Из протокола заседания Государственной Думы от 3 сентября 1915 года: «Заседание открывается в 2 часа 51 минуту пополудни под председательством М.В. Родзянко.

Председатель: Объявляю заседание Государственной Думы открытым. Предлагаю Государственной Думе стоя выслушать высочайший указ. (Все встают).

Зачитывается указ о роспуске Думы.

Председатель: Государю императору «Ура!» (Долго несмолкаемые крики «ура»). Объявляю заседание Государственной Думы закрытым. (Заседание закрывается в 2 часа 53 минуты пополудни) «.

Две минуты потребовалось царизму, чтобы разогнать оппозицию. И трагикомическое — крики «Ура!» приглушили пинок императорского сапога.

На том практически прекратилась деятельность Прогрессивного блока, который, по мнению Шульгина, избрал путь парламентской борьбы вместо баррикад, путь «суда» вместо самосуда — «наша цель была, чтобы массы оставались покойными, так как за них говорит Дума». Подводя итоги случившегося, В.А. Маклаков заявил на заседании бюро Прогрессивного блока : «Если бы забастовала Россия, власть, может 6ыть,уступила бы, но этой победы я не хотел».

Правая печать радовалась необыкновенно разгону Думы. «Земщина» на другой день после роспуска говорильни восклицала: «Дума, становившаяся с каждым днем все наглее и крамольнее, временно закрыта. Все подлейшие происки желтого блока с предателями во главе разлетелись в прах…»

Несостоявшиеся «революционеры» забили отбой. Им было настоятельно необходимо заверить власть в своей благонадежности и в то же время не потерять лица, сказать стране, что они не оставили своих намерений. Герои словоблудия и коридорные; Робеспьеры в приступе отчаянной храбрости прибегли к эзоповскому языку. 27 сентября 1915 года «Русские ведомости» напечатали фельетон-аллегорию «Трагическое положение» В.А. Маклакова совсем недавно названного в органе Рябушинского будущим министром юстиции (и, отмечает Г. Катков, «тесно связанного с масонами»). «Вы несетесь на автомобиле по крутой и узкой дороге, – открылся Маклаков. — Один неверный шаг,и вы безвозвратно погибли. В автомобиле — близкие люди, родная мать ваша. И вдруг вы видите, что ваш шофер править не может… К счастью, в автомобиле есть люди, которые умеют править машиной, им надо поскорее взяться за руль. Но задача пересесть на полном ходу нелегка и опасна. Одна секунда без управления — и автомобиль будет в пропасти. Однако выбора нет — вы идете на это, но сам шофер не идет. Оттого ли, что он ослеп и не видит, что слаб и не соображает, из профессионального самолюбия и упрямства, но он цепко ухватился за руль и никого не пускает. Что делать в такие минуты?

Заставить его насильно уступить его место? Как бы вы ни были ловки и сильны, в его руках фактически руль, и один неверный поворот или неловкое движение этой руки — и машина погибла. Вы знаете это, но и он тоже знает. И он смеется над вашей тревогой и вашим бессилием: «Не посмеете тронуть!» Он прав: вы не посмеете тронуть, если бы даже страх или негодование вас так охватили, что, забыв об опасности, забыв о себе, вы решились силой схватить руль – пусть оба погибнем,— вы остановитесь: речь идет не только о вас: вы везете свою мать… Ведь вы ее погубите вместе с собой; сами погубите. И вы себя держите, вы отложите счеты с шофером до того вожделенного времени, когда минует опасность… Вы оставите руль у шофера. Более того, вы постараетесь ему не помешать, будете даже советом, указанием содействовать.

Вы будете правы — так и нужно сделать. Но что вы будете испытывать при мысли, что ваша сдержанность может все-таки не привести ни к чему, что даже с вашей помощью шофер не управиться? Что вы будете переживать, если ваша мать, при виде опасности, будет просить вас о помощи и, не понимая вашего поведения, обвинит вас за бездействие и равнодушие?»

Статейка Маклакова нашумела и даже слишком. Аллегория была более чем прозрачна. Охранка совершенно правильно комментировала в сводке настроений: «живейший отклик» на нее в самых широких кругах говорит о росте «антидинастического настроения». Что до руководителей Прогрессивного блока, то они сделали надлежащие выводы. Оттеснить верхи не удалось Натиск в лоб не удался, необходимо прибегнуть к обходным путям. Для этого уже существовали сверхдостаточные возможности как и благовидный предлог – веление обеспечить эффективное ведение вооруженной борьбы.

Земгор, союзники и прочее

Еще до войны с Японией в 1904 — 1905 гг. возникла в основном благотворительная организация «Союз земств», во главе которой встал князь Г.Е. Львов. Из недр ее сущности вышел «кадетизм», хотя сам Львов настаивал, что его интересует только дело, а не политика. Царская бюрократия косо смотрела на «Союз», не без оснований усматривая в нем покушение на власть. Земцам удалось продлить свое существование до первой мировой войны участием в борьбе с голодом, эпидемиями, помощью переселенцам на Дальний Восток.

Они воспрянули духом в августе 1914 года, учредив Всероссийский земский союз помощи больным и раненым воинам. Устоять перед инициативой земцев было нельзя, и царь высочайшим повелением разрешил существование «Союза» наряду с правительственным «Красным Крестом». Не отстал от новых веяний и городской «Союз», где заводилами были московские купцы, объединенные в городской думе (Милюков: «Первопрестольная была родиной кадетизма — и таковой оставалась после перехода центра политической деятельности в Петербург, вслед за Думами»). В «Союзе городов» верховодил M.В. Челноков.

