— Даже если так, — молвил де Пернель, — ваши знания, мессир капитан, меня необычайно радуют. В наше время разврата и убожества так редко встретишь образованного человека! Что же до Турции и Магриба, то я, прожив на Мальте двадцать лет, могу поведать вам о прошлом и настоящем этих народов и стран. Конечно, если Господь одарит вас терпением, чтобы выслушать сию повесть.
— Терпения у меня достаточно, — сказал Серов и подлил рома в кружку рыцаря.
— Доводилось ли вам слышать имя Барбароссы?
— Конечно. Он был германским императором, хотел сразиться с Саладином, но погиб во время третьего похода в Святую Землю[46]. В нем еще участвовал английский король Ричард Львиное Сердце.
— Поистине духовник вашего отца был знатоком истории и передал вам многие познания! — искренне восхитился командор. — Но я говорю о другом Барбароссе — вернее, о других, ибо было их двое братьев, Арудж и Хайраддин, оба рыжебородые и оба — злобные пираты[47]. Два века назад, когда османы были в зените могущества, они предались туркам, построили на их золото корабли — целый огромный флот! — и, отправившись на запад, принялись опустошать берега Сицилии, Италии, Испании и Франции. На их судах главенствовали турки, но в экипажах было множество мавров и других людей из Туниса, Алжира и Марокко. Арудж и Хайраддин, эти два врага христианской веры, не щадили ни малого, ни старого, правили всем Магрибом, и длилось это почти пятьдесят лет. С той поры сыны ислама сражаются в море с христианами, захватывают торговые корабли, пленяют их команды, требуют выкуп и дань, творят насилия и проливают реки крови. Вы уже видели их, мессир капитан, видели, когда они напали на ваши суда и похитили вашу супругу… Да постигнет их кара Господня на том и этом свете! Утомленный длинной речью, рыцарь отхлебнул из кружки и закашлялся.
— А что же наши христианские государи? — спросил Серов. — Как они терпят такое бесчинство и поношение веры?
— Не терпят, мессир, не терпят, но посылают войска и корабли, и в прошлом разбили турок при Лепанто, а магрибские страны не раз подвергли суровому наказанию[48] и отняли многие их города — Касабланку и Танжер, Сеуту и Оран, Триполи и Ла-Каль. Но, сказать по правде, — тут де Пернель понизил голос, — у наших государей, у всех и каждого, свои интересы. Случается, что они вступают в договор с неверными против христианского соседа или платят разбойникам золото, дабы те щадили их суда, а прочие грабили и топили. Только славный орден иоаннитов, который нарывают теперь мальтийским, сражается с магометанами честно и храбро, не предавая веру в Господа нашего и не вступая в союзы с их султанами и беями. И бьемся мы с ними много лет, с тысяча пятьсот тридцатого года от Рождества Христова, когда наш орден, изгнанный турками с Родоса, перебрался в Триполи и на Мальту.
«И будете сражаться еще много, много лет», — подумалось Серову. Целый век, пока не прогонят орден с Мальты, пока не найдет он прибежища в России, но и оттуда придется ему уйти — а вот куда, о том Серов не ведал.
На Мальте он не бывал, но помнились ему проспекты в туристических агентствах с изображением могучих стен и бастионов, что вырастали, казалось, из самого синего моря. Еще была какая-то история, тоже связанная с Мальтой, — то ли турки ее захватили, то ли захватят в будущем, то ли мальтийцы отобьются и надерут басурманам зад. Он не знал, когда и как это случится; в памяти застряло только одно имя — Ла Валетт.
Серов произнес его, и глаза де Пернеля сверкнули:
— Мессир Иоанн де Ла Валетт! Великий магистр ордена и победитель турок! Вы слышали о нем, капитан? О, я польщен, клянусь святым причастием!
— Давно это было?
— Давно, век и еще треть века назад. Хотите, чтобы я рассказал?
— Как-нибудь попозже, командор. Я вижу, вы устали… Последний вопрос: турки до сих пор угрожают Мальте?
— Нет, теперь, пожалуй, нет. После Лепанто их звезда на морях закатилась, а власть над Магрибом пошатнулась. Здесь еще много османов — есть купцы, есть воины, потомки янычар, есть предводители пиратов, есть беи, правящие городами. Но Стамбул над ними не властен, то есть не властен в той мере, как в прошлом. Сейчас не турки опасны, а те, кто идет за ними, хотя их не любит, — мавры, арабы, берберы.
