В верхушке бюрократии без труда разглядели смысл стенаний Родзянко о босом воине. Он с близкими членами Думы порешил для начала обуть солдат созывом съезда председателей губернских земских управ для обсуждения сапожных дел. За разрешением Родзянко отправился к министру внутренних дел Маклакову.

– Да, да, то, что вы говорите, вполне совпадает с имеющимися агентурными сведениями, – объявил министр Родзянко.

– С какими сведениями?

– По моим агентурным сведениям под видом съезда для нужд армии будут обсуждать политическое положение в стране и требовать конституцию..

– Вы с ума сошли… – рявкнул Родзянко, подскочив в кресле.

– Какое право вы имеете так оскорблять меня. Что я, председатель Государственной Думы, прикрываясь в такое время нуждами войны, стал бы созывать съезд для поддержки каких-то революционных проявлений?! Кроме того, вы вообще ошибаетесь, потому что конституция у нас есть.

Министр устоял. «Общественные» организации принялись за сапоги без бюрократических согласований. Оборотистые промышленники, когда выяснилась нехватка дубильных веществ, послали ходока в Аргентину. «Сапожный» кризис к 1916 году, прошел. Казна очень неплохо платила.

Но нараставшую кампанию, сосредоточившуюся на Сухомлинове, двор не мог игнорировать. Определенно нужен был козел отпущения за поражения. Тот еще сделал фатальную ошибку, выразив недовольство Распутиным и обозвав его «скотиной». Распутин поклялся «сокрушить» военного министра.

25 июня 1915 года на заседании Совета Министров фельдъегерь вручил Сухомлинову личное письмо царя, повелевавшее министру сдать должность. Николай II присовокупил: «Сколько лет проработали мы вместе, никогда недоразумений у нас не было. Благодарю Вас сердечно за Вашу работу и те силы, которые вы положили на пользу и устройство русской армии. Беспристрастная история вынесет свой приговор, более снисходительный, нежели осуждение современников». Современники, собравшиеся в начале августа 1915 года на четвертую сессию Государственной Думы, жаждали министерской крови. В закрытом заседании 345 голосами из 375 Дума предложила правительству предать Сухомлинова суду. Пошло следствие, и в мае 1916 года Сухомлинов угодил в Петропавловскую крепость.

Уход министра не смягчил страстей. B.B. Шульгин, свидетель и участник происходившего, в глубокой старости попытался передать настроение того времени: «Ужасный счет, по которому каждый выведенный из строя противник обходился нам за счет гибели двух солдат, показывает, как щедро расходовалось русское пушечное мясо. Один этот счет – приговор правительству и его военному министру. Приговор в настоящем и будущем. Приговор всем нам, всему правящему и неправящему классу, всей интеллигенции, которая жила беспечно, не обращая внимания на то, как безнадежно, в смысле материальной культуры, Россия отстала от соседей.

То, что мы умели только петь, танцевать, писать стихи и бросать бомбы, теперь окупалось миллионами русских жизней. Мы не хотели и не могли быть «эдисонами», мы презирали материальную культуру. Гораздо веселее было создавать мировую литературу, трансцендентальный балет и анархические теории. Но зато теперь пришла расплата. «Ты все пела… Так поди же, попляши». И вот мы плясали «последнее танго» на гребне окопов, забитых трупами».

Статистика: в самой начале войны срединные империи выставили на русский фронт 42 пехотных и 13 кавалерийских дивизий. Против Франции-80 пехотных и 10 кавалерийских дивизий. К осени 1915 года на русском фронте было 116 пехотных и 24 кавалерийских дивизии, на Западе стояло 90 пехотных и 1 кавалерийская дивизия. Следовательно, если в начале войны против России действовал 31% всех вражеских сил, то, спустя год, более 50% всей вооруженной мощи Германии и Австро-Венгрии было сосредоточено на русском фронте. А еще Кавказский театр…

Великое отступление

Штаб Северо-Западного фронта. Главнокомандующий M.B. Алексеев в тяжелых раздумьях – перед его глазами катастрофа на Юге, Ударившийся в панику Иванов уже думает о сдаче Киева и отводе войск за Днепр. Что сулит завтрашний день Северо-Западному фронту, в который включена часть разбитых на Юге войск, среди них тяжко пострадавшая 3-я армия? Таран Макензена превратился в гигантскую клешню, охватывающую центральную Польшу с юга, вот-вот навстречу ей протянется из Восточной Пруссии вторая. Тогда судьба русских войск между Вислой и Бугом предрешена.

На всем Европейском фронте 108 пехотных дивизий, 16 стрелковых бригад и 35 кавалерийских дивизий. Но неполного состава. По штатам они должны были иметь 1,5 млн. человек, на деле в строю едва миллион бойцов. Что делать?

«Алексеев, – записывает 8 июня генерал Палицин, — чувствует и, скажу, видит, насколько положение наше при отсутствии средств к борьбе хрупко, он видит и необходимый в наших условиях исход. Гуляя вечером между хлебами, мы, в разговоре, часто к нему подходим и скоро от него отходим. Мы как-то боимся своих мыслей». Палицын, начальник генерального штаба в 1905— 1908 годах, следовательно в прошлом начальник Алексеева, теперь его желанный, уважаемый собеседник. Алексеев делится с ним самым сокровенным.