Поражения 1915 года разомкнули уста буржуазии, принявшейся громогласно заявлять, что только она способна «спасти» Отчизну. Для указанного «спасения» в июле 1915 года обе организации слились, образовав «Союз земств и городов» («Земгор»). Помимо уже проводившейся работы — создание и обслуживание госпиталей, эвакопоездов, бань и т.д. — «Земгор» с треском, шумом и похвальбой объявил, что он мобилизует на войну всю мелкую кустарно-ремесленную промышленность и завалит армию снаряжением — повозками, обмундированием, шанцевым инструментом, продовольствием и прочим, и прочим.

Невероятную суету и шумиху «Земгора» перекрыл густой голос крупного капитала. С мая 1915 года Рябушинский выступил за мобилизацию промышленности. На 9-ом съезде представителей промышленности и торговли в конце июня 1915 года в Петрограде он настоял принять решение о создании районных комитетов для объединения работы фабрик и заводов на войну. Общее руководство ими и согласование с деятельностью правительственных органов было возложено на Центральный военно-промышленный комитет, во главе которого встал Гучков. В ЦВПК вошли Рябушинский, Коновалов, Терещенко и другие воротилы монополистического капитала, представители «Земгора», городских дум и пр.

Деятели военно-промышленных комитетов прежде всего пеклись о том, чтобы «дисциплинировать» рабочих. При комитетах решили учредить «рабочие группы», что «горячо поддержали меньшевики. Большевики резко выступили против соглашательства с буржуазией. Массы прислушивались к голосу большевиков, и к глубочайшему разочарованию Гучкова затея провалилась. Только в 36 из 239 областных и местных ВПК удалось учредить эти «рабочие группы».

Патриотические восторги буржуазии не могли ввести в заблуждение царскую бюрократию. Министр внутренних дел Маклаков, черпавший вдохновение из донесений разведывательной агентуры, завалил царя грудой докладных, основная мысль которых была предельно проста — «Родзянко — только исполнитель, напыщенный и неумный, а за ним стоят его руководители — г. г. гучковы, кн. Львов и другие, систематически идущие к своей цели». Впрочем, сами руководители «общественности» не очень придерживали языки. Пламенные призывы к мобилизации страны перемежались у них достаточно ясными заявлениями о дальнейших намерениях.. «Нам нечего бояться, — просвещал Рябушинский, — нам пойдут навстречу в силу необходимости, ибо наши армии бегут перед неприятелем». На совещании промышленников в Москве в августе он позвал: необходимо «вступить на путь полного захвата в свои руки исполнительной и законодательной власти». На съезде «Земгора» в сентябре Гучков без обиняков разъяснил: эта организация «нужна не только для борьбы с врагом внешним, но еще более — для борьбы с врагом внутренним, той анархией, которая вызвана деятельностью настоящего правительства».

Свалка в высших эшелонах власти и денег в Петрограде и Москве пробудила специфический интерес далеко за пределами русских границ. По осени 1915 года в Россию приехал из США таинственный визитер-профессор С. Харпер, считавшийся тогда ведущим американским экспертом по нашей стране. С начала века Харпер многократно бывал в России, завязал прочные связи в буржуазных кругах. Теперь встречи с давним знакомцем Львовым, «моими близкими друзьями» – секретарями князя Щепкиным и Алексеевым, а «в Москву я отправился, — продолжает Харпер, — главным образом для изучения «общественных организаций», ибо движение, как представлялось мне, предвещало возникновение либеральной (читай буржуазной – Н.Я.) России после войны».

Надо думать, эмиссар Вашингтона, а Харпер был вхож в окружение президента США В. Вильсона и государственный департамент, немало приободрил русских «общественных» деятелей. Он впоследствии писал: «Работая в земстве и других подобных организациях, в кооперативах и на распределительных пунктах вблизи фронта,тысячи русских либералов нашли, наконец, возможность работать в интересах общественной пользы. Конечно,, многие у них занимались этими делами, чтобы избежать службы в армии, но эта практика в России была распространена не шире, чем в других странах. Новая работа оказалась суровым испытанием для тех интеллектуалов, которые постоянно критиковали бюрократические методы работы и требовали участия в государственных делах.

В целом они, казалось, справлялись с делом лучше, чем пресловутая безрукая бюрократия. Естественно, они вносили элемент политической борьбы в свою деятельность. Впоследствии многих наблюдателей ожидало разочарование в способности этого класса проводить практическую политику, когда после февральской революции 1917 года он нес полную ответственность за управление страной. Но в описываемое время на большинство из нас производило благоприятное впечатление, как интеллектуалы разрешали повседневные проблемы своей работы». Разумеется, дабы не обидеть собственных бизнесменов, Харпер везде заменяет термином «интеллектуал» слово, имевшее тогда широкое обращение — «буржуй».

Наверняка американского визитера очень обрадовала поездка на фронт (с разрешения генерала Алексеева). Гражданин нейтральной страны получил возможность побывать на передовой в компании генерала Куропаткина, встретиться с боевыми окопными офицерами. «Из долгих бесед с ними и другими я вынес впечатление — вооруженные силы тесно связаны с общественными организациями, и те и другие имеют общие причины для недовольства коррумпированной и неумелой бюрократией». Харпер определенно с удовлетворением писал о непорядках в России, недовольстве режимом и т. д. Все же он попадал и не раз в неудобное положение, когда читал лекции для офицеров и произносил короткие речи перед солдатами. Проантантовскому благодетелю «было довольно трудно, — писал он, — объяснить позицию Америки в отношение войны. Для себя лично я решил проблему, объявив, что, как многие другие отдельные американцы, я не был нейтрален».