— Они чем-то различаются меж собой?
Де Пернель задумчиво поднял глаза к потолку:
— Вероятно, мессир капитан, но об этом вам лучше расскажут Мартин Деласкес и его приятель Абдалла. Их предки жили здесь много веков и сроднились с арабами… и не только сроднились — ведь Абдалла мавр, хоть и христианин.
Рыцарь поднялся и, испросив разрешения, вышел. Серов смотрел ему вслед. За несколько дней, что «Ворон» двигался вдоль африканского побережья, внешность де Пернеля переменилась: кости уже не грозили прорвать кожу, волосы и борода были подстрижены, и не воняло от него, а пахло, как от других корсаров, соленым ветром, кожей и порохом. Новые члены экипажа, взятые в Эс-Сувейре, тоже отъелись, обрезали дикие гривы и сменили лохмотья на пиратский наряд, а кому не хватило штанов и рубах из боцманских запасов, те напялили басурманские шаровары. Каждый вложил свои руки в ладони Серова и поклялся соблюдать законы Берегового братства, подчиняться начальникам, переносить с терпением все тяготы и не жалеть в бою ни крови, ни жизни. За это им полагалась часть добычи: раненым — возмещение потерь, простым матросам из палубной и абордажной команд — одна доля, а мастерам, умевшим плотничать, стрелять из пушек или чинить паруса — полторы.
Серов знакомился с новичками во время трапез, вахт и капитанских обходов, когда он спускался на орудийную палубу и в трюмы, осматривая свой корабль от клопика до киля, от гальюна на носу до балкона на юте. Люди попались бывалые, одни — с британских и французских военных кораблей, другие — с торговых судов, приписанных к Марселю, Тулону или Генуе, третьи — Вывшие контрабандисты, промышлявшие в магрибских родах. Для всех мушкет и сабля были так же привычны, как рукоять весла, все умели работать с парусами, а мастер Боне, шкипер из Саутгемптона, и четверо других были искусны в судовождении. Этих Серов наметил в офицеры — в том случае, если разживется парой-тройкой шебек.
Временами он прикидывал, кто из новобранцев захочет расстаться с вольной жизнью, кто пойдет с ним на службу к русскому царю. Но говорить об этом было рано; люди еще не проверены в бою, еще не сдружились с прежним его экипажем, не повязаны с ним смертью и кровью. Возможно, это произойдет через месяц-два или еще быстрее — время в магрибских водах отсчитывалось не днями и неделями, а залпами пушек, жестокой резней, штормами и захваченной добычей. После разговора с де Пернелем Серов понимал, что эти события неизбежны, что волею судеб он угодил из одного гадючника в другой, из карибского в магрибский. Все здесь казалось таким же, как за океаном: вместо Тортуги — Джерба, вместо продажных губернаторов — местные беи и султаны, вместо испанцев — любой корабль под европейским флагом. Были тут и свои герои, не менее знаменитые, чем Генри Морган или Монбар Губитель, прославленные жестокостью и разбоем, были будившие алчность сокровища: золото, серебро, слоновая кость и драгоценные камни — и, разумеется, были рабы. Как же без рабов! Ни одна война без них необходится, ни в восемнадцатом, ни в двадцатом веке. А уж какая их доля, размышлял Серов, это зависит от местной специфики: то ли скамья на галере, толи лесоповал.
Но при всем сходстве в пиратских обычаях и целях между Карибами и Средиземьем была, конечно, и разница. Другие корабли и города, другие ветры, течения и гавани, другие народы, другая вера… Поворот того же калейдоскопа с зеркалами гордыни, нетерпимости, стремления к наживе, но картинка другая — ромбы вместо треугольников и зеленого цвета побольше, чем красного… В сущности, нюансы! Но Серов хотел в них разобраться.
В ночь, когда до Гибралтара оставалось сорок с лишним миль, он велел Деласкесу зайти в свою каюту. Деласкес и де Пернель являлись для него двумя полюсами, не совпадающими ни в чем, кроме того, что оба были с Мальты. Но де Пернель родился во Франции и происходил из дворянского сословия; движимый верой и рыцарской честью, он стал одним из высших членов ордена, дабы спасать и защищать обиженных — но исключительно христиан. Магометане, что турки, что арабы, были для него врагами, и, несмотря на свое благородство, он глядел на них поверх клинка или мушкетного ствола. Мартин Деласкес, уроженец Мальты, простой солдат и мореход, мог иметь о магрибинцах иное мнение, отличая их от турок и тех арабов, что жили на востоке, за Красным морем, Палестиной и Ливаном.