«7 июня, — Палицын продолжает свои записи, — вопросы эти требуют заблаговременного решения, они сложны, и последствия этого решения чрезвычайно важны. Дело не в Варшаве и Висле, даже не в Польше, а в армии. Противник знает, у нас нет патронов и снарядов, а мы должны знать, что не скоро их получим, а потому, чтобы сохранить России армию, должны ее вывести отсюда. Массы, к счастью, это не понимают, но в окружающем чувствуется, что назревает что-то неладное. Надежда удержаться нас не оставляет, ибо нет ясного сознания, что пассивное удержание нашего положения само по себе есть одно горе при отсутствии боевого снабжения. В таких тяжелых условиях протекает творческая работа Главнокомандующего, и помочь ему нельзя, ибо решения должны исходить от него».

Выбора, собственно, не было – нужно было отводить армию,

пока не потеряно время. Контуры катастрофы обозначались достаточно ясно, и она бы разразилась в полном объеме, если бы стратегический маразм не поразил германское верховное командование, а штаб русского Северо-Западного фронта не сохранил присутствия духа и ясности мышления. Гинденбург, по всей вероятности остро переживая победы Макензена, задумал также отличиться – выдвинуть свою клешню в обход Ковно с севера на Вильно, а далее на Минск. Не вдаваясь в осуществимость этого замысла, все же нельзя не видеть, что планировался очень глубокий охват русского фронта. Фалькенгайн резонно указал, что это не скажется на исходе операции между Бугом и Вислой, т.е. не окажет содействия Макензену, который должен был теперь наступать на север. Фалькенгайн потребовал наступать с нижнего Нарева на юг, из района значительно западнее, чем предполагал Гинденбург.

2 июля на совещании в Познани Вильгельм II согласился с Фалькенгайном. Казалось, разногласия при постановке основной идеи операции были преодолены, но Гинденбург и Людендорф, скрепя сердце подчинившись кайзеру, все же не считали наревское направление главным. Они не оставили плана охватить русский фронт со стороны Немана. Отсюда распыление сил, облегчившее русской армии уход из-под удара.

В конце июня — начале июля немцы двинулись по всему фронту. Развернулось трехмесячное тяжелое сражение. Продвижение Макензена и группы Гальвица, созданной Гинденбургом для наступления с севера, проходило очень медленно, с частыми остановками. Русские войска везде оказывали самое упорное сопротивление, а штаб Северо-Западного фронта, не терявший управления, планомерно руководил отходом на восток.

В погоне за решающим успехом враг не останавливался перед нарушением законов и обычаев войны, широко пустив в дело отравляющие газы. Впервые в войне немцы применили химические снаряды на русском фронте еще в январе 1915 года. Командующие поставили вопрос о контрмерах. В начале марта ставка ответила: «Верховный Главнокомандующий относится к употреблению (химических) снарядов отрицательно». Положение изменилось к началу лета 1915 года: в апреле и мае получили известия о немецких газобаллонных атаках хлором на западном фронте – в районе Ипра, где погибло пять тысяч человек, и на участке 2-й русской армян, в результате которой умерло свыше тысячи отравленных.

В начале июня ставка обратилась к военному министру: «Верховный Главнокомандующий признает, что, ввиду полной неразборчивости нашего противника в средствах борьбы, единственной мерой воздействия на него является применение и нашей стороной всех средств, употребляемых противником». Хотя последствия газовых атак невероятно преувеличивались, нельзя было допустить, чтобы войска угнетались оружием, которое было только у врага. В России было стремительно развернуто около 200 химических заводов. С осени 1915 года химические команды для выполнения газобаллонных атак стали отправляться на фронт, а с 1916 года армия получает и химические снаряды. Для зашиты академик Н.Д. Зелинский создает эффективный угольный противогаз.

Путь германской и австрийской армий, вступивших на территорию России, отмечали повальные убийства мирных жителей и пленных, разнузданный грабеж. С фронта шли сообщения об истязаниях захваченных в плен, выставлении перед собой под обстрел в качестве прикрытия мирных жителей. Даже Людендорф признавал, что германская солдатня отбирала у населения лошадей, скот, продовольствие, бралось все, что попадалось под руку. Население прифронтовой полосы знало, что его ждет, тысячи людей снимались с мест и уходили вместе с русскими войсками. Потоки беженцев запрудили дороги, осложняя воинские перевозки.

То была народная трагедия, названная современниками емкими, ныне напрочь забытыми словами, – Великое Отступление.

В начале августа оставлена Варшава. Без боев очищаются крепости Ивангород, Гродно, Осовец, Брест-Литовск. Алексеев с большим искусством выводит войска на восток. Во время Великого Отступления русское командование совершает, пожалуй, одну крупную ошибку — Алексеев преувеличил возможности сопротивления Новогеоргиевска. Он, видимо, не сообразил, что дружины ополчения, 58-я и 63-я сильно потрепанные пехотные дивизии, никак не компенсировали вывод из крепости накануне подхода германцев полнокровной 2-й пехотной дивизии.

Враг без больших усилий овладел всеми западными фортами крепости — Зегрж, Дембе, Сероцк, Бельямин и обрушил огонь сверхтяжелых орудий на внутренние форты. Комендант Бобырь растерялся до такой степени что среди офицеров крепости получила поддержку мысль арестовать его и избрать другого руководителя обороны. Не успели. Немцы пошли на штурм.

В результате Новогеоргиевск продержался всего десять дней –от обложения крепости до сдачи ее 20 августа. В плен попало около 80 тыс. человек.

