Черепа радостно закивали не потому, что их рассмешила шутка — она-то как раз была ритуальной, — а от удовлетворения.

В припадке великодушия я даже добавил:

— Мне там еще пахоты… на целый год! Черепа вновь склонились над своими талмудами.

Двенадцать месяцев на завершение диссертации — это обычный срок, который дает себе любой исследователь ежегодно на протяжении двадцати лет, и, стало быть, мои слова не имели ни малейшего значения… Только не надо думать, что ученому миру вовсе не свойственно чувство сострадания! На практике исследователь может оказаться существом, способным на привязанность, даже проявить себя порою приятным компаньоном… И однако же в ближнем своем исследователь любит вовсе не его особенности, а, напротив, общность их участи: заточение. Поэтому ученые питают к себе подобным истинно тюремную дружбу, когда никто и ничто не вызывает такой ненависти, как тот, кто скоро должен выйти на свободу. А раз уж я их успокоил, они отнесли мою радость на счет какого-нибудь гастрономического излишества и быстро о ней забыли.

Поскольку Лангенхаэрт был не выдуман, а лишь забыт, я должен был, по логике вещей, обнаружить какие-то свидетельства о нем в сочинениях современников, а посему я принялся систематически просматривать газеты, хроники, альманахи и литературные журналы того времени. Я хотел как минимум разыскать источники, которыми пользовался Фюстель Дезульер.

Эта работа заняла целую неделю, и в конце концов я обнаружил два документа, не сопоставимых ни по значению, ни по объему, но они оба немало сообщали мне о Лангенхаэрте, вызволяя реальность его существования из тенет моих собственных сомнений.

Прежде всего следует упомянуть салонные сплетни хроникера литературной жизни Юбера де Сент-Иньи, человека поверхностного ума, подменявшего остроумие злословием, но которого именно страсть к злословию делала внимательным к окружающим. В своих «Вечерах», помещенных в «Литературном альманахе 1723 — 1724 гг», он в числе прочего комментировал появление Гаспара Лангенхаэрта в салоне г-жи дю Деван. В его заметках было крайне мало философии, зато много уксуса: это было забавно, это было глупо — и притом великолепно написано.

Второй документ, наиболее объемистый и интересный, представлял собою целый том, озаглавленный «Философские учения Франции и Англии», где излагались основные доктрины эпохи. Автор книги, Гийом Амфри де Грекур, включил туда главу «Эгоизм, или Философия г-на де Лангенхаэрта», в которой развивал главные тезисы этой философии в форме диалога между Клеантом (оппонентом) и Авомонофилом (Лангенхаэртом). По-видимому, этот текст и послужил источником для Фюстеля Дезульера.

Юбер де Сент-Иньи, завсегдатай салона г-жи дю Деван, так повествует о первых парижских месяцах Лангенхаэрта:

«К нам прибыл некий философ из Голландии. Его приняли в обществе за приятную наружность, ибо он был очень хорош собой, и, покуда его пригожая физиономия завоевывала для него сердца дам, его почтительное молчание вызывало уважение мужчин. Тому, что он пописывал, не придавали значения (чем еще прикажете заниматься в двадцать лет, имея пятьдесят тысяч ливров ренты, без родни и к тому же в стране, которая не воюет?) — ему приписывали более сердечных побед, нежели ума, и этого ему вполне достало бы, чтобы сделать блистательную карьеру в свете.

Так, на протяжении нескольких месяцев он не говорил ровным счетом ничего, кроме обычных любезностей и банальностей, что вполне устраивало решительно всех, как вдруг однажды он выступил на середину гостиной и громко и отчетливо повторил несколько раз:

— У меня нет тела. Мое тело бесплотно.

Все присутствующие застыли от изумления. Дамы пристально воззрились на него, словно для того, чтобы лучше осознать нелепость сказанных им слов; некоторые из них фыркнули, иные покраснели, ибо, если они не смели более верить своим ушам, никто еще не лишил их удовольствия верить глазам.

Г— н де Лангенхаэрт казался столь потрясенным собственным открытием, что вместо того, чтобы развивать свою теорию, продолжал молча стоять на своем месте, в одиночестве и неподвижности. Барон Шварц взял его под руку и добродушно сказал:

— Однако же, молодой человек, все эти дамы, уверяю вас, согласны меж собою в том, что тело у вас есть, и даже, коли верить слухам, весьма недурное.

Представительницы прекрасного пола запротестовали, приличия ради.

— Вы очень любезны, сударь, — отвечал с поклоном молодой человек, — но, поверьте, ничто не заставит меня отказаться от идеи, которую я успел столь глубоко продумать.

Г— жа дю Деван приблизилась, дабы дать молодому человеку возможность высказаться:

— В таком случае просветите нас, мой друг, и позвольте и нам проникнуть в эти глубины, насколько это возможно. Почему, в самом деле, считаете вы, будто ваше тело бесплотно? Разве вы подобны тем призракам, которые появляются над вертящимися столиками баронессы де Сен-Жели?

— Вовсе нет, сударыня, это не безумие и не мошенничество, но результат философический, к коему привело меня рассуждение.

Затем последовала всякая чушь, которая сводилась к тому, что нам с помощью „А" и „Б" доказывали, будто природа существует лишь в голове нашего философа, что звук, запах, предмет, цвет и вкус суть лишь плод его воображения и что все мы существуем лишь в той же самой черепной коробке. И по моему заключению, будь все это правдой, — стоит ли удивляться, что скопление столь многочисленных и разнообразных предметов и явлений в столь малом пространстве могло свести нашего гостя с ума?

Все люди поверхностного ума, почитатели темных философических бездн, бурно ему аплодировали. Также и глупцы, ибо, ничего не поняв, по обыкновению своему, сочли, что речь идет о чем-то разумном. Что же касается людей мудрых, то они промолчали, ибо не пристало обсуждать то, что провозглашается не из любви к истине, но лишь из духа противоречия. Два дня спустя никого более не занимало то, что сказал сей молодой человек, однако всем запомнилось, что говорил он весьма складно. С тех пор он прослыл обладателем блистательного ума, то есть обрел право болтать неведомо что безо всяких последствий».

Разумеется, Юбер де Сент-Иньи, движимый более стремлением злословить, нежели понять, не стал излагать рассуждений Гаспара. Но я нашел их у Гийома Амфри де Грекура, в начале его поучительного диалога:

«Клеант. О вашей тезе ходит много слухов. Вы будто бы утверждаете, что у вас нет тела. В таком случае объясните мне, с помощью чего сумели вы это сказать? С помощью ваших губ?

Автомонофил. Ежели беседа принимает подобный оборот, я предпочитаю отказаться от нее сразу же.

Клеант. Простите, я просто не сумел удержаться…

Автомонофил. Дабы вы меня лучше поняли, мне пришлось бы прежде изложить мою теорию относительно материи, ибо одно следует из другого.

Клеант. Так что же вы думаете о материи?

Автомонофил. Что материи не существует.

Клеант. Как? Вы намереваетесь выкрутиться с помощью подобной нелепицы?

Автомонофил. Скажите, в каком случае имеете вы право утверждать, что предмет существует?

Клеант. В том случае, когда я его воспринимаю.

Автомонофил. Именно это я и хотел от вас услышать. Существует то, что я вижу, то, что я ося-заю, то, что я слышу, либо то, что я, в воспоминании моем, видел, осязал, слышал, но ничего другого. То, что мы именуем миром, есть сумма наших ощущений. Мы не ведаем мира как такового, мы не знаем, каков он сам по себе, мы знаем лишь тот мир, который ощущает каждый из нас.

Клеант. Вы хотите сказать, что никто не воспринимает один и тот же мир? Что он у каждого свой собственный?

Автомонофил. Совершенно верно. Разве все мы видим одинаково? Одинаково чувствуем? У одного язык особенно восприимчив к вкусу, у другого нос чрезвычайно чувствителен к ароматам, у третьего обостренная чувствительность кончиков пальцев, а четвертый способен услышать чиханье мухи.

Клеант. Это верно.

Автомонофил. А значит, существует столько миров, сколько людей.

Клеант. Согласен.

Автомонофил. И стало быть, это наш язык вынуждает нас, для удобства, говорить о мире, когда речь идет о мирах. И скудость понятий, необходимая для человеческого общения, вынуждает нас принимать слово за самый предмет.

Клеант. Если я вас правильно понял, это именно из-за языка мы полагаем, будто мир един, тогда как на самом деле миров — тысячи.

Автомонофил. Да. Ибо мир существует лишь в нашей голове.

Клеант. Понимаю, дальше.

Автомонофил. Из этого вы можете вместе со мною заключить, что материи нет, ибо все существует лишь в нашем сознании. Ничто не материально, все лишь плод нашего сознания. Природа есть всего лишь проза моих ощущений. Называйте ощутимым то, что принято называть материальным, и вы сохраните реальность, выиграв при этом в точности изъяснения. Я не отрицаю существования предметов, запахов, цветов, звуков, я не отрицаю, что существует шероховатое, гладкое, соленое, — я лишь отрицаю гипотезу о материи как некоем исходном мире, независимом от ощутимых свойств. В сущности, мир есть лишь то, что мы ощущаем, и из этого нам никак не выбраться».