— Садись, — сказал Серов, кивая на табурет. Потом покосился на окно, где в темном небе сияли звезды, и добавил: — Погода нам благоприятствует. Шкипер говорит, что утром пройдем Танжер.
— Да, дон капитан. В Танжере можно было бы взять на борт воду и провизию. Но вы, похоже, с португальцами ладите не лучше, чем с испанцами.
— Не лучше, — подтвердил Серов. — Впрочем, запасов у нас хватает, есть вода и провиант, порох, пули и ядра. В Вест-Индии мы снарядились для трансатлантического плавания. — Он расстегнул камзол, вытащил из-за пазухи испанскую карту и расстелил на столе. — Мы идем на Мальту, Деласкес, но я хотел бы знать, где на этих берегах города и крепости с европейским населением и гарнизоном. Не испанские и не португальские… Есть такие?
— Их немного, синьор. Вот… — Палец Деласкеса двинулся вдоль побережья от Алжира к Тунису. — Вот Ла-Каль, французское поселение. Здесь крепость, пушки и солдаты. Охраняют торговцев.
— Кто живет окрест? Арабы?
— Не только, господин. На запад от Ла-Каля, в горах — кабилы, на юге — шауйя, а за ними — уаргла, но это уже в пустыне.
— Разве это не арабские племена?
— Нет, берберские[49]. Совсем другие люди, мой господин. Когда пришли арабы — а случилось это тысячу лет назад, — они были дикими и поклонялись солнцу, луне, скалам и камням в пустыне. Очень воинственный народ, долго сражались с пришельцами, но теперь они тоже заключили договор с Аллахом. Магрибских арабов не любят, а турок просто ненавидят.
— Де Пернель сказал мне, что арабы османов тоже не жалуют.
— Это правда, мессир капитан. Много, много лет турки владели почти всем Магрибом, правили по воле Стамбула и творили, что им хотелось. Да и сейчас, что ни ре-вис или ага, что ни богатый купец, так турок… Повсюду, кроме Марокко, которым владели великие династии альморавидов, альмохадов, а сейчас властвует Мулай Исмаил, грозный султан из рода алауитов… — Деласкес помолчал, затем добавил: — Арабы, мой господин, гордый народ и преданный Аллаху — сам пророк Мухаммед был арабом, и через него бог даровал им Коран… Легко ли им смириться с турками?
— Однако разбойничают они вместе, — заметил Серов.
— А что еще им остается, мой господин? Кругом пустыни и горы, хорошей земли мало, а людей много… Вот и ищут пропитания в морском грабеже. Голодный всегда готов бить и резать, а есть хотят все — и мавры, и арабы, и берберы. Бьют и режут христиан, но и друг друга не забывают. Даже арабы — мавров, а мавры — арабов.
— Погоди-ка, что-то я не пойму… — Серов наморщил лоб. — Разве мавры — не арабы, только переселившиеся из Испании?
Деласкес тяжело вздохнул:
— Не переселившиеся, дон капитан, а изгнанные, и случилось это 200 лет назад, когда испанцы захватили Андалусию и одних ее жителей перебили, а других изгнали в Магриб[50]. Многие, многие тысячи! Христом клянусь и Девой Марией: не было б того изгнания, не пошли бы магрибцы в море и не сделались разбойниками!
— Я слышал о том несчастье испанских мавров. Но при чем тут магрибцы и морской разбой?
— При том, мой господин, что мавров было очень много, и города Магриба переполнились. Много голодных ртов, мало еды и питья… К тому же мавры были богаче и искуснее во всех ремеслах, чем магрибцы; кто-то из мавров спас свое достояние и смог завести какое-то дело, ткацкое, кузнечное, ювелирное или иное, и брали они к себе в мастерские умелых сородичей, а вовсе не тех, кто жил в Марокко, Тунисе и Алжире. Но все же мавры научили магрибцев делать хорошую посуду и дорогие ткани, вещи из кожи, дерева, меди, железа и серебра, и возвели мечети и медресе, ставшие очагами учености. Но научили и другому — строить быстроходные суда, искать добычи в море… Ибо ненависть к испанцам и жажда мести пылали в их сердцах, и ненависть эта до сих пор не угасла.