Прискорбной неожиданностью явилась необоснованная сдача крепости Ковно 22 августа. Виновником оказался трусливый комендант генерал Григорьев. Двинский военно-окружной суд, рассмотрев 19 – 26 сентября 1915 года дело Григорьева, признал: виновен в том, что не подготовил крепость к обороне, а когда неприятель уже ворвался в нее и крепостная артиллерия с частью пехоты «доблестно вела бой с германцами», комендант, «самовольно» покинул свой пост. Григорьева приговорили к 15 годам каторжных работ.

В результате этих непредвиденных событий Алексеев не смог осуществить подготовленный контрудар и был вынужден оттянуть правое крыло фронта. Вероятно, то был единственный случай непредусмотренного отхода за все Великое Отступление.

В кровопролитных схватках русские войска дрались превосходно, но мужество и жертвенность не могли компенсировать все возраставшей нехватки вооружения и боеприпасов. «Трудно на словах передать всю драматичность того положения, в котором оказалась русская армия в кампании 1915 года, – писал Н.Л. Головин. — Только часть бойцов, находящихся на фронте, была вооружена, а остальные ждали смерти своего товарища, чтобы, в свою очередь, взять в руки винтовку. Высшие штабы изощрялись в изобретениях, подчас очень неудачных, только бы как-нибудь выкрутиться из катастрофы. Так, например, в бытность мою генерал-квартирмейстером 9-й армии я помню полученную в августе 1915 года телеграмму штаба Юго-Западного фронта о вооружении части пехотных рот топорами, насаженными на длинные рукоятки, предполагалось, что эти роты могут быть употребляемы как прикрытие для артиллерии. Фантастичность этого распоряжения, данного из глубокого тыла, была настолько очевидна, что мой командующий генерал Лечицкий, глубокий знаток солдата, запретил давать дальнейший ход этому распоряжению, считая, что оно лишь подорвет авторитет начальства. Я привожу эту почти анекдотическую попытку ввести «алебардистов» только для того, чтобы охарактеризовать ту атмосферу почти отчаяния, в которой находилась русская армия в кампанию 1915 года».

Потери убитыми и ранеными России достигают рекорда –в среднем 235 тыс. в месяц, против 140 тыс. за всю войну. Великое Отступление обошлось русской армии в 1.410 тыс. убитых и раненых. Учет тех, кто погиб, был труден, а зачастую, невозможен: тяжелораненые погибали на оставленных полях сражений или добивались неприятелем. При отступлении части торопливо хоронили «своих» и «чужих» убитых. Все чаще при отпевании у свежевыкопанных братских могил-рвов звучали скорбные слова священников: «Имена же их Ты, Господи, веси». А где-то в тылу многие годы все ждали весточки от давно ушедших в землю.

Когда бессчетные солдаты и офицеры гибли только потому что не были вооружены и обучены – о чем было слишком хорошо иэвестно,-это вызвало понятные горечь и гнев. Смерть настигала без разбора — нижних чинов и тех, кто мог бы рассчитывать на иную судьбу. «Во время Великого Отступления, – писал старик Милюков, — на этом страдальческом пути и я потерял дорогую мне могилу, которую никогда не пришлось увидеть. Около Холма был убит мой младший сын Сергей. Это был талантливый мальчик, подававший большие надежды… Вопреки моим настояниям он пошел добровольцем… Получил его первое письмо с фронта: он живо описывал свою первую атаку, восторгался солдатами, которые учили новоиспеченного начальника элементарным приемам борьбы. Тон письма был возбужденный и радостный. Немного спустя — получилось первое известие о его смерти. Генерал Ирманов был известен своей непреклонной суровостью. Этих новоиспеченных он посылал в опасные места в первую голову, охраняя свои кадры. Отряд сына отправлялся на отдых после отсиженного в окопах срока. Но австрийцы быстро наступали, и отряд был повернут в пути, чтобы остановить атаку. В этот день тринадцать таких же молоденьких офицеров погибли в импровизированной схватке. Но атаки не остановили наступление… Это была одна из тех ран, которые не заживают. Она и сейчас сочится. Извиняюсь перед будущим читателем за это отступление».

Ненависть к режиму за его ведение войны пронизывала все общество. Стоит ли вывешивать горе неграмотной русской женщины в глухой деревне, зашедшейся плачем, и сдержанную скорбь людей из «образованных» слоев, способных, как,например, Милюков, переложить груз пережитого на бумагу.

Скорбные вереницы санитарных поездов развозили по всей России раненых — живое доказательство происходившего на фронтах. «Надвигается на нас горе великое, — писала о тех днях легендарная русская певица H.В. Плевицкая. — Вот оно грянуло, содрогнулась земля, и полилась кровь. Не стану описывать того, что знает каждый, а я сбросила с себя шелка, наряды, надела серое ситцевое платье и белую косынку. Знаний у меня не было, и понесла я воину-страдальцу одну любовь… Лежит передо мной изувеченный неизвестный человек, и никаких чинов-орденов у него нет. Он, видишь ты, не герой, а свою жизнь отдает отечеству одинаково со всеми главнокомандующими и героями. Только солдат отдает свою жизнь очень дешево, иногда и по ошибке то-то же главнокомандующего». Плевицкая не претендовала на обобщения. Несмотря на неслыханную славу в те годы, она осталась русской женщиной из курской губернии…

В годину тяжких испытаний взоры многих обратились к союзникам. В мае-июне русское Верховное Главнокомандование обратилось с официальными просьбами открыть наступление на Западе, чтобы снять невыносимое бремя на Восточном фронте. 7 июля 1915 года в Шантильи собрался первый за войну межсоюзнический военный совет, где совещались представители Франции, Англии, России, Бельгии, Сербии и Италии, вступившей в войну на стороне Антанты в мае 1915 года. Русский военный агент во Франции Игнатьев просил нанести «решительный удар» на Западе, пока Германия скована на Востоке. Услышав слово «решительный» Жоффр нахмурился и объяснил, что при обозначившемся размахе войны самые блестящие успехи не приводят к решительным результатам, размеры военных усилий зависят от итогов работы промышленности. На совете постановили, что на Западе будут предприниматься «локализованные действия», большое наступление откроется по накоплении запасов снарядов и пополнении артиллерии.