Хотя режим клонился к упадку — как иначе можно объяснить свободу, с которой американец вел описанные разговоры не только в тылу, но и на фронте, – власть еще не была настолько дряблой и дремлющей, чтобы выпустить окончательно бразды правления. Уже с ранней весны в пику «общественности» создаются различные правительственные комитеты для обеспечения топливом, по военным перевозкам и другие. 20 июня царь утвердил «Положение об Особом Совещании для объединения мероприятий по обеспечению Действующей Армии предметами боевого и материального снабжения». Представительство в нем Думы было очень скромным. Поливанов, вступив на пост военного министра, а ему и надлежало быть председателем Совещания, переработал положение (увеличил представительство Думы, ввел членов от «Земгора» и Военно-промышленного комитета) и провел проект через Думу.

17 августа измененное положение было утверждено,и начало действовать «Особое Совещание для объединения мероприятий по обороне Государства». Было учреждено еще три «Особых Совещания» — по перевозкам, топливу и продовольствию. Все они обросли бесчисленными комитетами. Структура руководства военной экономикой оказалась необычно громоздкой. Ввиду упорядоченной неразберихи монополисты могли диктовать цены и, в сущности, были не очень стеснены в своих действиях. Итог — первоначальное намерение правительства возобладать над капиталом по мере развертывания деятельности этих органов, пожалуй, привело к обратным результатам.

В годы войны развитие государственно-монополистического капитализма в России пошло гигантскими темпами. Хотя в рамках Особых совещаний моголы финансового капитала с политической точки зрения были подчинены царской бюрократии, кучке помещиков, в области экономических отношений крупная буржуазия могла сказать и говорила веское слово. Было бы глубоко ошибочно утверждать о недоразвитости государственно-монополистического капитализма в России. В руках российской крупной буржуазии были все рычаги для постановки народного хозяйства на службу войне, если бы к тому было желание.

По общим экономическим показателям Россия отстала от передовых промышленных стран. Но в то же время российская буржуазия доказала свою оборотистость, умение налаживать производство, когда непосредственно затрагивались ее интересы. Примерно на протяжении тридцати лет до начала первой мировой войны (с 1885 года) Россия занимала первое место в мире по темпам экономического роста. Если в период 1885 – 1913 годов промышленное производство в Англии увеличивалось в год на 2,11%, в Германии – на 4,5, в США — на 5,2, то в России –на 5,72%.

Картина русской экономики была в высшей степени противоречивой. Во много раз, например, уступая США по общему объему производства, Россия в то же время далеко оставила их по концентрации производства. Если в России в 1910 году на предприятиях с числом рабочих более 500 было 54% всех занятых, то в США – 33%. Высокая степень концентрации в русской промышленности шла рука об руку с введением передовой технологии. По важнейшему признаку крупной промышленности — энерговооруженности рабочего Россия превосходила континентальную Западную Европу, хотя и уступала США и Англии. На 100 промышленных рабочих в России (без горной промышленности) приходилось 92 л. с, в Германии – 73 л. с, во Франции — 85 л.с., в Англии – 153 л.с. и в США – 282 л.с.

Когда в горячке Года 1915 Россия начала широко и бессистемно раскидывать заказы на вооружение и снаряжение в союзных и нейтральных странах, то это сначала вызвало величайшее изумление в западных деловых кругах, ибо марка, во всяком случае русской военной промышленности, стояла очень высоко. В начале 1915 года в Париже собрались представители французской артиллерии, частных металлургических и химических заводов для выяснения, чем Франция может помочь России. Некоторые из присутствовавших работали до войны в Донецком бассейне, других районах нашей страны.

— Мы удивляемся, — говорили участники совещания, — что вы обращаетесь к нам за содействием. Одни ваши петроградские заводы по своей мощности намного превосходят весь парижский район. Если бы вы приняли хоть какие-нибудь меры по использованию ваших промышленных ресурсов, вы бы нас оставили далеко позади .

В России, у знавших возможности отечественной промышленности, бездумное обращение за рубеж, влекшее за собой фантастические расходы, вызывало горечь. Из Франции, например, начали поступать снаряды… из чугуна! А.А. Маниковский в ответ на недоуменные вопросы с фронта пишет в Ставку «А что я могу поделать: ведь вопль был такой и гг. французы так сильны у нас, что в конце концов Особое совещание, несмотря на мои протесты, и дало заказы (хотя и немного) на это дерьмо. Ну, вот оно понемногу и начинает поступать. Я буду очень рад, если авторитетный голос Ставки прозвучит по этому поводу в виде внушительного свидетельства, что фронты не удовлетворены этим суррогатом…»

Отвратительнейшая черта правящих классов России — преклонение перед иностранщиной — привела к тому, что началось лихорадочное размещение заказов в США. Американская реклама сделала свое дело: свято верили, что за океаном сотворят чудеса. Заказали 300 тыс. винтовок фирме Винчестер, 1,5 млн. – Ремингтон и 1,8 млн. — Вестингауз. Только первая из них выполнила заказ в установленный срок — к марту 1917 года, но, вероятно, под германским влиянием отказалась от продолжения работы. Что касается двух других, то к этому, обусловленному сроку они выполнили всего 10% заказа. Провалились первоклассные заводы США.

Если и удалось хоть что-то получить от этих фирм, то только усилиями русских инструкторов, посланных в США, носившихся со своим «нейтралитетом», под видом приемщиков. Был учрежден особый технический отдел во главе с выдающимся специалистом — конструктором Залюбовским. Он уехал в Америку ввиду срочности дела, бросив работу в России — строительство нового оружейного завода. Профессор Артиллерийской академии Сапожников, помогавший на месте американским заводам, указывал, что причинами постоянных неудач медленного налаживания военного производства было «долгое упорство американских заводчиков в нежелании следовать указаниям опытных приемщиков в деле установления нового для завода производства. При этом сыграли немалую роль как ложно понимаемая коммерческая сторона дела (стремление к нецелесообразной экономии) , так и уязвленное самолюбие, а также несомненная доля германского влияния, искусно организованного и щедро оплачиваемого».

Еще большие разочарования постигли русские ведомства, попытавшиеся нападать в Соединенных Штатах производство артиллерийских орудий и снарядов.