Серов всмотрелся в смуглое лицо Деласкеса. Мальтиец был гораздо больше похож на араба, чем на испанца или итальянца, не говоря уж о жителях северных стран; щеки его раскраснелись, глаза пылали, и чудилось, что сам он перенес страдания изгнанников, покинувших родину два столетия назад. Возможно, кто-то из них добрался до Мальты, осел на острове, крестился и стал из Динмухаммада Деласкесом?
— А ведь ты сочувствуешь арабам, — произнес Серов. — Ты их жалеешь. Почему? Ты мальтиец, христианин… Что тебе до них?
Деласкес провел ладонями от висков к бороде, соединив затем пальцы перед грудью. Жест был Серову знаком — так мусульмане в Чечне благодарили бога, шепча: «Аллах акбар». Но Деласкес произнес совсем другие слова:
— Да будет с нами милосердный Иисус! Он учил, что всякий попавший в беду достоин жалости… Тем более что мы, мальтийцы, родичи арабов. Вера у нас иная, но облик тот же, и язык похож, и едим мы ту же пищу — хлеб с оливковым маслом и овечий сыр, а по праздникам — ягненка. Правда, пьем вино, и нет у нас запретов на свинину… Это уже от испанцев пришло, от итальянцев и французов. Их кровь тоже в наших жилах, но ее меньше, чем арабской. Вам это неприятно, дон капитан?
— Отнюдь, — сказал Серов. — Кровь твоя меня не волнует. Будь ты хоть пингвином из Антарктиды, мне все едино! Мне твои познания нужны, а еще храбрость, честность и преданность. Вот если с этим будет непорядок, я тебя на мачте вздерну.
— На верность мою мессир может положиться. — Деласкес церемонно поклонился.
— Хорошо. Когда пойдем проливом, встанешь к штурвалу. Помнится, ты говорил, что знаешь испанский берег как свою ладонь? Надеюсь, то была не похвальба?
— Не похвальба, мой господин. Вы можете на меня положиться, на меня и на Абдаллу. Наша арабская кровь не означает, что мы благоволим морским разбойникам. Между нами и ими мира нет.
— Хорошо, — повторил Серов. — Ты рассказал мне много интересного, Мартин. Теперь иди отдыхай.
Деласкес встал, с поклоном сделал шаг к двери, потом остановился:
— Простите мое любопытство, синьор капитан… Пинвин и Атартида — это что такое?
— Антарктида — земля к югу от заморских Индий, а пингвин — тварь, которая там водится, — без тени улыбки пояснил Серов. — Очень далекие края от этих мест. И очень дикие.
— Вы там бывали, господин?
— Не довелось. Слышал от моряков, которые там плавали.
Будут плавать через сотню с лишним лет, добавил он про себя. И будут те мореходы — Лазарев и Беллинсгаузен из России. Из далекой северной страны, у которой нынче ни флота приличного нет, ни, вероятно, даже морского флага.
Ранним утром, когда показались с правого борта стены, башни и крыши Танжера, Серов стоял на шканцах, изучал берег в подзорную трубу и поглядывал на суетившихся вахтенных. «Ворон» готовился повернуть к восходу солнца; поскрипывал рангоут, хлопали паруса, и Хрипатый Боб, повторяя команды ван Мандера, орал на марсовых. Пролив, как помнилось Серову, был нешироким — в хорошую погоду с горных склонов над Альхесирасом и Тарифой удавалось разглядеть африканский берег. Когда-то он здесь отдыхал, и запомнилась ему бесконечная набережная, что протянулась от Альмерии до Малаги и дальше, через Фуэнхиролу, Марбелью, Эстепону до самого Кадиса. Вдоль нее теснились отели, и при каждом — рестораны и бассейны, бары и танцевальные площадки, сувенирные лавочки, автостоянки, пальмы, пинии, кактусы и всякая прочая экзотика. Жизнь била ключом, тысячи туристов бродили по улицам, ели, пили, болтали, глядели на рыб в океанариуме или валялись на пляжах. Ночью, особенно если смотреть с моря, берег озаряли огни и неоновое пламя реклам, и до прогулочного суденышка доносились музыка, шелест шин по асфальту, смех и вопли подвыпивших компаний. Но сейчас ни отелей, ни музыки, ни реклам и в помине не было; одни лишь нищие рыбачьи деревушки, лодки у причалов да звон далекого колокола — должно быть, звонили к заутрене.
«А ведь я тут бывал, — подумалось Серову, — бывал, только поближе к берегу, когда катался на пароходике с девицей из Пскова. Как ее звали? Ксюша, Маша, Люда?.. Не помню, дьявол! Даже как познакомились, не помню… Ну не в этом соль. Главное, бывал!»
Эта мысль его поразила. В прежней своей жизни он до Америки не добирался, равно как и до Африки, и причин для сравнения не имел. Но теперь перед ним оказалось нечто знакомое, и это выглядело чудом, каким-то неприятным волшебством. Знакомая земля, однако незнакомая… Сбросившая все, что возведут в три будущих столетия, от отелей и асфальта до мишуры цветных огней… Внезапно он с пугающей остротой ощутил, что нет еще ни привычной Москвы, ни железных дорог от Мурманска до Крыма, ни строгой прелести петербургских улиц — болото на том месте, где встанут Зимний, Исаакий, Медный Всадник, ростральные колонны и Александрийский столп! Болото да жалкие хибарки! А здесь, на испанском берегу, тропинка в диких скалах да ослик с погонщиком — то ли рыку везут на базар, то ли какую-то овощь…
За спиной Серова раздалось покашливание, и он, опустив трубу, обернулся. Это был Сэмсон Тегг — глядел на него прищурившись и словно бы в сомнении.
— Что с тобой, Андре? Акула меня сожри… Ты вроде бы не в себе?
— Капитан всегда в себе, — молвил Серов, каменея лицом. — Я размышлял, Сэмсон. Иногда, знаешь ли полезно думать.
— О чем?
— О разном. О том, куда стремится бег планет, о прошлом и будущем, о провидении, судьбе и человецех — твари ли мы дрожащие или возлюбленные Господни чада.
— Ну и что надумал? — поинтересовался Тегг, чуждый всякой лирики.
— Надумал, что с Деласкесом и Абдаллой ты не ошибся — парни подозрительные. Может, верные, может, честные, но подозрительные. Не за тех себя выдают. Не еретики они, не контрабандисты… — Серов метнул взгляд на кормовую надстройку, где у штурвала стояли мавр и мальтиец. — Хотя не буду отрицать, мореходы отменные.
Бомбардир кивнул:
— Значит, бродят и в тебе сомнения… В моих родных краях говорят: у каждого свой скелет в шкафу. И у них есть скелет, я это задницей чую! А ты как допер?
— Я прошлой ночью говорил с Деласкесом.
— И что?
— Многое знает. Слишком образован для контрабандиста, — пробурчал Серов и отвернулся.
Было раннее утро 7 декабря 1701 года. К полудню «Ворон» миновал узкую часть пролива, что тянулся, огибая самые южные земли Испании, миль на тридцать пять. Древнее море, колыбель цивилизации, встретило фрегат неласково: небо затянули тучи, солнце скрылось, заморосил дождь, волна была крутой и злой, морские воды — не сине-зелеными, а почти что черными. В Средиземье наступала зима.
Флибустьеры не знали, как бы наискорейшим образом прогулять свою добычу, и потому, возвратясь из похода, предавались всяким излишествам: надевали роскошные платья, дорогие материи и быстро опорожняли магазины на островах Тортуге и Ямайке. На пиршествах своих они разбивали вдребезги всё попадавшееся под руки: бутылки, стаканы, сосуды и мебель всех родов. Если их упрекали в том, что так безумно тратят добытое кровью и трудами богатство, они отвечали: «Судьба наша, при беспрерывных опасностях, не походит на судьбу других людей. Сегодня мы живы- завтра убиты; так к чему же скряжничать? Мы считаем жизнь свою часами, проведенными весело, и никогда не помышляем о будущих неверных днях. Вся наша забота о том, чтобы поскорее прожить жизнь, доставшуюся нам без нашей воли, а не думать о продолжении ее».