Знакомясь с этими рассуждениями, которые не могли, разумеется, не напомнить трех «Диалогов» Беркли, я пришел к выводу, что Гаспар Лангенхаэрт вовсе не был заурядным салонным краснобаем, эстрадным философом, но что в свои умозрительные построения он вкладывал действительный философский смысл. По поводу бесплотности его тела Юбер де Сент-Иньи, воспринимавший все на собственном уровне, то есть весьма невысоко, рассказывает две характерные истории:

«Немного времени спустя он вновь изложил свою теорию в салоне графини д'Эвремон, вызвав раздражение Председателя Каррьера, который прежде уже слушал его у г-жи дю Деван. Природа явно была не слишком благосклонна к г-ну Председателю, о чем красноречиво свидетельствовала его наружность, что, однако же, не мешало Каррьеру мнить себя сердцеедом и в любви простирать свои амбиции много выше, нежели допускали его возможности, вследствие чего он не мог без неудовольствия взирать на появление в гостиной человека молодого, ибо незамедлительно предполагал в нем соперника, хотя сам по возрасту годился ему в отцы, а по виду — даже и в дедушки. Поэтому он всегда поглядывал на г-на де Лангенхаэрта без особой приязни и, когда тому вздумалось остроумничать, невзлюбил его окончательно, ибо следует признать, что беседе г-на Председателя было свойственно очарование еще меньшее, нежели даже его наружности. Он обернулся к нашему философу и проревел ему прямо в ухо:

— Как, милостивый государь, что я слышу? По-вашему, выходит, что у вас нет материального тела?

— Именно так, сударь, вы правильно меня поняли.

— Превосходно. А я, по-вашему, обладаю каким телом — материальным или нематериальным?

— Нематериальным, разумеется. Логически рассуждая, вы не можете быть более материальным, чем я сам.

Эта ссылка на логику окончательно вывела Председателя из себя. Тем не менее он взял себя в руки и, обведя собравшихся заговорщическим взглядом, возобновил беседу со скверной ухмылкою охотника, который, забавляясь, дает загнанному зверю небольшую передышку, будучи уверен, что в любом случае его прикончит:

— Стало быть, я нематериален. И по какой же причине, позвольте полюбопытствовать?

— По той самой, сударь, о которой я говорил только что: все суть лишь образ, и за этим образом нет ничего. То, что считается материей, есть в действительности лишь ощущение.

— Разумеется, разумеется, — ответствовал с хитрым видом Председатель. — И никакой философический аргумент ни разу не поколебал вас в этой убежденности?

— Никакой, ни разу.

— В таком случае, с вашего позволения, как философ философу, предлагаю вам следующий… — И Председатель что есть силы пнул его ногою. Философ вскрикнул. Собравшиеся, вопреки всем правилам приличия, покатились со смеху, в восторге от шутки, которую у них на глазах здравый смысл сыграл с метафизикой.

Недовольно морщась и потирая пораженное председателевой аргументацией место, г-н де Лангенхаэрт, казалось, был не слишком сбит ею с толку. Председатель ринулся на приступ:

— Что скажете вы о моем аргументе? Был ли он достаточно весомым, дабы поколебать вашу уверенность?

— Отнюдь нет. Он из области весьма скверной философии, сударь, и притом самой грубой.

— Что ж, я передам ваш отзыв моему сапожнику. Ваш покорный слуга, милостивый государь.

И Председатель Каррьер, в восторге от собственного успеха в сем изысканном обществе, старался отныне бывать на вечерах, где ожидалось выступление философа, чтобы со всею любезностью предоставлять себя в его распоряжение для дискуссии, а затем предъявлять ему свой неизменный аргумент.

Однако история на этом не закончилась. Рассказывают, что графиня де Виньоль, известная обширностью своих прелестей, тонкостью талии и неприметностью принципов, прослышав о таковом диспуте, предложила самолично убедить молодого философа в наличии у него тела при помощи совсем иной аргументации, в коей она упражнялась регулярно и, по слухам, достигла такого совершенства, что сыскать ей равных было делом весьма непростым. Встретившись с г-ном де Лангенхаэртом, она сделала первый шаг ему навстречу, потом оттолкнула, потом подала надежду, потом отняла, потом улыбнулась, потом надула губки, так что через несколько дней подобных маневров философ без колебаний явился по приглашению графини на философский сеанс в ее будуаре.

Сеанс состоялся, затем повторился, а затем стал повторяться еще и еще. Не только не встречая ни малейшего возражения своим тезисам, графиня вдобавок обнаружила в том, кого готова была счесть своим противником, столь восхитительную для них поддержку и основы столь прочные и несгибаемые, что была этим совершенно обескуражена и покорена.

Трепеща и робея, она осведомилась у любовника, каким образом мог он так будоражить ее тело, не имея его сам, и как ему удавалось так распалять ее плоть, будучи при этом бесплотным. Он кратко разъяснил ей, что все это не более чем ощущения, чем вполне ее убедил и сделал горячей сторонницей его философии. Отныне величайшая кокетка Парижа объявила себя противницей материальности, что при ее репутации звучало по меньшей мере странно, и люди, пожав плечами, стали поговаривать о том, что теперь у графини вслед за плотью, забурлили и мозги».

Таковы, судя по всему, были теоретические достижения первого года парижской жизни. Ибо, следуя хронике Сент-Иньи, мы заключаем, что первые тезисы Гаспара Лангенхаэрта касались главным образом восприятия. И только на втором году своего пребывания в Париже, продвигаясь все дальше в своих рассуждениях, он создает окончательную теорию философского эгоизма: «Я сам являюсь творцом вселенной».

«Клеант. Но если ощущения не являются отпечатками внешних предметов и явлений, то что же они такое? Каково тогда их происхождение?

Автомонофил. Я сам.

Клеант. Простите?…

Автомонофил. Да-да, вы не верите собственным ушам, но они вас не обманывают. Я сам являюсь источником моих ощущений.

Клеант. Вы?… Творец вселенной?

Автомонофил. Именно я. Я сотворил этот мир, со всеми его красками, предметами и запахами.

Клеант. Прощайте, друг мой. Наша беседа слишком затянулась. Как можете вы утверждать, что ваш разум, сам по себе и для самого себя, производит собственные ощущения?

Автомонофил. Когда вам что-то снится — не являетесь ли вы сами создателем вашего сна? Когда вам грезится, что вы плывете по морю, направляясь к американским берегам, — не являются ли морские волны лишь плодом вашего воображения?

Клеант. Естественно, поскольку это сон.

Автомонофил. Кто сообщает вам об этом?

Клеант. Пробуждение.

Автомонофил. А если бы вам случилось пробудиться от… жизни?

Клеант. Полноте!

Автомонофил. Кто может заверить вас, что в данный момент вам не снится сон?

Клеант. Вы смущаете меня…

Автомонофил. Коль скоро вы согласились со мною в том, что материи не существует, источником ощущений может быть только наш разум. Когда мы видим сны, когда даем простор своему воображению, не являемся ли мы творцами новых реальностей? Но здесь речь идет о творчестве осознанном. А большую часть времени мы творим, не сознавая этого, вот и все!»

Таким образом, Гаспар Лангенхаэрт, следуя против течения всей философской традиции своего времени, добрался до гипотезы бессознательного, и даже более того — до идеи бессознательного творчества. Чтобы прояснить этот момент, стоит привести одну историю, которую я обнаружим среди сплетен Сент-Иньи:

«Во время последнего маскарада, который давала баронесса де Сен-Жели, истинным героем праздника был Купидон, ибо под сенью полумасок, домино и благосклонного сумрака садов сердца осмеливаются не утаивать своих истин, и тогда карнавальная маска нередко позволяет сбросить ту, что обыкновенно носят добродетель или лицемерие. Кто знает, сколько любовных встреч свершилось в ту ночь под покровительством Селены, однако вскоре — и к счастью — стало известно о шутке, которая была сыграна с нынешним нашим властителем дум г-ном де Лангенхаэртом.

Несколько особ благородного происхождения, раздраженные экстравагантными бреднями молодого человека, вознамерились доказать ему, что не он был создателем мира, а что, напротив, мир способен был порою сыграть с ним весьма злую шутку. Они подговорили баронета д'Антрева, который в пылу своих семнадцати лет был готов на любые проделки, надеть маскарадный костюм графини Корона, тогдашней возлюбленной нашего философа, о чем всем было известно. Баронету надлежало сыграть роль любовницы и открыться не прежде, чем заблуждение г-на де Лангенхаэрта заведет последнего достаточно далеко.

Во время бала лжеграфиня, то есть баронет, приближается к философу и назначает ему свидание в укромной беседке в глубине парка в одиннадцать часов. В указанное время переодетый юноша приходит в беседку, но едва он успевает войти в образ, как философ, не слишком расположенный к галантным прелюдиям, что также было известно благодаря дамской болтливости да и вытекало из его собственной доктрины, набрасывается на баронета и увлекает его в кусты.

Баронет едва успевает сорвать с себя маску и кричит, вырываясь из его объятий:

— Взгляни, философ, на женщину, которую любишь! Этого ли ты жаждал, ты, жаждущий всего?

Сбитый с толку, в беспорядке мыслей и одежды, философ остается нем в течение нескольких мгновений, а затем, залюбовавшись свежими устами юноши, его искрящимися весельем глазами и длинными черными кудрями, с нежностию берет обе его руки в свои.