«За эти три года войны, – писал Е.З. Барсуков, – Россия выдала заказов одной только Америке на 1 287 000 000 долларов.

Главную массу, до 70%, составляли артиллерийские заказы; по этим заказам Россия влила в американский рынок почти 1 800 000 000 золотых рублей и притом без достаточно положительных для себя результатов. Главным образом, за счет русского золота выросла в Америке военная промышленность громадного масштаба, тогда как до мировой войны американская военная индустрия была лишь в зачаточном состоянии.

Во время войны усилиями заказчиков, и в первую очередь

Россией, американской промышленности привит был ценный опыт в военных производствах и путем безвозмездного инструктажа со стороны русских инженеров созданы в Америке богатые кадры опытных специалистов по разным отраслям артиллерийской техники.

Теперь уже должно стать ясным, что контролирующие ведомства царской России, урезывая кредиты на развитие русской военной промышленности, экономили народное золото для иностранцев».

Тысячи русских инженеров и техников отправились в другие страны ставить военное производство. Только в американском штате Коннектикут их работало около двух тысяч человек. Всех их ждали самые срочные дела в самой России.

Ориентация на зарубежную промышленность не оправдала надежд скудных умом царских сановников, но она– была неизбежна. Отечественная буржуазия, кричавшая на всех перекрестках о своем патриотизме и никогда не забывавшая набивать карманы, отнюдь не употребляла сверхчеловеческих усилий для налаживания военного производства. Исполинская гора Военно-промышленных комитетов родила мышь. В середине ноября 1915 года Маниковский в письме в «Новое время» засвидетельствовал, что от Военно-промышленных комитетов не получено ни одного снаряда. Эти комитеты «мобилизовали» около 1300 предприятий средней и мелкой промышленности, которые выполнили за войну примерно половину полученных заказов, что составило 2—3% от общей стоимости заказов военного ведомства.

Военно-промышленные комитеты нужны были буржуазии не для налаживания военной экономики, а как форум для вторжения в политику.

Еще более плачевны итоги трудов «Земгора» по обеспечению армии. Даже очень скромные заказы «Земгору» на 74 млн.рублей ретивые «патриоты» сумели выполнить только на 60%. А им поручались вещи самые простые — изготовить 31 тыс. кирок, получено 8 тыс., вместо 4,7 тыс. полевых кухонь сделано 1,1 тыс., проволоки требовалось 610 тыс. пудов,выработано 70 тыс. пудов. Высшее достижение земцев – поставка 100% заказанной рогожи.

Военное производство развивалось помимо, а иной раз, вопреки безмерно шумевшим Военно-промышленным комитетам и «Земгору». Тем не менее, их мифические достижения были на устах очень многих. Почему?

Буржуазия умело и назойливо пропагандировала усилия «Земгора» в санитарном и бытовом обслуживании армии. Складывалось твердое впечатления, что буржуа раздеваются до исподнего, дабы помочь страждущим и увечным воинам. Статистика безжалостно разрушает прекрасный мираж: по осень 1916 года «Земгор» собрал 12 млн. рублей на благороднейшие цели, а 560 млн. рублей ассигновало государственное казначейство. Сколько миллионов прилипло к рукам бескорыстных земцев сказать трудно, во всяком случае так и не удалось выяснить,во сколько раз увеличился числившийся за ними должок – около миллиона рублей государственных средств, в которых они не отчитались еще за русско-японскую войну.

Попытки довести эти данные до всеобщего сведения успеха не имели — ни одна буржуазная, а следовательно, имевшая тираж, газета не бралась их печатать. О чем хлопотал преимущественно «Земгор»? Секрета, правда, в основном для посвященных не составляло. Даже последний премьер маразматического царского правительства князь НД. Голицын высказывал уверенность, что «у союзов готов состав временного правительства, и отделы союзов соответствуют существующим министерствам». И еще одно обстоятельство – «Земгор» уподобляли окопам, в которых укрывались от войны сынки состоятельных классов. Нелепые и претенциозные трусы — «земгусары».

Как тогда с известным лозунгом буржуазии о войне «до победного конца? Он имел смысл для тех, кто выкинул его только в отношении такой России, где власть безраздельно принадлежит буржуазии. Победа императорской России, с точки зрения буржуазии и ее идеологов, создавала бы невероятные препятствия для оттеснения от власти царизма. Отсюда в высшей степени сложная тактика буржуазии и ее партий, имевшая в виду создать затруднения царизму в ведении войны. Расхожее положение «чем хуже, тем лучше» становилось рабочей доктриной буржуазии.

Мы видели ее применение на практике в сфере мобилизации ресурсов страны на войну. Хотя буржуазным партиям декларировать это положение в идеологии было по понятным причинам очень сложно, иные влиятельные кадеты считали возможным толковать о «патриотическом пораженчестве». Г. Катков, которого совершенно невозможно заподозрить в очернительстве противников большевиков, сквозь зубы признает: «В мировоззрении кадетов прослеживается направление, которое нельзя квали-

фицировать иначе, как «патриотическое пораженчество» в отличие от «революционного пораженчества» большевиков и некоторых других социалистов. Ощущение того, что поражение в войне очистит загнившую политическую атмосферу России,было очень сильным. Как иначе можно объяснить, что в сборнике очерков профессора истории Московского университета видного кадета Кизеветтера, вышедшем в 1915 году, внутренняя обстановка в России в разгар Крымской войны в 1855 году характеризовалась следующим образом:

«С началом войны гипноз колосса на глиняных ногах быстро спал. Вся мыслящая Россия была как бы поражена электрическим ударом. Истинный патриотизм, которого боялись правители, далекие от народа, громко воззвал в душах лучших сынов нации. Севастопольская трагедия виделась им как искупительная жертва грехов прошлого и призывом к возрождению. Искренние патриоты связывали свои надежды с поражением России от внешнего врага. В августе 1855 года Грановский писал: «Известия о падении Севастополя заставили меня разрыдаться… Если бы я был здоров, я бы вступил в ополчение не потому,что я желаю победы России, а потому, что я жажду умереть за нее».

Любой читатель в 1915-1916 годах не мог не провести параллель между настроениями, господствовавшими в России в Крымскую войну, и чувствами интеллигенции в момент выхода очерков Кизеветтера.

Если иметь в виду все это, тогда понятна служебная роль самых, пессимистических оценок Года 1915 российской буржуазией. Конечно, нет никаких причин для радости по поводу того, что сделали с Россией враги и союзники в том году, но равным образом нет оснований утверждать, что реальные возможности страны успешно продолжать войну были подорваны и будущее уже утонуло в беспросветном мраке.

О снарядном «голоде» и «босоногом воине»

Все познается в сравнении. Из того, что в 1915 году русская армия теряла будто бы по два бойца на одного неприятельского, Шульгин, как мы видели, сделал далеко идущие выводы в отношении всей страны. Хотя эти цифры нуждаются в корректировке. Допустим, что дело обстояло именно так. В 1915 году русская армия потеряла 2,5 млн. убитыми, ранеными и пленными.

Враг не мог бы причинить таких потерь, страстно утверждали ораторы и публицисты буржуазии, если бы войска не страдали от острой нехватки вооружения и боеприпасов, армией не руководили бы бездарности, а страна в целом не была бы отсталой.

Взглянем на Западный фронт. Англия, о чем стонала российская «общественность», берегла де людей. Но в 1915 году ее потери составили 268 тыс. человек против ПО тыс. немцев, в 1916 году соотвественно 600тыс. и 297тыс, а в 1917году – 760тыс. и 448 тыс., и только в 1918 году потери поравнялись – 806 тыс. и 825 тыс. Иными словами, в 1915 году, чтобы вывести из строя одного немецкого солдата, англичане тратили 2,5 своих солдат, в 1916 — 1917 годах — по два. Так что английские, не говоря уже о французских, генералы недалеко ушли от своих российских коллег. Утрата в 1915 году 2,5 млн. человек для России драма, уверяет Шульгин. А как с потерей Англией, скажем, в 1916 году 600 тыс. человек? Ее тогдашнее население 45 млн., а России — 160 млн. человек.

Равный процент потерь к численности всего населения, но совершенно различные последствия кровопролития для внутренней жизни. В начале войны В.И. Ленин заметил: «Мы должны сказать, что если что может при известных условиях отсрочить гибель царизма, если что может помочь царизму в борьбе против всей российской демократии, так это именно нынешняя война»[6] . Русский народ, обладавший самым большим революционным потенциалом в мире, не желал мириться с империалистической бойней и реагировал на бессмысленную смерть и страдания соотечественников неизмеримо острее, чем страны Западной Европы, погрязшие в тупом шовинизме. Русские люди видели избавление – революционный выход из войны, в то время как для солдат в окопах по обе стороны Западного фронта цели не шли дальше инстинктов кровожадных зверей – прорваться через ржавую колючую проволоку и вцепиться в глотки друг другу. Только русские в массе своей сохранили рассудок в кровавой трясине мировой войны, в которую загнал империализм человечество.

Что касается рутины боевых действий, то русский солдат продемонстрировал свои несравненные качества. В боях с хуже вооруженной русской армией противник нес куда большие потери и относительно и абсолютно, чем на Западном фронте, который питала развитая промышленность Франции, Англии и во все возраставших размерах США. Но кто повинен в том, что Великое Отступление 1915 года представляют только как побоище чуть ли не безоружной русской армии, оставляя в тени ее воинскую доблесть и умелое ведение вооруженной борьбы?

Один из авторов легенды генерал А.И. Деникин. В «Очерках русской смуты» он написал о днях, когда был начальником 4-й стрелковой дивизии: «Весна 1915 года останется у меня навсегда в памяти. Великая трагедия Русской Армии — отступление из Галиции. Ни патронов, ни снарядов. Изо дня в день кровавые бои, изо дня в день тяжкие переходы, бесконечная усталость — физическая и моральная, то робкие надежды, то беспросветная жуть.

Помню сражение под Перемышлем в середине мая. Одиннадцать дней жестокого боя 4-й стрелковой дивизии… одиннадцать дней страшного гула немецкой тяжелой артиллерии, буквально срывающей целые ряды окопов вместе с защитниками их. Мы почти не отвечали – нечем. Полки, истощенные до последней степени, отбивали одну атаку за другой, — штыками или стрельбой в упор, лилась кровь, ряды редели, росли могильные холмы… два полка почти уничтожены одним огнем.

Господа французы и англичане! Вы, достигшие невероятных высот техники, вам небезынтересно будет услышать такой нелепый факт из русской действительности:

— Когда после трехдневного молчания нашей единственной шестидюймовой батареи, ей подвезли пятьдесят снарядов, об этом сообщено было по телефону немедленно всем полкам, всем ротам, и стрелки вздохнули с радостью и облегчением».

Такие, как Деникин сеяли панику, распространяя настроения безысходности. Но нехватку снарядов, патронов, винтовок не он выдумал. Так было. Как же это случилось?

Никогда точно не было установлено, сколько снарядов было израсходовано на фронте и сколько их в действительности требовалось. Исходным пунктом рассуждений о снарядном голоде было заключение командующего Юго-Западным фронтом по опыту первых боев в Галиции в августе – сентябре 1914 года. Были поданы сведения о том, что в месяц 76 мм пушка расходовала тысячу снарядов,и эту норму как потребную распространили на весь фронт.

Эти цифры, совершенно недостижимые при организации боевого снабжения русской артиллерии, поразили воображение начальника Главного артиллерийского управления генерала Кузьмина-Караваева. Английский представитель при русской армии генерал Нокс писал: «Спустя год ( т.е. в конце 1915 года – Н.Я.) я узнал из достоверного источника, что в середине октября генерал Кузьмин-Караваев, старый и уважаемый человек, подавленный ответственностью, которую он нес как начальник ГАУ, на докладе у Сухомлинова расплакался, заявив, что Россия будет вынуждена закончить войну из-за недостатка в снарядах. Военный министр ответил ему: «Убирайтесь вон! Успокойтесь!» Генерала выгнали со службы. В ГАУ пришел АЛ. Маниковский.

Приняв дела от предшественника, он, далеко не сразу, обнаружил, что дела со снарядами обстояли не так безнадежно, как представлялось. Обратившись к норме снарядов на орудие, установленной по опыту боев в Галиции в 1914 году, Маниковский отметил в мемуарах: «Допустить же, что этот вывод сделан с грубой ошибкой, никто не смел. Обнаружить ее удалось только два с половиной года спустя, когда в Петрограде собралась межсоюзническая конференция. Так вот, в секретном официальном отчете этой конференции «расход за первые пять месяцев до 1 января 1915 года указывался в 464 тыс. выстрелов в месяц, а расход за пять летних месяцев 1915 года, т.е. в период Великого Отступления, по 811 тыс. выстрелов ежемесячно».

Следовательно, к 1 января 1915 года русская артиллерия расстреляла 2,3 млн. снарядов. С учетом неизрасходованного довоенного запаса и нового производства, Россия вступила в 1915 год, имея 4,5 млн. снарядов. «Всякий непредубежденный, хотя бы и очень строгий критик согласился, что кричать при таких условиях о катастрофе из-за недостатка выстрелов, когда их израсходовано было всего 37%, или немного более одной трети всего запаса, как будто не резон. И во всяком случае приостанавливать, а тем паче отказываться по этой якобы причине от выгодных стратегических операций достаточных оснований не было.

В чем же, однако, дело?

Во-первых, надо установить, что войска на фронте, особенно некоторые группы, несомненно испытывали недостаток в выстрелах с первого месяца войны. Им не было ни тепло, ни холодно от того, что где-то там в тылу имеются еще склады выстрелов. Им вынь да подай эти выстрелы в их возимый запас, в их летучие парки. А как только эти парки начинают пустеть, а на пополнение их выстрелы из тыла не прибывают, начинается тревога, переходящая в панику по мере того, как расход без пополнения продолжается и налицо остается только «батарейный» запас. Этого войска уже не выдерживали,и начиналась бомбардировка начальства нервными телеграммами, а когда и это не действовало, то, значит, «было написано недостаточно сильно; надо было сгущать краски, не стесняясь, конечно, истиной, ибо это были как раз те случаи, когда ложь во спасение, а потому надо было бить в набат, употребляя при определении своего положения наиболее сильные выражения,вроде: роковое, критическое, трагическое, катастрофическое.

Так и пошло вранье, вранье самое беззастенчивое, сплошное, начиная от самых маленьких чинов и кончая самыми высоки-ми.

Советский генерал-полковник И.И. Волкотрубенко в капитальном труде «Служба боевого снабжения войск» (1966), обратившись к опыту первой мировой войны, писал: «Можно только пожалеть начальник ГАУ генерала Кузьмина-Караваева и войти в его тяжелое положение… Кто установил норму 1000 на орудие? Генштаб. Кто собирался за шесть месяцев закончить войну? Генштаб. Кто считал, что 1000 снарядов на орудие обеспечат кампанию в больше снарядов не потребуется? Так же генштаб.

И вот через три недели войны мы видим, как начальник генштаба, будучи в Ставке, задает истерику начальнику ГАУ.

Конечно, начальник ГАУ и его аппарат виноваты в том, что не оказались умнее генерального штаба, военного министра и других высших чинов империи. Но ведь известно, что не всегда можно показать себя умнее своего начальства даже сейчас, а в те времена это вообще исключалось!

Мы привели в качестве примера только несколько писем о недостатке снарядов, а их были сотни… В этих воплях высокопоставленных генералов русской армии было немало лжи и паникерства. Главнокомандующий Юго-Западным фронтом генерал Иванов и «уважаемый» начальник генерального штаба. Они тоже были не прочь свои промахи в войне свалить и на те же снаряды. Заданному тону высокого начальства вторили командующие армиями, начальники дивизий и все, кто имел к этому какое-либо отношение. Вопли и крики сделались своеобразной «эпидемией».

Что мог противопоставить этому начальник ГАУ? Ничего. Он не знал действительного положения на фронтах. Никаких донесений о расходе и наличии снарядов не было предусмотрено, и каждый врал, как хотел.

Начальник ГАУ генерал Кузьмин-Караваев вскоре был отстранен от должности, но в данном случае он оказался «козлом отпущения». Кстати, во время Великой Отечественной войны мы узнали, что престарелый бывший начальник ГАУ русской армии генерал Кузьмин-Караваев живет в городе Муроме и терпит большие лишения. Начальник ГАУ Красной Армии генерал-полковник Яковлев Н.Д. возбудил ходатайство перед членом ГКО тов. Микояном АЛ. о назначении Кузьмину-Караваеву пенсии. ГКО назначил ему персональную пенсию. Старик был тронут таким вниманием и прислал генерал-полковнику теплое патриотическое письмо…

Вся трагедия ГАУ заключалась в том, что оно не знало истинного положения, что и дало возможность врать всем, кому это было выгодно, употребляя страшные прилагательные: роковое, критическое, трагическое, катастрофическое и т.д.

Всему этому способствовало отсутствие налаженной и организованной службы артснабжения в русской армии. ГАУ походило на голову, отрубленную от тела.

В этом отношении организация службы в русской армии в первую мировую войну является классическим примером своей порочности, которая привела ГАУ к тяжким последствиям в начале войны. Великую Отечественную войну мы начали с неплохо организованной службой артснабжения, однако мы допустили ряд серьезных ошибок, которые в некоторой степени повторили историю начала первой мировой войны».

Применительно к первой мировой войне простой подсчет объясняет эмоциональный накал специалистов боевого снабжения. За пять месяцев Великого Отступления 76 мм «мотовки» снарядов израсходовали немногим более 4 млн. выстрелов. В 1915 году армия получила свыше 10 млн. снарядов отечественного производства, 1,2 млн. поступило из-за рубежа и перешел запас снарядов 1914 года – 4,5 млн. К этому нужно добавить 1,3 млн. снарядов к средним калибрам, поставленных в 1915 году русской промышленностью, и еще несколько сот тысяч таких снарядов, оставшихся от 1914 года. Грубо говоря, 18 млн. снарядов!

Сопоставление цифр поступления снарядов за год и расхода их – интригующая загадка. Можно было бы сослаться на то, что, скажем,поставки увеличились к концу года, а к лету была нехватка. Фактические данные не подтверждают этого – из 10 млн.снарядов для 76 мм пушек 4 млн. снарядов поступили в первой половине года. Дело было в другом. Помимо психологических причин, образно описанных Маниковским, в деле артиллерийского снабжения хозяйничали чьи-то незримые руки. Кто-то был заинтересован в том, чтобы императорская армия терпела поражения из-за нехватки снарядов, в то время как тыловые склады забивались ими до предела. Не в ожидании ли того времени, когда в бой пойдет армия буржуазной России? Едва ли смелое допущение…

Недостаток винтовок в первую мировую войну выявился совершенно неожиданно для командования. Частично это было вызвано просчетами мирного времени, частично большими потерями винтовок в войну, в среднем по 200 тыс. в месяц. Несмотря на быстрое расширение производительности русских оружейных заводов, армия страдала от нехватки винтовок почти всю войну. Подача 900 тыс. винтовок только в 1915 году смягчила, но не исправила положения.

Трудности в известной степени были порождены и неудачами на фронтах. Война становилась все более непопулярной, падала дисциплина, и забота о сохранении оружия. Это совпало с изменением офицерского и унтер-офицерского состава. Пришли люди, наспех обученные, не обладавшие навыками кадровых военных поддерживать порядок во вверенных им частях.

Патронами армия была обеспечена в размерах, покрывавших разумные потребности. Россия вступила в войну, имея запас почти в три миллиарда патронов, свыше миллиарда заводы дали в 1915 году. Тем не менее в ходе боевых действий нередко возникали перебои в снабжении патронами. Часть из них можно отнести за счет таких же таинственных причин, как и нехватка снарядов на фронте. Сказалось и то, что пошатнулась дисциплина в войсках. Неопытные офицеры обременяли солдат, выдавая по 200 вместо положенных 135 патронов. При длительных утомительных переходах солдаты, подавленные отступлением, просто бросали их, иногда вместе с винтовками.

«Следует отметить, — писал Маниковский, — совершенно недопустимую, перешедшую всякие границы и явно преступную расточительность в расходовании, вернее, в расшвыривании ружейных патронов на фронте. Иного выражения, как расшвыривание; и подобрать нельзя для охарактеризования того безумного обращения с ружейными патронами, которое после первых же неудач на германском фронте стало наблюдаться в наших войсках. Из свидетельства участников, из донесений начальствующих лиц и из отчетов заведующих артиллерийскими снабжениями ярко обрисовывается картина позорного распутства, допущенного в этом отношении командным составом, к тому времени, правда, очень ослабленным в своей кадровой части убылью убитыми и ранеными и сильно разбавленным разного рода скороспелыми пополнениями. Под впечатлением сокрушительного «завесного» огня, неизменно направляемого немцами в тыл наших позиций при каждой их атаке, у наших войск сложилось убеждение, что на своевременное пополнение патронов сквозь такие завесы даже в ночное время по ходам сообщения рассчитывать нельзя, а поэтому де, мол, это надо делать заблаговременно и притом с возможным избытком. Поэтому загодя забивались патронами не только назначенные для этого ниши и погребки, но самые окопы, блиндажи и ходы сообщения, патроны кучами сваливались за окопами, наконец, из ящиков с патронами сооружали траверсы и даже бруствера. Нечего и говорить, что о какой-либо экономии (хотя бы только разумной и целесообразной) при самой стрельбе уже не могло быть и речи, а чего стоила при таких условиях эта стрельба — больно и говорить.

При таком положении дела, естественно, всякое передвижение вызывало потерю всех этих патронных запасов, которые в случае отступления легко попадали в руки противника, в случаях же (редких) наступления оставлялись как были, на тех же местах, или терялись здесь, или попадали в руки разных темных спекулянтов… Так полевой генерал-инспектор артиллерии во время одной из своих поездок на фронт нашел на небольшом участке, недавно оставленной позиции около 8 миллионов вполне исправных патронов.

Такой разврат, естественно, передался с передовых позиций в тыловые части фронта, и повсюду началось безумное мотовство ружейных патронов».

Наконец, о босоногом воине,— сапожном» кризисе в войсках. За войну армия получила более 65 млн. пар сапог, причем на 1916 год пришлись 29 млн. пар. Износить такую прорву обуви было физически невозможно. Тогда, где причина? В своих мемуарах Брусилов дает ответ: это случилось не потому, что сапог было «слишком мало, а вследствие непорядка в тылу — чуть ли не все население России ходило в солдатских сапогах, и большая часть прибывавших на фронт людей продавала свои сапоги по дороге обывателям, часто за бесценок, и на фронте получала новые. Такую денежную операцию некоторые искусники умудрялись делать два-три раза. То же самое происходило и с одеждой, которую, не стесняясь,продавали, и зачастую солдаты, отправленные из тыла вполне снаряженными и отлично одетыми, обутыми, на фронт приходили голыми. Против таких безобразий никаких мер не принималось, или же были меры недостаточные и не дававшие никаких благих результатов».

Брусилов в мемуарах не уточнил, что это за «недостаточные» меры. Его приказы в бытность командующим 8-й армией, а затем главнокомандующим Юго-Западным фронтом красноречивы – все чины маршевых рот, прибывшие в части с недостачей в выданном им вещевом довольстве, получают по 50 розог. В отличие от мемуаров, где упоминание об этих воспитательных мерах опущено, в приказах утверждалось, что порка давала отличные результаты, воин приобретал уставной вид.

Таковы при самом беглом рассмотрении причины важнейших нехваток в русской армии в 1914 – 1915 годах. Они случились не потому, что страна исчерпала ресурсы, а явились следствием нараставшего хаоса, создаваемого в определенной степени умышленно соперниками царизма в правящих кругах. Эта тактика совпала с усиливавшимся отвращением к войне самых широких народных масс. Недостаток и перебои в боевом снабжении, раздутые буржуазной печатью, служили острым оружием для компрометации существовавшего строя. То, что в результате этого армия несла неоправданные потери, не волновало толстосумов. Сотни тысяч жизней русских людей приносились в жертву своекорыстным интересам буржуазии.

ГАНГРЕНА САМОДЕРЖАВИЯ

История вынесла суровый приговор российскому самодержавию. Царизм душил свободу, сковывал великую страну, лишал Россию возможности занять подобающее ей место в мире. В невероятно тяжелой схватке с трехсотлетним чудовищем революционеры никогда не делали акцента только на личностях, а вели беспощадную войну против самого института самодержавия. Агитация и пропаганда, возьмем в пример большевиков, не имела ничего общего с тем представлением о троне, которое захлестнуло Россию в годы первой мировой войны, типа «Царь с Егорием, а царица с Григорием».

Скандальную славу двору создавали те, кто был заинтересован в отстранении от власти Николая II, и обязательном сохранении в стране эксплуататорского строя. То было дело рук противников самодержавия в самой верхушке российской буржуазии, домогавшейся полной и безраздельной власти. Эти люди имели широкие возможности и практически неограниченные средства для систематической компрометации династии и внешне убедительное объяснение своей деятельности — они де пекутся только и исключительно об интересах «народа». На деле, главным и единственным побудительным мотивом этой кампании была ненасытная жажда власти российского буржуа.

К войне они набили руку в этом деле, затеянном задолго до описываемых событий. С.Ю. Витте диагностировал цель этой кампании еще в зародыше. Сложились союзы, отмечал он, «общественных деятелей» типа Гучкова, Львова с «людьми большого таланта пера и слова и наивными политиками» — Милюковым, Набоковым и иными. «Все эти союзы различных оттенков, различных стремлений были единодушны в поставленной задаче — свалить существующий режим во что бы то ни стало, и для сего многие из этих союзов признавали в своей тактике, что цель оправдывает средства, а потому для достижения поставленной цели не брезговали никакими приемами, в особенности же, заведомой ложью, распускаемой в прессе. Пресса совсем изолгалась…».

Фабрика слухов и сплетен, бесперебойно функционировавшая до 1914 года, усилила свою работу с началом войны. Поражения на фронтах подкидывали пищу чернильным генералам, обосновавшимся в редакциях буржуазных газет.

К 1916 году организаторы этой кампании добились значительных успехов, немало людей начали смотреть на происходившее в Петрограде, а, следовательно, на ход войны, из их рук.

Набор стандартных клише, изготовленных преимущественно кадетами, превращался в общепринятый стереотип мышления, особенно в провинциальной России. Одного примера достаточно, чтобы проиллюстрировать действие отработанного механизма пропаганды. Будущий маршал Советского Союза К.А. Мерецков в то время трудился на небольшом предприятии в глухом городишке Владимирской губернии. Что и откуда могли узнать обыватели о происходившем?

«Главным поставщиком новостей во Владимирской губернии, — писал он, — считалась газета «Старый владимирец». Она содержала сведения, несколько отличавшиеся от обычных, официальных. Это объяснялось тем, что ее издатели, связанные с партией кадетов, могли получать новости непосредственно из Питера и Москвы. Оторванные в своем лесном углу от российских центров и не всегда имея возможность побывать даже во Владимире, жители Судогды с нетерпением ожидали свежие газеты. Всех волновало, что происходило в столице. А судя по отрывочным сообщениям, надвигались грозные события. Газеты глухо писали о беспорядках и выстрелах на улицах Петрограда, об ожидаемых переменах. Ходили всевозможные слухи о генералах-изменниках, о том, что царица продает Россию немцам. Большое оживление вызвало известие об убийстве в конце 1916 года сибирского конокрада Г. Распутина, пользовавшегося неограниченным расположением царицы и распоряжавшегося в стране как в своей вотчине».

К.А. Мерецкову на всю жизнь запали в память основные обвинения в адрес трона руководителей буржуазии. Они сеяли недоверие к правительству, командованию армии с тем, чтобы волна всеобщего негодования вынесла их к министерским креслам. Не декларированные интересы народа, а достижение своих целей двигало эту кампанию. Напор ее можно сопоставить только с жестоким голодом по власти, терзавшим российский крупный капитал, колупаевы и разуваевы были готовы на все, чтобы удовлетворить его.

«Дело» Мясоедова и падение Сухомлинова

История дала тому немало примеров. Когда в войне случаются поражения, их легче и проще всего объяснять «изменой». А где свершается черное дело, там, конечно, должны кишеть «шпионы».