Глава 6
САРДИНИЯ
Слава — капризная госпожа. Иной трудится годами и десятилетиями, рвет жилы, поет, танцует или лицедействует, пишет картины или книги, водит войска и корабли, а Славы нет как нет, к другому же она приводит в считаные дни или часы. Взять, к примеру, Александра Македонского: разгромил персов при Гранике, и понеслось его имя по азиатским землям, вырывая изумление и страх. Случается, ласкает Слава людей недостойных, корыстных и жестокосердных, таких как Генри Морган и братья Барбаросса. Но об этих хоря бы известно, что были они мерзавцами, но есть и другие персонажи, столь овеянные Славой, что людская молва считает их образцом доблести и рыцарства. Вот Ричард Львиное Сердце… Сей великий государь, снаряжаясь в Святую Землю и нуждаясь в деньгах, содрал две шкуры с подданных: сначала устроил еврейский погром, а после него разорил самих погромщиков, йоркширских рыцарей и баронов. По дороге же к Гробу Господню хватал любое добро, что плохо лежит: Грабил на Сицилии, грабил на Кипре, грабил в Акке, брал выкупы за пленных, а если не платили, резал их без жалости[51]. Однако — благородный рыцарь!
А бывает Слава не только быстрая, но и вполне заслуженная, особенно если ходит она под руку со своей сестрицей Удачей. Те, кто удостоился их благосклонных взоров, поистине Божьи избранники; что бы они ни начинали, что бы ни делали, всему сопутствует успех. Морковь на их пажитях гуще, вино слаще и крепче, всякий золотой приносит две, а то и три монеты, мушкет стреляет без осечек, ядра падают куда положено, и бури, как житейские, так и вполне реальные, не сносят крыши их жилищ и не туманят мозги. Хотя, конечно, есть всему предел, и рано или поздно наступает время, когда морковку обглодают кролики, вино прокиснет, а порох отсыреет. Но пока улыбаются Слава с Удачей, несет как несет!
«Ворон» ворвался в Средиземье подобно урагану. От Гибралтара до Мальты — тысяча миль, неделя плавания при сколь-нибудь попутном ветре, но заняла эта дорога больше месяца. Были бури, трепавшие фрегат у берегов Марокко, а после — у Балеарских островов и в море между Тунисом и Сардинией; были беззвездные ночи, когда корабль плыл словно в никуда и ошибка в счислении курса грозила катастрофой; налетали короткие злобные шквалы, рвали паруса, раскачивали судно, заливали палубу дождем. «Ворон», к счастью, не пострадал, если не считать потерянного кливера, пары лопнувших вант и сломанной стеньги[52] на грот-мачте. Шебекам, которыми к тому времени обзавелся Серов, досталось крепче, но и они уверенно держались на плаву — эти магрибские суда были на удивление устойчивыми и прочными.
Отнимали время и другие события, из разряда военных операций и поиска добычи. Обдумав рассказы Пернеля и Деласкеса, Серов решил, что зима — зимой, а торговля — торговлей, и никакие капризы поводы, войны в Европе и неурядицы с Турцией ей не помеха. Что бы ни творилось на суше, какие бы там ни вершились схватки и сражения, Средиземное море было тем, чем было — дорогой, что связывала континенты, огромным торговым трактом между Востоком и Западом. В ту и другую сторону шли корабли, везли товары из Малаги и Картахены, Марселя и Тулона, Мессины и Триеста, Измира, Стамбула и Александрии, но более всего — из Генуи и Венеции. Раз плавали в море купцы, было занятие и для пиратов; значит, не юсе они зимовали на Джербе и в иных местах, а выходили поохотиться. Серов взял за правило задерживать всякий корабль, похожий на пиратскую галеру, производить ревизию и допрашивать экипаж: видали ли в море либо в гавани Карамановы суда, где конкретно и в каком состоянии? Море, однако, было широким и Большим, так что до первых дней января и встречи с Эль-Хаджи толку от этих расспросов не имелось.
Зато нашлась добыча, и богатая! Полторы дюжины фелюк и тартан[53], принадлежавших контрабандистам с Корсики, Сардинии и Мальорки, Серов отпустил; они везли английское и голландское сукно, латунную посуду, опиум из Леванта, табак и испанское вино. Может, небесполезный товар, однако претензий к хозяевам и капитанам не возникло: все мореходы, включая гребцов, были людьми свободными. Иное дело, магрибские шебеки с сотней невольников на веслах и легкими пушками — те, кого удавалось догнать и взять на абордаж. Одни команды сражались яростно, лезли на борт с воплем: «Аллах акбар!» — и этих не щадили, налаживали по доске в пучину, другие сдавались, падали на колени, подметали бородами палубы, и их Серов отпускал на волю волн и ветра, высадив в шлюпки. Затем грузил товары в трюмы «Ворона», брал порох и охочих людей из гребцов, а остальным советовал ставить паруса, садиться на весла и плыть в ближайший европейский порт. Должно быть, доплывали — и магрибинцы с турками, и бывшие рабы — ибо стали гулять по берегам Средиземья рассказы о рейсе из Вест-Индии и его боевом корабле, о грозном христианине-разбойнике. Одни называли его Сируллой, сыном шайтана, другие — доном, мессиром или синьором Серра, освободителем и мстителем; одни проклинали и ругали, другие ставили свечи за его здоровье. Но тем и другим было известно, что ищет Сирулла свою возлюбленную Сайли и своих товарищей, схваченных Караманом, а когда найдет, даже вошь под ногтем Караману не позавидует.
Были победы, была добыча, была Удача, и вместе с ней летела Слава…
Первый приз Серов взял у побережья Эль-Хосеймы[54], сразу после того, как закончился шторм. Должно быть, в этом городишке, как в Эс-Сувейре, стояли у пирсов полдюжины пиратских шебек, и все они ринулись в море, завидев будто бы беспомощный корабль. Для большего маскарада Серов велел не трогать стеньгу с обломанным концом, спустить паруса, поднять испанский флаг, а фок и фор-марсель сбросить вниз, словно их сорвало ветром. Время шло к вечеру, море все еще штормило, и разглядеть в сумерках, сколько у добычи пушечных портов, было трудновато. Серов, стоя на квартердеке, смотрел на приближавшиеся галеры, скалил кубы в невеселой ухмылке и шептал: «Жадность фраера сгубила».
С расстояния полукабельтова Тегг ударил тяжелыми ядрами, скованными цепью, переломал рангоут на трех шебеках, порвал такелаж. Фрегат, вмиг одевшись парусами, двинулся навстречу уцелевшим кораблям. Самый благоразумный повернул к берегу, остальные не успели; грохнула носовая пушка «Ворона», приказывая лечь в дрейф, белые полотнища упали с мачт шебек, весла замерли, команды, бросив оружие, сгрудились у бортов. На трех галерах, которым достались подарки от Тегга, шла резня — видно, рабы сообразили, что у хозяев неприятности, и самое время намотать их кишки на весло.
Серов отправил в помощь невольникам своих людей на шлюпках, встал борт о борт с пиратскими шебеками и обратился через Деласкеса к экипажам: сотня талеров тому, кто что-то знает о Карамане. Знающих не нашлось, и он, помрачнев, велел магрибцам и гуркам садиться в лодки и убираться вон. Ценного груза на этой флотилии не нашлось, зато ему достались сотня пылающих местью бойцов и две шебеки. Три других корабля, с разбитыми мачтами и реями, вполне могли идти на веслах, и, пересадив на них персон «нон грата», Серов отправил их в Малагу, до которой было восемьдесят миль. Но перед этим канониры Тегга осмотрели корабли, забрали порох, ядра и восьмифунтовые орудия, а четырех- и шестифунтовые[55] сбросили в воду.
Два новых своих корабля Серов назвал «Дроздом» и «Дятлом». Бродила у него мысль увековечить кого-нибудь из русских флотоводцев, но времена Нахимова, Корнилова и Ушакова были еще впереди, а их фамилии звучали слишком непривычно для англичан, голландцев и французов. Вот «Дрозд» и «Дятел» — то, что надо! Боевые птицы, с крепкими клювами, но все же не сильнее ворона, и если флагман — «Ворон», то для ведомых кораблей «Дрозд» и «Дятел» в самый раз. Посовещавшись с Теггом, Бобом и ван Мандером, Серов назначил на «Дрозда» де Пернеля, дав ему в шкиперы Пирса Броснана, а на «Дятла» — Чака Бонса.
С легкими быстрыми шебеками дело пошло веселей. В сухопутных битвах есть масса вариантов: можно атаковать и отступать, скрытно обойти противника, разделить свое войско или собрать дивизии в кулак, передвинуть туда или сюда артиллерию, конницу и пехотные полки, сесть в осаду, взять измором крепость, закопаться в землю и начать позиционную войну. Но в море не выроешь окоп, а корабль не разделишь пополам, и оттого все здесь проще и очевиднее: в море есть только две возможности — либо сражаться, либо бежать. Случаи взаимоисключающие; если корабль связан боем, он маневрирует и стреляет, а экипаж трудится у пушек и на реях, борется с огнем и водой, спасает раненых. Не та ситуация, чтобы бежать на всей возможной скорости, на парусах и веслах!
«Дрозд» и «Дятел» были у Серова как две гончие: настигали врага и, не вызывая подозрений, вступали в схватку; затем приближался «Ворон», бил по палубам картечью, и корсарские ватаги шли на абордаж. Продырявить шебеки, сжечь и утопить было бы самым простым решением, но с затонувшего судна не снимешь груз и гребцов-невольников, а от команды не узнаешь про Одноухого Карамана. Жгут и топят на войне, а у пиратов, что карибских, что магрибских, цель была другой — они не воевали, а занимались промыслом.
Миновало Рождество, отмеченное краткой молитвой, звоном судового колокола, бараньим жарким и попойкой на всю ночь; протрезвели и взяли в рождественские дни восемь шебек — может, алжирских, а может, тунисских; встретили в море большой генуэзский галеас и две боевые галеры, подняли британский флаг, отсалютовали из носового орудия; потом попался испанский военный корабль — решили с ним не связываться, проплыли мимо под кастильским флагом. Наступил новый, 1702 год. В ночь на первое января Серов пил в своей каюте, перебрал рома и заснул в койке, еще хранившей запах Шейлы. И снилось ему, будто вернулись застойные брежневские времена, будто они с сестрой Леночкой все еще малыши и прыгают у елки в их родной московской квартире. А отец с мамой и взрослые гости смотрят «Голубой огонек», пьют шампанское и закусывают редкой снедью — твердокопченой колбасой да мандаринами, что выдали в цирке в праздничных наборах. Эта картина была такой мирной и такой невозвратно далекой, что Серов проснулся с влажными глазами.
— Сидим на фут глубже, чем положено, — сказал ван Мандер, перегнувшись через планшир. — Даже на фут и четыре дюйма.
— Тр-рюмы забиты доверрху, — сообщил Хрипатый Боб. — Палец не пр-росунешь, даже если мочой его облить.
— А крюйт-камера пуста наполовину, — добавил Тегг. — Ядер мало. Порох, правда, есть — тот, что приращен с магрибских лоханок. Дерьмо, а не порох! Совсем никудышный! Надо хорошего достать, испанского или английского.
Мастер Боне и де Пернель, вызванные со своих галер на совещание, промолчали. Серов, однако, знал, что их судам нужен ремонт после бурь и многочисленных схваток. На «Дятле» обнаружилась течь, а «Дрозд» нуждался в замене сломанных весел и части фальшборта — то и другое пострадало при столкновении с вражеским кораблем.
Его флотилия дрейфовала в одном из самых узких мест Средиземья, между Тунисом и Сардинией, где от берега до берега было сто морских миль. Дул слабый юго-западный ветер, разогнавший тучи, и поверхность моря отсвечивала густым сапфировым блеском. Команда, используя погожее утро, трудилась: мыли палубу, заменяли лопнувшие канаты такелажа, чистили пушки.
— Перегруз. Много добра взяли, — сказал Сэмсон Тегг. — И куда его девать?
Добра и правда взяли много. Те магрибские шебеки, что не успели отовариться до встречи с «Вороном», были пустыми, но попадались и груженые, и самая ценная часть награбленного лежала сейчас в трюмах фрегата. Были тут кошениль и вермильон[56] с испанских судов, английские и голландские сукна, тонкий полупрозрачный муслин и шелк, стальные клинки и драгоценные хрупкие изделия — венецианские зеркала и цветная стеклянная посуда; было французское оружие из Марселя либо Тулона — мушкеты, пистолеты-мушкетоны и странные штуковины с пятью стволами, что расходились веером — «рука смерти», как назвал этот пистолет де Пернель; были пряности и дорогие товары с Востока, из Турции, Сирии и Египта, которые, очевидно, везли на генуэзских либо венецианских кораблях. Так что перед главарями флибустьеров стояли две задачи: обратить груз в звонкую монету и раздать ее командам.
Поделиться книгой: