ибо нет перед тобой никого, кто не был бы близок тебе по отцу или матери.
– Доныне не знал я об этом, – ответил Конайре.
– Отправляйся в Тару, – сказал Немглан, – ибо для твоего это блага. Там сейчас праздник быка, и после него станешь ты королем. Будет им тот, кто под утро обнаженным придет по одной из дорог в Тару с камнем в праще»[84].
Конайре разделся и отправился в Тару. Он шел всю ночь, а на подходах к Таре на всех дорогах стояли знатные люди, державшие королевские одежды. Увидя Конайре, они одели его, ввели в Тару и провозгласили владыкой Эрин.
Далее приводится длинный список гейсов, наложенных на Конайре Немгланом.
«Будут запреты лежать на правлении твоем, но благородна власть птиц. Вот каковы те запреты.
Нельзя обходить тебе Брегу[85] слева направо, а Тару справа налево.
Нельзя убивать тебе диких зверей Керны.
Каждую девятую ночь не можешь ты покидать пределы Тары.
Нельзя тебе проводить ночь в таком доме, откуда наружу виднелся б огонь или свет был заметен оттуда.
Три Красных не должны перед тобой идти к дому Красного.
Не должен случаться грабеж при правлении твоем.
Да не войдут в твое жилище после захода солнца одинокий мужчина или женщина.
Не должно тебе решать спор двух рабов»[86].
Поделиться книгой: