10

Сижу за столиком в кафетерии Академии. Прошло три недели с того дня, как я впервые здесь появилась. Кто-то пытается подсесть ко мне, но я любезно даю понять, что мне хотелось бы сделать кое-какие заметки. Здесь уважают мою способность писать в любое время в любом месте. Ходят слухи, что я имею отношение к ЦРУ.

Ожидая, когда мне принесут ланч – а сегодня в меню особое блюдо с красным перцем (выглядит, как «Грэйви Трэйн» – концентрированный корм для собак, который задавленные нуждой калифорнийские мексиканцы смешивают со своей фасолью), – я с привычным уже удовольствием наблюдаю, как студенты вокруг играют в взаправдашных кинозвезд.

Фантастически красивая девушка по имени Глория Гордон сидит за столом в окружении поклонников, на ней вечернее платье из серебряной парчи, с вырезом до пупка; в центре зала что-то импровизирует рок-группа, приводя в восторг «звезд» с запада в сапогах и ковбойских штанах; этого восхищения, однако, не разделяют ребята в черной мотоциклетной коже, увешанные свастиками и значками и изливающие враждебность; и «ковбои», и «мотоциклисты» очень не похожи на выходцев с Восточного побережья – те скучно сидят, втиснутые в строгие костюмы и туго застегнутые воротнички, почти вцепившись в свои атташе-кейсы. Студенты относятся к приятелям с Восточного побережья с почтением из-за того, что те, по слухам, употребляют наркотики. Конечно, все студенты покуривают травку и экспериментируют с ЛСД, но только некоторые – и все они с востока, – как полагают, по-настоящему «на игле».

Будучи по духу наследницей сороковых годов, я не одобряю такого образа жизни. Наркоман по сути пассивен. Я – активна. Хотя, если честно, как может средний человек сделать что-либо значительное в этом сверхперенаселенном мире? В работе, которой он занят, слишком мало интересного, а что касается секса, то тут надо обладать воображением, а кроме того – средствами. Глядя на этих молодых людей, приходит в голову, что они инстинктивно знают, что у них гораздо больше возможностей там, откуда они приехали, и поэтому зачем им суетиться? Скоро они отправятся к себе домой, а их места займут другие, похожие на них настолько, что различить их в состоянии только материнский глаз.

Они какие-то безликие, даже друг для друга, и это объясняет, почему так судорожно, бессмысленно исполняют они свои роли. Утром Глория наденет серебряное парчовое платье и станет подражать Мириам Хопкинс, а вечером ее ансамбль может состоять из леотарда [9] и шляпки от солнца. Для этих молодых людей очень легко перевоплотиться в кого-то, поскольку сами они ничего собой не представляют; и они это знают. Их перевоплощения, однако, редко являются чем-то большим, чем простой сменой одежды или манеры говорить, которую они перенимают у «звезд» мыльных опер и к тому же разбавляют дешевыми шутками ночных телекомедиантов.

Подражание – вещь обычная, особенно в молодости, и мое единственное возражение состоит в том, что нынешние модели в основном того не стоят. В сороковые годы американские парни создали великую державу, потому что они ставили себе в пример Джеймса Стюарта, Кларка Гейбла и Вильяма Эйта. Стремясь быть похожими на великолепных независимых мужчин, наши мальчики смогли победить и Гитлера, и Муссолини, и Того. Способны мы совершить подобное снова? Могут ли безликие клерки и ненатуральные ковбои служить интересам державы? Нет. В лучшем случае это Джеймс Бонд… но каждый раз все заканчивается тем, что он оказывается привязанным к какой-нибудь мраморной колонне, а в промежность ему направлена ракета. Слава улетучилась, осталась только телевизионная реклама, чтобы напоминать нам о былом величии и мужественности.

Из всех студентов только один выбрал для подражания звезду старого кино: самый слабый из всех «восточных» постоянно играет в Хамфри Богарта, но тут он безнадежен. Остальные абсолютно современны и изображают либо ковбоев, либо певцов «кантри», либо актеров английского кино. Надо ли говорить, что все их попытки имитировать соответствующий акцент – кокни там или ливерпульский – абсолютно безуспешны. Кому-то это просто не по силам, другие же приходят в растерянность от одной только мысли, что существует реальный мир вне Южной Калифорнии. Конечно, они могли видеть другие страны по телевизору, но наверняка это было какое-то шоу, а значит, вещь привычная. Даже марсианский пейзаж Юго-Восточной Азии оставляет всех безучастными, когда он подается в узких рамках «ящика»; в то же время люди, имеющие отношение к этой войне, необыкновенно популярны, и ими, живыми и мертвыми, заполняют лучшее эфирное время.

Конечно, вьетнамский опыт сильно повлиял на студентов. «Я считаю, – говорил один из них, – если мы не остановим их там – вы знаете, где они сейчас, – то скоро они окажутся в Лос-Анджелесе». На что я ответила: «Вряд ли китайцы будут хуже управлять этим городом, чем это делает нынешняя администрация, и, честно говоря, если бы удалось уговорить их взяться здесь за работу, – что сомнительно, – думаю, нам следовало бы им это позволить».

После этого обмена мнениями некоторые стали считать Майру Брекинридж чуть ли не коммунисткой, а это не самый худший способ прославиться в Академии, где студенты запуганы до смерти коммунизмом и смотрят на каждого подозреваемого в заговоре или симпатизирующего с благоговейным страхом… что мне нравится.

Что до теории коммунизма, то они ничего в этом не смыслят. Единственной книжкой, которую хоть кто-то из них прочел, было что-то вроде «зеленых берегов»: эдакая авантюрная вещица, написанная в стиле Киплинга и с иллюстрациями Микки Спилейна. Это произведение было постоянным источником каких-то садистских фантазий. Время от времени я слышала, как студенты шептались о сражениях с вьетконговцами, о пытках, с помощью которых у тех добывались нужные сведения… так, как если бы кто-то все это делал от их имени и по их поручению. Насилие не просто притягивало молодых людей. Их мышление было совершенно тоталитарным. Уровень тоталитарности был чрезмерным даже для американцев, и я убеждена, что любой харизматический персонаж из тех, что постоянно мелькают на телевизионном экране, захоти он стать диктатором, получил бы у них полную поддержку.

Я – существо противоречивое. С одной стороны, умом я привержена идеям старой Америки. Я верю в законность, я хочу, чтобы всякое нарушение было исправлено, я хочу, чтобы все имели равные права на хорошую жизнь. Эмоционально же я была бы безмерно счастлива, если бы могла стать мировым диктатором с одной только целью – исполнить мою миссию: уничтожить последние рудиментарные следы мужественности в человеческом роде, изменить отношения полов, уменьшить таким образом население Земли и дать человечеству счастье. И подготовить человечество к новой эре.

Нет сомнений, противоположные заряды создают то напряжение во мне, которое и составляет мою уникальность, сущность, мой гений. Разумеется, все это ощущают. Студенты ломятся на мои лекции. Жаждущие моего внимания и советов, они приходят в восхищение, трепещут и глупо хихикают от того, что я говорю. Они чувствуют мою силу, особенно юноши, которых она влечет, даже если они ее боятся. Конечно, эти студенты не являются типичными представителями нации. В каком-то смысле они глупее среднего американца и вместе с тем обладают значительно большим воображением и мечтательностью. Как и большинство студентов младших курсов, они в самом прямом смысле консервативны: незнакомое тревожит их, и, поскольку у них нет никакого опыта вне того сообщества, которое доктор Монтаг называет «группой одинаковых», они большую часть времени находятся в состоянии, близком к панике, будучи настроены против всего или почти всего. Майрон обнаружил в 1964 году, что все здоровое мужское население поддерживало на президентских выборах Голдуотера. Он написал тогда впечатляющую аналитическую статью и направил ее в организацию «Американцы – сторонники демократических действий», но ответа не получил.

11

Нельзя отрицать того факта, что Мэри-Энн Прингл из Виннипега – девушка привлекательная и что мне это откровенно не нравится, поскольку я ревниво отношусь ко всем женщинам, хотя в этом для меня нет никакой необходимости. А раз так, то следует признать, что зависть инстинктивно свойственна человеческой природе. Это факт, с которым следует считаться, как с любым другим. Кстати, является ли фактом то, что в моем классе пластики я необоснованно сурова по отношению к Расти, ее приятелю? Да. Сурова. Не следует обманывать себя, да и других к тому же. Никогда не нужно скрывать правду. Без точного обозначения и правильной интерпретации может быть только хаос. По сути, мы все находимся во власти чувств и впечатлений, которые только принимаем за результат строгого анализа и точных формулировок, как безуспешно пытался доказать Роб-Грийе [10] (его старания оживить роман как художественную форму столь же неэффективны, сколь успешны его попытки разрушить искусство кино). Конечно, дать истинное название вещам невозможно. Наш ум слишком слаб, а чувства слишком сложны и непостижимы, и самое большее, на что мы можем рассчитывать, – это приблизительное определение. Тем не менее надо продолжать усилия независимо от того, насколько адекватным будет результат. Фактически для меня стало правилом тут же сознательно подвергать анализу все, с чем сталкиваюсь. Взять Мэри-Энн.

Я была в своем офисе, как раз после ланча, и просматривала записи к завтрашнему занятию по перевоплощению, когда раздался робкий стук в дверь (несмотря на мою клятву никогда не давать антропоморфного определения вещам, у меня не возникло сомнений, что этот стук – результат первого удара по дереву, произведенного испуганным, то есть робким, интеллектом).

Мэри-Энн вошла, одетая в мини-юбку (ярко-оранжевую) и свитер (темно-зеленый). Она невинна, привлекательна, молода. Совсем детские руки, довольно неопрятные, с обломанными ногтями, но необыкновенно гладкие, словно перчатки без шва.

– Мисс Майра, я хотела спросить, не могу ли я поговорить с вами, всего одну минутку. Я ведь не помешала вам, мисс Майра?

Уж насколько я не люблю девиц, особенно молодых и смазливых, но тут я обнаружила, что чувство, которое я испытывала, близко к материнскому. Я быстро подавила его, но сохранила доброжелательность.

– Конечно, ты не помешала мне, Мэри-Энн. Моя дверь всегда открыта для тебя. Садись. Сигарету? Кока-колу?

Я слишком поздно заметила, что играю роль Гейл Патрик, и вынуждена была излучать ослепительную улыбку и дальше в течение этой сцены, до тех пор, пока мне не удалось переключиться и выскочить из роли. Артистическая честь предписывала мне быть последовательной, пусть ни одна Мэри-Энн в мире не сумеет это оценить. С гораздо большим удовольствием я сыграла бы роль грустной, но сострадающей Лоретты Янг, но поскольку я начала, как Гейл Патрик, то так и надо было себя вести, продолжая упорно улыбаться.

После довольно долгих колебаний она перешла к делу: мое отношение к Расти.

– Видите ли, в душе он довольно чувствительный. О, я понимаю, это не очень заметно, он сильный и год играл в футбол в профессионалах и все такое, но у него есть чувства, как у любого другого, и, когда вы говорите, что он ходит, «как блохастая обезьяна», он чувствует себя просто оплеванным, да и я тоже.

Сдерживая улыбку, я старалась выглядеть серьезной, что было непросто.

– О, мне очень жаль слышать это. Действительно жаль. Я только хотела ему помочь. Но у него и вправду ужасная пластика.

– Тот давний случай на футболе, он слишком стесняется, чтобы сказать вам об этом, он тогда сломал четыре ребра, и, когда его вылечили, оказалось, что он стал ас… аси…

– Асимметричным?

– Да, именно, искривленным на один бок. Я хочу сказать, это не очень заметно, пока он не начинает нервничать или не старается ходить прямо, когда вы на него смотрите и шпыняете.

– Мне очень-очень стыдно, Мэри-Энн, – я сама почувствовала, как необыкновенно искренне это прозвучало. – Он выглядит таким сильным и уверенным молодым человеком, что мне и в голову не приходило, что он настолько чувствителен.

– Увы, это так. Что-то в этом роде.

Мэри-Энн выглядела такой несчастной, такой трогательной, такой юной, такой привлекательной, что я едва удержалась, чтобы не обнять ее – этот жест мог быть неверно истолкован!

Вместо этого я заверила ее, что в будущем постараюсь сдерживать свои эмоции. Тем не менее она должна понимать, что преподаватель всегда должен говорить студентам правду. И в данном случае, хотя Расти действительно ходит, как обезьяна, у которой блохи, мой долг требует добавить, что вообще его телодвижения бывают порой необыкновенно изящными, по-видимому, это следствие его невозмутимости и непоколебимой старомодной мужественности, которая, похоже, никогда не покидает его, разве что в классе, когда я обращаю внимание на его недостатки. И в будущем, клянусь, я буду помнить о необходимости сочетать критику с заслуженной похвалой. Она была благодарна и довольна. Очаровательная Мэри-Энн! Она действительно так глупа, как кажется?

12

Я только-только вернулась с занятий по перевоплощению, когда Бак вплыл в мой офис; другое слово не подошло бы для описания его появления. В белой стетсоновской шляпе, считающейся его фирменным знаком, и хорошо скроенном костюме из твида, который выдавал его истинную сущность бизнесмена, Бак совершенно заполнил комнату, а его улыбка прямо-таки всколыхнула воздух, такой она была широкой, такой счастливой, такой отрытой.

– Да, ма'ышка, выг'ядишь ты п'ек'асно.

Нет, мне не следует дальше пытаться передать фонетические особенности его речи, которая с такой быстротой перестраивалась от Шайенна [11] до Помоны [12], что любой мог бы свихнуться, пытаясь определить ее истинный источник.

– Дети все тебя любят. Правда. Я получаю отличные от них отзывы, особенно по классу перевоплощения, и я надеюсь, что, когда мы уладим наши маленькие деловые проблемы, ты окончательно решишь остаться. – Он опустился в кресло, единственное в комнате, и заговорщицки подмигнул мне. – У тебя есть все, чтобы стать хорошим преподавателем и помощником для такого невежественного прохвоста, как я.

– Ну, не такого уж и невежественного.

В лести мы не уступали друг другу. К тому времени, когда я покончу с Баком Лонером, он уже не будет столь заносчивым, или я не Майра Брекинридж, у ног которой пресмыкались, раздавленные ее презрением, самые заносчивые, вымаливая возможность хотя бы коснуться своими грубыми руками ее – моего – хрупкого тела, слишком прекрасного для этого или, во всяком случае, их мира. Я женщина.

– Должна сказать, что после недельного знакомства с вашими студентами я поняла наконец, что такое перенаселение. Ум не является отличительной особенностью нынешнего поколения. Они как местные апельсины – яркая внешность и никакого вкуса.

Я хотела уязвить. Мне это удалось. Бак откинулся в кресле, как будто я ударила его по лицу, огромному, круглому, цвета золотой осени.

– Ну, это совсем, совсем несправедливо, Майра. В самом деле очень несправедливо. – Казалось, он совершенно не знал, что бы сказать в защиту.

Как бы там ни было, я не давала ему опомниться.

– Я убедилась, что школьная система в Соединенных Штатах находится в состоянии чудовищного кризиса, и теперь я понимаю, какое влияние оказывает телевидение на мыслительный процесс тех, кто провел свое детство, уткнувшись в «ящик»; приходится признать, что эти молодые люди – новая порода, которая выделилась из общей массы в своем стремлении заиметь жизненный опыт, и я не могу назвать знаниями то, что они имеют в результате; возможно, ординарность – это то, что больше всего здесь подходит. Во всяком случае, я нахожу необыкновенно трудным пробиться к ним даже с самой простейшей мыслью, но, поскольку я американка, воспитанная эпохой великого кино, мне хотелось бы верить, что наша культура еще жива, еще способна создавать шедевры, подобные фильму «С тех пор, как тебя нет». Поэтому должна сказать: то, что вы собрали здесь, – это отбросы нации, неудачники, невротические личности, мечтатели, оторванные от реальности, короче, мудаки, явно образующие меньшинство в нашей культуре, жертвы того, что произошло в Далласе 26 ноября 1963 года!

Я окончательно добила его. Он совершенно съежился в своем кресле, сжался передо мной. Под моим высокомерным и пристальным взглядом его огромное открытое лицо стало замкнутым и непроницаемым. Честно говоря, для меня не могло быть большего удовольствия, чем, глядя прямо в такое открытое лицо, быстро сказать все, что нужно, чтобы «закрыть» его. Майрон не одобрял эту мою особенность, но я и сейчас продолжаю считать, что если человек прав, то не может быть ничего, что нельзя было бы высказать, и лица, которые я вот так на некоторое время «закрывала», в конечном счете становились лучшими лицами с точки зрения работы с ними.

Бак пытался возражать:

– Эти мальчики и девочки – срез нынешнего поколения этой страны, не хуже и не лучше. Что в них есть необыкновенного, из-за чего они не идут в Гарвард, в эту вашу Школу бизнеса, так это непреодолимое желание попасть в шоу-бизнес и стать любимцами публики, стремление к тому, чтобы их имена стали известны во всем мире, а это, поверь мне, единственное, что может по-настоящему принести удовлетворение в жизни всякого человека, если он действительно одержим, как я, например, или как они.

– Дорогой Бак, – я вложила в свой голос теплые, слегка хрипловатые нотки Джин Артур, – вы необыкновенны. Уникальны. Вы были – и продолжаете быть – звездой. Вы были и благодаря телевидению, которое показывает ваши старые фильмы, по-прежнему остаетесь любимцем публики. Вы будете жить долгое время после того, как эти два тела, ваше и мое, превратятся в прах, и не станет этой комнаты, и эти мальчики и девочки состарятся и умрут, а их потомки придут и умрут. Бак Лонер, «Ковбой, поющий и стреляющий» из старых радиопередач, верхом на Спорко будет скакать в воображении всего мира. Вы – на все времена. Они – нет, и никогда не будут.

Я его доконала. Моя любимая двухходовка, которой меня научил Майрон: сначала большая лесть с крупицей правды (выращенная в раковине искусственная жемчужина), затем короткий смертоносный удар. Его лицо выражало одновременно восторг и смятение. Этот раунд за Майрой.

– Ладно, дорогуша, я понимаю, что ты имеешь в виду, это действительно тонкий вопрос. Да, я сделал восемнадцать полнометражных вестернов, это правда, и этот ублюдок мой адвокат ни разу не вставил в мои контракты пункта о перепродаже на ТВ, несмотря на то, что однажды я сказал ему: «Сидни, раньше было радио, теперь приходит время телевидения. И когда это время наступит, фильмы Бака Лонера будут на вес платины». Но он не обращал внимания на мои слова и… Однако мы говорим сейчас не об этом. Да. Мы говорим о детях, верно? – Он нахмурился. – Это хорошие дети, в большинстве своем из непривилегированных семей, они из разных мест, и они добирались сюда на попутных машинах, сюда, в солнечную Калифорнию, в надежде, что смогут стать звездами, как я. Они подрабатывают где придется, чтобы обеспечить себя, пока учатся в Академии, а мы заняты этим адским трудом, стараясь выявить творческий потенциал каждого…

– Бросьте трепаться, папочка, – сказала я, к своему удивлению, перейдя на жаргон пятидесятых, который так забавлял Майрона, а у меня вызывал отвращение. – Вы занимаетесь этим, чтобы делать деньги, и вы делаете их.

Было видно, что я больно задела его.

– Ну, милая, сейчас я, конечно, делаю деньги, или, вернее сказать, поддерживаю существование, недвижимость в этих престижных районах такая дорогая… – Заметив усмешку на моем лице (и понимая, что ему не удалось меня обмануть), он быстро переключился на предмет, менее щекотливый, чем наша совместная собственность. – Как бы там ни было, я хочу видеть этих мальчиков и девочек счастливыми, потому что – ты можешь смеяться и, возможно, будешь – я верю в Любовь и стараюсь создать эту атмосферу здесь, где они, насколько это возможно, ограждены от жестокости окружающего мира, с которой они и так сталкиваются нередко, работая прислугой, разносчиками и так далее, не говоря уже, что часто они чувствуют себя несчастными далеко от дома. Я пытаюсь передать им волшебство и волнующую силу шоу-бизнеса, славы, популярности и при этом избавить их от боли, лжи, всех тех ужасных испытаний, которым подвергает каждого реальный шоу-бизнес, где ежедневно разбивается столько сердец – бессмысленно, бесцельно, но так уж там все происходит. По крайней мере здесь у них есть возможность показать себя на внутреннем телевидении, а потом прочитать серьезные и конструктивные рецензии в нашей газете. У них есть возможность записать пластинки, которые прокручивают по нашей радиосети. Их учат, как давать интервью для прессы, и они могут потом прочитать эти интервью в школьном журнале. Это факт, что еще совсем недавно, пока их не приостановили, наши ночные ток-шоу были не хуже, чем на Эн-би-си, и наших звезд интервьюировал их же товарищ, сам звезда не хуже Джонни Карсона [13]. Так что благодаря всему этому более тысячи одаренных молодых мужчин и женщин почувствовали себя счастливыми в этих стенах.

Он был в высшей степени эффектен. Когда он заговорил о бессмысленно разбитых сердцах (фразочка из тех, что вызывали насмешки Майрона), признаюсь, слезы навернулись мне на глаза. Это было похоже на то, что произнесла Бетти Хаттон после одного из ее многочисленных провалов на телевидении. Она была неудачницей. Может, потому, что не осознавала, что она настоящая богиня; а что это именно так, показали все эти картины, снятые на «Парамаунт» в сороковых, – фильмы, в которых она была демоном-шутом, любимицей богов-олимпийцев. Мудрый Паркер Тайлер писал: «Как комедийная актриса Бетти Хаттон – это своеобразный иероглиф, который символизирует нечто глубоко укоренившееся в современной морали: подсознательный импульс, под действием которого девушка сначала избегает поцелуя, рассчитывая, что ее будут добиваться, потом позволяет себя поцеловать и наконец целует сама».

Никогда Тайлер не был более точен в отношении Хаттон, чем при описании ее жестикуляции, напоминающей движения эпилептика. Здесь за энергичным кривлянием разглядел глубокую суть: американские женщины жаждут, чтобы мужчины их насиловали. И наоборот: в каждом американце заложено страстное стремление Бостона Стрэнглера сломать шею во время оргазма. Мы – раса насильников.

Мы с Баком признали, что расходимся во мнениях. И хотя он глупец, он все же человек с характером, добивающийся своего, а значит – опасный противник. Потребуется весь мой талант, чтобы уничтожить его… а уничтожить его я должна, и не только потому, что он надул меня с законным наследством Майрона; Бак олицетворяет все то, что я ненавижу в культуре, которая пришла на смену культуре сороковых: узаконенную небрежность в мыслях и творчестве. Все это как бы, как бы, как бы… «как бы помогите», как сказал один калифорниец, когда тонул. От этого «как бы», которым они все пользуются, у меня скулы сводит. Дело не в том, что я строга по части грамматики. Я понимаю, что определенная стилистическая грязь необходима, чтобы создать впечатление непосредственности и спонтанности, являющейся своеобразной приметой постгуттенбергской прозы, если, конечно, таковая существует. Я протестую против «как бы» из-за его бессмысленной неопределенности. «Который час, Расти?» – «Вроде три, мисс Майра», – отвечает тот, посмотрев на часы. Он знает точное время, но предпочитает быть «приблизительным». Что ж, придется среди прочего научить его правильно указывать время.

ДНЕВНИКИ БАКА ЛОНЕРА

Запись № 715, 5 февраля

Флеглер и Флеглер считают что по этому делу на многое рассчитывать не стоит они говорят что завещание Гертруды по которому она оставила свою долю собственности Майрону законно и что завещание Майрона хотя составлено не адвокатом засвидетельствовано правильно и может быть представлено в суд и он оставил все своей жене Майре так что половина собственности ее по закону эта несправедливость ударит по мне кто знает сколько может стоить эта земля даже несмотря на то что это Вествуд адвокаты предлагают договориться с ней по текущей цене это может быть около двухсот тысяч баксов которые я не намерен платить но это еще не все она ведет даже более серьезную игру чего стоит ее шуточка по поводу разбухших штатов Академии я ненавижу эту женщину и молю бога чтобы нашелся способ избавиться от нее раз и навсегда Флеглер и Флеглер проверяют сейчас точно ли они были женаты с этим молокососом племянничком наша единственная надежда доказать что брак не был зарегистрирован или что-то в этом роде тем временем я буду ее обхаживать как смогу с новой строки употребление наркотиков недопустимо не только потому что это незаконно или вредит здоровью но и потому что это плохо отражается на способностях тех кто их принимает я должен подробнее расписать в статье прежде чем люди из отдела по борьбе с распространением наркотиков надерут мне задницу бред повсюду в Лос-Анджелесе люди убивают друг друга а все о чем могут думать наши местные копы это косячок который выкурят эти детки и который для них менее вреден чем выпивка да мир свихнулся это точно с новой строки не забыть позвонить Хильде чтобы прислала мне новую массажистку канадку-франкофонку [14] в понедельник говорят она великолепна и знает о массаже все не забыть захватить чатни [15] для Бобби Дин она сегодня готовит карри.

13

Я заперлась в ванной. Несколько человек пытались войти, но я всякий раз кричала им: «Воспользуйтесь другой уборной», – и они уходили, несправедливо полагая, что я здесь с мужчиной, хотя на самом деле я просто пыталась спрятаться от вечеринки.

Я чувствовала себя очень странно. Я только что выкурила целую сигарету с марихуаной, чего никогда раньше не делала. Мы с Майроном иногда употребляли наркотик, но это бывала одна сигарета на несколько человек, не более. Мне никогда не доводилось выкуривать сигарету целиком. Я всегда считала, что наркотики на меня не действуют, но, видимо, я ошибалась.

Похоже, я плакала. Круг возле ванны, нет, два круга, один светлый, другой темный, его и ее, давили на меня. Что я делаю? Я, Майра Брекинридж, Женщина, бредущая по пустыне в своем длинном волочащемся платье. Внезапно я увидела моего любовника, священника, пожертвовавшего небесным покровительством ради моего тела. Я простерла руки и побежала к нему по серебристым пескам…

Я едва могу писать. Все расплывается у меня перед глазами, но я должна точно зафиксировать мои впечатления, потому что они необыкновенно сильные и важные. Окно в мир прозрения наконец-то распахнулось, и теперь я знаю, что то, о чем я всегда догадывалась, является правдой: я знаю, что время – это течение пространства, что мини-юбки слишком коротки для меня, что мир тесен. Это ад.

14

Ужасное похмелье, результат взаимодействия джина и марихуаны, ведь сама по себе марихуана не должна давать последствий, если, конечно, это не легенда, придуманная наркоманами. Я в своем офисе, пытаюсь подготовиться к первому сегодняшнему занятию. Пишу эти строки с громаднейшим усилием. Мои руки дрожат. Я чувствую себя совершенно больной.

Вечеринку устроил один из студентов музыкального отделения, Клем или Клинт, что-то в этом роде. Я никогда раньше с ним не встречалась, но вчера утром Глория Гордон (она в моем классе по перевоплощению) сказала мне, что у него бывают изумительные «отвязные» вечеринки и что я буду желанной гостьей, поскольку он, Клем или Клинт, давно уже заочно восхищается мной.

Итак, говоря поэтически, Лаура пришла на вечеринку к Петрарке, и теперь у нее раскалывается голова. Это было слишком унизительно, и, даже когда я в одиночестве лежала в пустой ванне с двумя кругами, уставившись на электрическую лампочку, у меня было чувство, что я на виду у всего мира. За записи, которые я сделала тогда, я взялась не для того, чтобы зафиксировать ощущения, вызванные действием наркотика, а чтобы вырваться из парализовавшего меня оцепенения. По-видимому, я не могла ни двигаться, ни говорить практически до того момента, как Клем или Клинт и Глория сорвали запор двери ванной комнаты и освободили меня из плена моих фантастических видений.

К счастью, они восприняли все это как грандиозную шутку, но мне до сих пор стыдно, что оказалась в подобной ситуации, ибо тут затронуто мое достоинство; даже сошедшие на меня тогда откровения оказались напрасными, поскольку при свете дня мне весьма трудно поверить в космическое сознание. На самом деле, это ужасное похмелье, по-моему, служит доказательством того, что пресловутое проникновение в суть мистического есть просто физиология, результат резкого снижения содержания сахара в крови, питающей мозг. Мой мозг, лишенный сахара в течение нескольких часов этой ночью, сейчас словно заполнен жидкостью, ее становится все больше и больше, она отчаянно стремится найти выход через темя, и я боюсь, что мой череп может лопнуть, как шар из папье-маше.

Вечеринка показалась мне интересной, по крайней мере вначале. Я была одной из самых старых среди присутствовавших, что совершенно не угнетало меня благодаря этим долгим сеансам у доктора Монтага, где я с большим трудом научилась выстраивать психологическую самозащиту. Я чувствовала себя совершенно свободно: смеялась, болтала и в целом вела себя не как преподаватель, а как просто Майра Брекинридж, красивая женщина, которой нет тридцати. В результате некоторые из молодых людей выказали ко мне сексуальный интерес, но, хотя я поддразнивала и флиртовала с ними, я не только не позволила никаких интимностей, но даже не дала им понять, что это возможно когда-либо в будущем. Я предпочитала оставаться в образе Грир Гарсон, грациозной леди, чья чуткая грудь создана для того, чтобы на нее в последний час склонилась голова умирающего героя, а не для грубых лап кого-то из этих невежественных юнцов.

Но оказалось, что секс не имел такого особого значения в этой компании. Они здесь носили разные значки, среди прочего провозглашавшие губернатора Калифорнии лесбиянкой, президента богом, а Фродо (персонаж одной из сказок Толкина) реально существующим лицом. Все это довольно примитивно, на мой вкус. Но нужно быть открытой для любого опыта; в определенном смысле молодые определяют течение жизни, хотя бы потому, что их сейчас больше, чем нас. Но они все-таки странные создания, особенно для того, кто воспитан на идеалах сороковых годов. Они совершенно спокойно относятся к сексу; они не только занимаются любовью друг с другом, они участвуют в оргиях в самом прямом смысле слова, что невероятно для моего поколения, чьи понятия о любви в наиболее концентрированном виде выразили Лесли Говард и Ингрид Бергман в «Интермеццо». И все же, несмотря на физическую продвинутость, их истинные интересы, похоже, странным образом находятся вне секса. Им нравится подолгу сидеть, абсолютно ничего не делая, просто слушая музыку или то, что они считают музыкой. Они пассивны; отсюда популярность марихуаны и других наркотиков.

Конечно, все это началось с моего поколения (хронологически, не идейно). В пятидесятые годы можно была наблюдать, как дзэн-буддизм становился массовым увлечением. Поведение наших битников и их отношение к жизни нельзя было назвать пассивным. Они всегда к чему-то стремились, хотя, увы, никогда ничего не достигали. Мы с Майроном не разделяли ни их удовольствий, ни их отношения к жизни, ибо, несмотря на нашу молодость, мы все же принадлежали к сороковым, к тому последнему периоду человеческой истории, когда люди были способны ощущать свою полную ответственность за все, что происходило вокруг. Разумеется, я имею в виду войну и необходимость противостоять Гитлеру, Муссолини и Того. И я нисколько не преувеличиваю, когда утверждаю, что отдала бы десять лет жизни за то, чтобы перенестись во времени и хотя бы на час оказаться на голливудской площадке в то самое время, когда там снимался Дэйн Кларк, и увидеть его и всех великих звезд на вершине их славы и даже, может быть, подобно однополчанину Дэйна Бобу Хаттону завести роман с Джоан Лесли, звездой, в которую я безнадежно влюбилась, когда смотрела «Сержанта Йорка». Но где сейчас Джоан? Где все эти прекрасные годы войны, жертвенности и фильмов Пандро С. Бермана? Ничего из этого никогда не вернется, разве что в невыразительных декорациях «Вечернего шоу» да, молю бога, в яркой прозе Майры Брекинридж, за которую она возьмется, как только завершит несомненный шедевр своего мужа «Паркер Тайлер и кино сороковых».

Как отнесется нынешнее поколение к моим усилиям? Не знаю. Я обнаружила, что любое упоминание о звездах сороковых вызывает у них скуку. «Кто такой Гэри Купер?» – спросила одна юная штучка вчера вечером, на что другая девушка ответила: «Это тот с большими ушами», – имея в виду Кларка Гейбла! Однако все они считают, что Хамфри Богарт очарователен, и это может проложить дорогу к пониманию между нами.

Вчерашний разговор.

– Опыт – это как бы еще не все, Майра. Я имею в виду, что это как бы глубоко внутри вас.

– Что это?

– Это – это то, что находится в глубине вас. Это вы сами.

– Но разве то, что мы собой представляем, это не результат нашего жизненного опыта?

– Нет, это то, что вы как бы ощущаете…

Как бы. Как бы. Как бы! Эта жвачка просто убивает меня! Хотя мой собеседник принадлежал к тому типу длинноногих молодых людей, к которому я неравнодушна, я просто отшила его и стала смотреть на танцующих в середине комнаты, десяток юношей и девушек, которые извивались, не касаясь друг друга, каждый в своем собственном мире… и это главный принцип сегодняшнего дня: не трогай меня, и я тебя не трону. Как в игре: «Холодно, холодно». Как в игре? Нет, то не игра. Это безумие!

Расти Годовски был самым привлекательным среди танцующих и, конечно же, самым сексапильным в своих выцветших джинсах и ковбойке, верхние пуговицы которой были расстегнуты и открывали смуглую мускулистую шею и грудь, на которой сразу под ключичной впадиной курчавились бронзовые волосы, шелковистые на вид в отличие от мужских персонажей Брилло. Скоро я точно буду знать, каковы они на самом деле. Бедная Мэри-Энн!

– Он хорошо танцует, правда? – Мэри-Энн уселась в кресло, которое мой собеседник-метафизик покинул, боюсь, совершенно незаметно для меня. Без сомнения, она видела, что я наблюдаю за Расти. Она не совсем глупа.

– Я изучаю его пластику, – мой голос прозвучал более холодно, чем я того хотела, но она застала меня врасплох, а я не люблю, когда за мной наблюдают незаметно для меня. – Должна сказать, он очень хорошо двигается, когда танцует, – добавила я уже теплее, тем самым вызвав у нее робкую улыбку.

– Он очень хорошо развит. Он неуклюж, только когда ходит.

– Ну что ж, в ближайшее время надо этим заняться, – быстро сказала я, а я действительно займусь им, бедная глупышка!

Мэри-Энн продолжала болтать, не замечая моего состояния.

– Мы думаем пожениться в июне после окончания учебы. Это в том случае, если оба получим работу. Конечно, я могу заработать немного денег как модель. Знаете ли, я не помешана на карьере. Честно говоря, я записалась на музыкальный курс только для того, чтобы быть с Расти, чтобы присматривать за ним. Иначе со всеми этими западающими на него красотками у меня не было бы ни единого шанса.

– Вы будете очаровательной парой.

Я снова отметила, как необыкновенно привлекательна эта девушка с ее чистым свежим личиком, которое вызывало у меня восхищение и зависть, потому что кожа на моем собственном лице вряд ли снискала бы одобрение Елены Рубинштейн. В свое время я слишком сильно поклонялась солнцу, и, чтобы как-то освежить тело после долгих лежаний на Джонс-Бич, я пользовалась лосьонами на спирту, за что и поплатилась своей кожей.