Частные наступательные операции на Западном фронте летом 1915 года немцы без труда отбили, справедливо расценивая их как отвлекающие. Обещанное большое наступление началось в самом конце сентября в Артуа и Шампани, где немцы были ближе всего к Парижу. В бой пошли 53 французских и 14 английских дивизий при поддержке 5 тысяч орудий. Только французы израсходовали на артиллерийскую подготовку три миллиона снарядов. Итог – продвижение за две недели на 10-15 километров, атакующие, понеся большие потери, уткнулись во вторую полосу германской обороны и остановились. Позиционное сидение на Западе возобновилось.

Игнатьев заметил: «Некоторым утешением для русской армии могло явиться только обнаружение на французском фронте германских гвардейского и X корпусов, вернувшихся из России в самом плачевном, обтрепанном виде». Они были переброшены вместе с другими соединениями из Белостока в Шампань за трое с половиной суток. Но было уже поздно — уход германских войск на Запад совершился тогда, когда кампания 1915 года на Восточном фронте подошла к концу.

Доверие к союзникам рушилось. Крылатой в русской армии стала фраза: «Союзники решили вести войну до последней капли крови русского солдата». Английский военный представитель генерал Нокс записывает разговор осенью 1915 года с генерал-квартирмейстером штаба Западного фронта Лебедевым: «Разговор коснулся доли тягот, выпавших на долю каждого из союзников, и маленький Лебедев, горячий патриот, увлекся во всю. Он сказал, что история осудит Англию и Францию за то, что они месяцами таились как зайцы в своих норах, свалив всю тяжесть на Россию. Я, конечно, спорил с ним… Лебедев ответил, … что Англия делает много, но она не делает всего, что могла бы делать. Россия ничего не бережет и все отдает: что может быть дороже ей, чем жизнь ее сынов? Но она широко ими жертвует. Англия же широко дает деньги, а людей своих бережет… Он сказал: «Мы же продолжаем войну. Мы отдаем все. Думаете ли Вы, что нам легко видеть длинные колонны населения, убегающего перед вторгающимися немцами? Мы прекрасно сознаем, что дети на этих повозках не доживут до весны». Что мог я ответить на это, ибо знал, что многое из сказанного Лебедевым правда. Я говорил, что мог. Я надеюсь только, что говорил не глупее, чем некоторые из наших государственных деятелей, на беседах которых я присутствовал».

Слов утешения и ободрения в то время со стороны союзников Россия слышала много. Цену их сами западные деятели указали, по понятным причинам, много спустя после окончания войны. В своих мемуарах Дэвид Ллойд Джордж задним числом написал: «Когда летом 1915 года русские армии были потрясены и сокрушены артиллерийским превосходством Германии и не были в состоянии оказывать какое-нибудь сопротивление вследствие недостатка винтовок и патронов, французы копили свои снаряды, как будто это были золотые франки, и с гордостью указывали на огромные запасы в резервных складах за линией фронта…

Когда Англия начала по-настоящему производить вооружение и стала давать сотни пушек большого и малого калибров и сотни тысяч снарядов, британские генералы относились к этой продукции так, как если бы мы готовились к конкурсу или соревнованию, в котором все дело заключалось в том, чтобы британское оборудование было не хуже, а лучше оборудования любого из ее соперников, принимающих участие в этом конкурсе….

Военные руководители в обеих странах, по-видимому, так и не поняли того, что должно было быть их руководящей идеей, они участвуют в этом предприятии вместе с Россией и что для успеха этого предприятия нужно объединить все ресурсы так, чтобы каждый из участников был поставлен в наиболее благоприятные условия для содействия достижению общих целей…

На каждое предложение относительно вооружения России французские и британские генералы отвечали и в 1914 – 1915,и в 1916 годах, что им нечего дать и что если они дают что-либо России, то лишь за счет собственных насущных нужд…

Мы предоставили Россию ее собственной судьбе».

К исходу сентября 1915 года 1300-километровый Восточный фронт стабилизировался по линии Рига-Двинск-Пинск-Черновицы. Были оставлены Польша, часть Литвы, очищена Галиция. Враг, хотя и углубился в пределы России, был истощен. В сентябре попытка Гинденбурга пробить фронт и вывести в русский тыл большую массу конницы (Свенцянский прорыв) привела только к новым, неоправданным немецким потерям. На юге в самом конце сентября Брусилов внезапным ударом разгромил 4-ю австрийскую армию у Луцка.

Обозревая восточный театр осенью 1915 года Гинденбург с глубоким разочарованием писал: «Русские вырвались из клещей и добились фронтального отхода в желательном для них направлении». В свою очередь, Фалькенгайн мрачно констатировал: «Выполненные операции не достигли вполне своей цели».

Перед германской и австрийской армиями теперь стояли три русских фронта — Северный, Западный и Юго-Западный. Русские войска, хотя и потерпевшие большой урон, окапывались на новых позициях. Было очевидно, что предстоявшей зимой они смогут создать сильные оборонительные полосы, пополниться и привести себя в порядок.

Кайзеровская военная пропаганда прибегла к величайшим гиперболам, оценивая итоги года 1915 на Восточном фронте. В книжонке, вышедшей в 1917 году, «Поход Гинденбурга в Россию « немецкий писака Г. Ниманн утверждал: «Итак, после девятимесячной борьбы была достигнута великая цель — самая крупная по численности боевая сила на земле была низвергнута, русская полевая армия разбита. Но в глазах наших врагов поражение потерпели мы, победила же Россия. Вот как выразился лорд Китченер в одной из своих «знаменитых» речей в палате лордов 15 сентября 1915 года. «В истории этой войны будет мало столь выдающихся эпизодов, как искусное отступление русских на очень длинном фронте во время постоянного бешеного натиска врага, который далеко превосходил не только в числе, но, главным образом, в артиллерии и огнестрельных припасах… Мы видим русскую армию еще и теперь вполне нетронутой».

Действительно, надо обладать английской меркой лжи и нахальства, чтобы утверждать подобное перевирание и искажение фактов. Правда, не все русское войско сдалось в один день и нельзя не признать его храбрости и отчасти искусного руководства, но все же неопровержимыми результатами немецко-австро-венгерского наступления 1915 года «были очищение Восточной Пруссии и Галиции, занятие ряда русских областей.

Безудержное бахвальство немецкого военного пропагандиста советские военные переводчики (книга Ниманна вышла на русском языке в 1920 году) прокомментировали: «… и потеря драгоценного 1915 года для решительных успехов на Западном фронте, которые тогда были еще возможны, так как английские армии находились еще в периоде строительства. Гигантская борьба и пятимесячное постепенное отступление русской армии в 1915 году на фронте в полторы тысячи верст потребовали от русской армии, конечно, громадных жертв, но, несомненно, эта борьба на русском фронте была не «великой победой» Гинденбурга, а одним из важнейших звеньев в той цепи событий, которая привела Германию к конечному разгрому. В этом, может быть, главная ошибка Гинденбурга. Его успехи на русском театре вызвали в германском общественном мнении поворот в сторону признания русского фронта — главным театром для действия германских резервов вопреки первоначальному правильному плану. Операции на французском фронте были прерваны, причем германцы не добились во Франции поставленных планом целей войны, и германские резервы были переброшены из Франции в Польшу не для защиты жизненных областей, а для погони за химерой уничтожения русского военного могущества». Подлинной стратегической хватки Гинденбург и Людендорф в кампании 1915 года на русском фронте не показали, если не считать, пожалуй, февральской операции, приведшей к гибели русского ХХ-го корпуса. Немецкие войска в основном атаковали в лоб, неуклюжие попытки повести наступление на уничтожение, как правило, срывались либо контрударами, либо своевременными отходами. Как подчеркивали современники кампании 1915 года, Гинденбург «довольствовался скромным, но обеспеченным успехом — процентом на имеющийся у него капитал в виде превосходного артиллерийского снабжения». Немцы захватили порядочные территории, но в выполнении основной цели –уничтожении русской армии – не преуспели, ибо не сумели расстроить Великое Отступление.

Прогрессивный блок. Интриги

То, что происходило на фронте, оказывало стремительное и все возрастающее влияние на всю страну. «Поражения, — отметил В.И. Ленин, — расшатали весь старый правительственный механизм и весь старый порядок, озлобили против него все классы населения, ожесточили армию, истребили в громадных размерах ее старый командующий состав, заскорузло-дворянского и особенно гнилого чиновничьего характера, заменили его молодым, свежим, преимущественно буржуазным, разночинским, мелкобуржуазным» [5] .

Верные слуги старого режима понимали, что его положение становится непрочным. В августе 1915 г. генерал Данилов, хорошо знавший по должности обстановку на фронте, меланхолически просвещает министра иностранных дел Сазонова, что возможность конечной победы в войне зависит от двух условий: «чтобы мы не отчаивались и бодро переносили испытания и чтобы у нас не было революции».

Летом 1915 года депутат Думы ярый монархист Шульгин, вернувшись с фронта в Петроград, поспешил к Милюкову. Шульгин был крайне обеспокоен и раздражен — он собственными глазами видел отступление в Галиции. Собеседники,отнюдь не еди-номышленники, теперь быстро нашли общий язык.

— Подъем прошел, — заметил Милюков. — Неудачи сделали свое дело. В особенности повлияла причина отступления. И против власти неумелой, не поднявшейся на высоту задачи, сильнейшее раздражение.

— Вы считаете дело серьезным?

— Считаю положение серьезным. И прежде всего надо дать выход этому раздражению. От Думы ждут, чтобы она заклеймила виновников национальной катастрофы. И если не открыть это

го клапана в Государственной Думе, раздражение вырвется другими путями…

— Я еще не говорил со своими. Но, весьма возможно, в этом вопросе мы будем единомышленниками. Мы, приехавшие с фронта, не намерены щадить правительство…

— Надо, чтобы те люди, которых страна считает виновниками, ушли. Надо, чтобы они были заменены другими.

— Вы хотите ответственного министерства?

— Нет… я бы затруднился формулировать эти требования выражением «ответственное министерство». Пожалуй, для этого мы еще не готовы. Но нечто вроде этого. Не может же, в самом деле, назначенный за полгода до войны совершенно крамольный Горемыкин оставаться главою правительства во время мировой войны. Не может, потому что Иван Логинович органически, и по старости своей, и по заскорузлости не может стать в уровень с необходимыми требованиями…

— А второе?

— А второе вот что… Если Россия победит, то, очевидно, победит не правительство. Победит вся нация… Поэтому необходимо, чтобы власть доказала, что она, обращаясь к нации за жертвами, в свою очередь, готова жертвовать частью своей власти и своих предрассудков.

— Какие же доказательства?

— Доказательства должны заключаться в известных шагах. Конечно, война не время для коренных реформ, но кое-что можно сделать и теперь. Должно быть как бы вступлене на путь свободы. Будем ли мы и в этом согласны?

Шульгин, подумав, согласился. «Этот разговор, – рассказывал он автору, – послужил прологом к тому, что впоследствии получило название «Прогрессивный блок»; объединению в рамках Думы представителей ряда буржуазных партий, заявивших о своей оппозиции правительству. Поводом для складывания блока были прежде всего поражения на фронтах.

По стечению обстоятельств на первых ролях оказался заклятый враг большевиков Милюков. Он достаточно отчетливо понимал опасность революционного взрыва и попытался отвести негодование в безопасные каналы. «Политический смысл ( Прогрессивного блока ), – отмечал Милюков в «Воспоминаниях», –заключается в последней попытке найти мирный исход из положения, которое становилось все более грозным». С одной стороны, вырисовывалась революция, с другой – самые рьяные представители буржуазии требовали немедленно взять власть в руки, создав явочным путем Думу.

На партийной конференции кадетов в июле 1915 года Милюков воззвал к своим единомышленникам: «Требование Государственной Думы должно быть поддержано властным требованием народных масс, другими словами, в защиту их необходимо революционное выступление… Неужели об этом не думают те, кто с таким легкомыслием бросает лозунг о какой-то явочной Думе?» Они «играют с огнем… (достаточно) неосторожно брошенной спички, чтобы вспыхнул страшный пожар… Это не была бы революция, это был бы тот ужасный русский бунт, бессмысленный и беспощадный, который приводил в трепет еще Пушкина . Это была бы… вакханалия черни… Какова бы ни была власть, – худа или хороша, но сейчас твердая власть необходима более, чем когда-либо».

Призрак революции был вызван Милюковым со знанием дела: «Я как раз в эти месяцы перечитывал Тэна… Опыт был достаточен, чтобы снять с «революции», как таковой, ее ореол и разрушить в моих глазах ее мистику. Я знал, что там — не мое место». Впечатлял, конечно опыт, а не слова Милюкова.

По компетентной оценке информаторов охранки действительными инициаторами «блока» были лидеры «прогрессистов» –И.Н. Ефремов и АЛ. Коновалов. Предоставив Милюкову красоваться на трибуне, они взяли на себя организационную сторону дела. С ними трудился по существу второй человек в партии кадетов после Милюкова H.В. Некрасов. Он смотрел в корень дела — кадеты должны «готовиться к тому, чтобы взять на себя всю власть и всю ответственность». Преждевременно, восклицали вслед за Милюковым кадеты. Лишь посвященные могли понять решительные настояния Некрасова в июле 1915 года – «Страна возбуждена безмерно, только совсем новая организация может нас спасти». Были склонны полагать, что речь идет о Прогрессивном блоке. Но никто, включая охранку, не знал, что все трое главных архитекторов блока — Ефремов, Коновалов и Некрасов — были масонами. Они трудились, организуя верхушку буржуазных партий под вывеской блока. В конечном счете, в него вошли кадеты, «прогрессисты», октябристы, помещичьи фракции центра и «прогрессивные националисты». К блоку примкнула академическая (кадетско-прогрессистская) группа и группа центра (октябристы и правее их) Государственного Совета. Прогрессивный блок объединил около трехсот человек или более двух третей Государственной Думы.

Эти люди сошлись на отрицательном отношении к правительству и отнюдь не были сосредоточением «демократических сил». Блок, насмешливо отметили в охранке, далеко не «гражданская цитадель». Отсортировав крайние фланги в Думе, деятели блока выдвинули основное требование — создание правительства, которое должно обеспечить «единение со всей страной и пользоваться ее доверием». Куда же испарились программные требования кадетской партии, стоявшей за парламентарный строй, т.е. правительство, ответственное перед Думой, спрашивали Милюкова, указывая на очевидную бессмысленность выброшенного лозунга. Приват-доцент ответил недоумевавшим: «Кадеты вообще — это одно, а кадеты в блоке — другое. Как кадет, я стою за ответственное министерство, но, как первый шаг, мы по тактическим соображениям ныне выдвигаем формулу: министерство, ответственное перед народом. Пусть мы только получим такое министерство, и оно силою вещей скоро превратится в ответственное парламентское министерство».

Такое разъяснение и дал Московской профессуре — «мозговому тресту» кадетов, надувавшейся гордостью, что она сумела синтезировать свою общественную науку с политикой. Свет очей профессуры Милюков оказался на диво малопоследователен, если не считать очевидного – цель оправдывает средства. А цель состояла в том, что деятели «Прогрессивного блока» домогались власти, хотя и расходились в отношении методов достижения ее.

Блок сплачивался на бесконечных совещаниях, и намерения его руководителей не могли остаться в тайне от двора и правительства. Царь по наущению группы «либеральных» министров во главе с Кривошеиным решился в первой половине июля снять накал в отношениях с Думой. Вслед за Сухомлиновым уволили еще трех наиболее ненавистных министров. Но умиротворить Прогрессивныи блок, было трудно, лидеры его требовали реальных. уступок в сфере управления, прежде всего военной экономикой.

Завязался тугой клубок интриг, захвативших Таврический дворец, правительства и Ставку. Те, кто хотел взять власть, действовали напористо, прибегая к методам по плечу разве иезуитам. По необходимости можно только в самых общих чертах, рассказать о происходившем. Преемник Сухомлинова генерал А.А. Поливанов открыл наступление на Ставку. Чтобы должным образом оценить его роль, необходимо помнить — он был близким другом А.И. Гучкова, любимцем «общественности» и (крайности сходятся) клевретом царицы. Поливанов, вероятно, решил смертельно напугать кабинет. Записи помощника управляющего делами Совета Министров А.Н. Яхонтова ярко показывают, как военный министр нагнетал панику.

Он начал с торжественного заявления 29 июля: «Считаю своим гражданским и служебным долгом заявить Совету Министров, что Отечество в опасности». Министры притихли, в голосе Поливанова, — писал Яхонтов, — (предупредив, что записывал непоследовательно — «руки дрожали от нервного напряжения») «чувствовалось что-то повышенно резкое. Присущая ему некоторая театральность речи и обычно заметное стремление влиять на слушателя образностью выражений стушевывается на этот раз потрясающим значением произнесенных слов». Министры, помолчав, спросили, на чем Поливанов строит свое «мрачное заключение».

В ответ полился поток фраз о том, что отступление уже носит характер «Чуть ли не панического бегства», «с каждым днем наш отпор слабеет, а вражеский натиск усиливается». Военному министру уже по должности подобало бы знать, что шло не беспорядочное бегство, а упорядоченный отход ради сохранения армии. Если и промахнулась Ставка, то приняв решение об отводе с запозданием по крайней мере на три месяца. Но Поливанов умышленно прибегал к величайшим преувеличениям, договорившись до того, что «где ждать остановки наступления – богу ведомо. Сейчас в движении неприятеля все более обнаруживается три главнейших направления: на Петербург, на Москву и на Киев. В слагающейся обстановке нельзя предвидеть, чем и как удастся нам противодействовать развитию этого движения. Войска утомлены бесконечными поражениями и отступлениями. Вера в конечный успех и вождей подорвана. Заметны все более грозные признаки надвигающейся деморализации. Учащаются случаи дезертирства и добровольной сдачи в плен. Да и трудно ждать порыва и самоотвержения от людей, вливаемых в боевую линию безоружными с приказом подбирать винтовки убитых товарищей».

Мрачное заключение Поливанов, несомненно, сделал из письма ему начальника штаба Верховного Главнокомандующего. Обратив внимание министра на то, что нельзя присылать на фронт пополнение с 2 — 3-недельным обучением да еще с винтовкой на 3-4 человека, автор письма указывал, что царь уже одобрил две меры с целью предотвратить сдачу в плен, во-первых, семьи добровольно сдавшихся лишаются пайка, во-вторых, по окончании войны эти пленные будут высланы в Сибирь для колонизации. Министра просили: «Не желая обращаться по этому вопросу к Родзянко в обход правительства, великий князь поручил мне просить Вас, не найдете ли возможным использовать Ваш авторитет в сфере членов Думы, чтобы добиться соответствующего разрешения-хотя бы мимоходом в речи Родзянко или лидера центра-что, очевидно, те нижние чины, которые добровольно сдаются, забывая долг перед Родиной, ни в коем случае не могут рассчитывать на одинаковое к ним отношение и что меры воздействия в виде лишения пайка и переселений их всех, после мира, в пустынные места Сибири вполне справедливы. Глубоко убежден, что это произведет огромный эффект».

Пока там до страны, а на кабинет министров Поливанов производил– «огромный эффект», все усиливавшимся паническим словоблудием. На заседании 12 августа он долбит: «На театре войны беспросветно. Отступление не прекращается», указующий перст министра по-прежнему в сторону виновников бед — руководства Ставки. Он сурово заключает: «Ставка, по-видимому, окончательно растерялась и ее распоряжения принимают какой-то истерический характер. Вопли оттуда о виновности тыла не прекращаются, а, напротив, усиливаются и являются водой на мельницу противоправительственной агитации». Искусный ход, затронувший министров за живое. Они загалдели и принялись хором поносить Ставку.

«В моих записях, — отмечал Яхонтов, — набросано лишь общее содержание этой беседы, без отметок,кто и что говорил. Ставка окончательно потеряла голову. Она не отдает себе отчета в том, что она делает, в какую пропасть затягивает Россию. Нельзя ссылаться на пример 1812 года и превращать в пустыню оставляе-

мые неприятелю земли. Сейчас условия, обстановка, самый размах событий не имеют ничего общего с тогдашним. В 12-м году маневрировали отдельные армии, причем район их действий ограничивался сравнительно небольшими площадями. Теперь же существует сплошной фронт от Балтийского чуть ли не до Черного моря, захватывющий огромные пространства на сотни верст. Опустошать десятки губерний и выгонять их население в глубь страны – равносильно осуждению России на страшные бедствия. Но логика и веление государственных интересов не в фаворе у Ставки. Штатские рассуждения должны умолкать перед «военной необходимостью», какие бы ужасы под ней ни скрывались. В конце концов внешний разгром России дополняется внутренним».

A.В. Кривошеин, тогда надежда либералов, а впоследствии глава правительства у Врангеля, взял такую пронзительную ноту, что Яхонтов выделил его: «Хороший способ борьбы! По всей России расходятся проклятия, болезни, бедность. Голодные и оборванные повсюду вселяют панику, угасаются последние остатки подъема первых месяцев войны. Идут они сплошной стеной, топчут хлеб, портят луга, леса. За ними остается чуть ли не пустыня, будто саранча прошла, либо Тамерлановы полчища. Железные дороги забиты, передвижение даже воинских грузов, подвоз продовольствия скоро станут невозможными. … Впрочем, эти подробности не в моей компетенции. Очевидно, они были своевременно взвешены Ставкою и были тогда признаны несущественными. Но в моей компетенции как члена Совета Министров заявить, что устраиваемое Ставкой великое переселение народов влечет Россию в бездну, к революции и гибели».

Ни общая оценка министров, ни сардонический юмор Кривошеина не были уместны применительно к сложнейшим стратегическим операциям, проводившимся на фронте. У Ставки было немало ошибок, которые, однако, нужно соразмерить с масштабами Великого Отступления. Ошибки эти лежали преимущественно в военной сфере, но не в той, в какой ее обвиняли тароватые на слова царские сановники. Тактики «выжженной земли», конечно, не было и в помине. Из 25 миллионов жителей в областях, охваченных эвакуациями, снялось с мест 3 миллиона. Они уходили не столько под давлением военных властей, сколько по собственному выбору, наслышавшись о немецких зверствах. Слов нет, эвакуация была организована из рук вон плохо, но в тыл устремился лоток обездоленных, отнюдь не «тамерлановы полчища».

Заседания Совета Министров превратились в бедлам. Даже обычно сдержанный Сазонов кричит в адрес Ставки: «Это черт знает что такое!» Нарастающей паникой дирижирует Поливанов. «Я не доверяю ему, — пишет Яхонтов, — у него какие-то тайные мотивы и что-то на уме, за ним стоит тень Гучкова». Быть может, Яхонтов прикоснулся к истине?

19 августа Поливанов, как обычно дав алармистское описание военных дел, присовокупил: «Как ни ужасно то, что происходит на фронте, есть еще одно гораздо более страшное событие, которое угрожает России. Я сознательно нарушу служебную тайну и данное мною слово до времени молчать. Я обязан предупредить правительство, что сегодня утром на докладе Его величество объявил мне о принятом им решении устранить Великого Князя и лично вступить в командование Армией». Кабинет сначала онемел, а потом буквально взвыл.

Эти люди не были отмечены великими интеллектуальными достоинствами. В империи не нужно было иметь ум, чтобы быть начальством, но нужен был ум, чтобы им стать. Со своей точки зрения тертые люди, какими были министры, связавшие собственное благополучие с троном, без труда усмотрели, что в результате решения монарха перед ними разверзнется пропасть. Конечно, они рационализировали личные судьбы в терминах исторического пути России. Сазонов воскликнул, услышав о намерении царя: «У меня какой-то хаос в голове делается… в какую бездну толкается Россия». Кривошеин завопил: «Надо протестовать, умолять, настаивать, просить, словом, — использовать все доступные нам способы, чтобы удержать E.В. от бесповоротного шага… Народ давно… считает государя царем несчастливым, незадачливым».

Родзянко, прослышав о назревавших событиях, бросился в Мариинский дворец, вытащил с заседания Горемыкина и объявил, что уже написал царю: «Неужели государь, неясно, что Вы добровольно отдадите Вашу неприкосновенную Особу на суд народа, и это и есть гибель России». Родзянко кричал, и голос его гулко разносился по дворцу — правительство должно заставить царя отказаться от своего решения. Горемыкин заговорил о смирении. Родзянко не дослушал и бросился к выходу, возглашая во весь сверхмощный голос: «В России нет правительства!» Швейцар сунулся было к нему с забытой тростью, председатель Думы рыкнул – «К черту трость!», прыгнул в автомобиль и был таков.

Родзянко блестяще оправдал характеристику, данную ему давно Витте — «все-таки главное качество Родзянки не в его уме, а в голосе — у него отличный бас». Впрочем, разобраться в происходившем было невозможно. «Не понимаю, чего добивается Поливанов, — писал Яхонтов. — Он всех науськивает и против Великого Князя, и прошв принятия командования государем, и против Ивана Лог (Горемыкина)».

Нарастала кампания компрометации власти, выдвижение ничтожества, каким был Николай II, на первую линию огня критики было необходимым предварительным условием для ее успеха. Отсюда следовало, что взятие им функции Верховиого Главнокомандующего было совершенно обязательным с точки зрения тех, кто направлял эту кампанию. Они действовали осмотрительно, заметая следы, а, в сущности, не оставляли царю иного выхода. Заговорщики умело использовали и ревность Царского села к великому князю. Были распущены слухи, достигшие ушей царской четы, что Николай Николаевич вынашивает темные замыслы, а его сторонники уже де именуют его Николаем III.

А министры все продолжали нервно дебатировать вопрос, как отговорить царя от рокового шага. «Общественность» Не могла не внести свою лепту. Московская городская дума отправляет приветствие Николаю Николаевичу, уведомляя о своей резолюции с заверениями в непоколебимом доверии. Горемыкин изрекает на заседании кабинета: «Не отвечать всем этим болтунам и не обращать на них внимания». Поливанов вскинулся: нельзя проходить мимо и т.д. Обер-прокурор Святейшего Синода А.Д. Самарин мягко втолковывает: «Резолюцию думы было бы трудно квалифицировать как революционную. Не революция, а бесконечный страх за будущее. Нам нужно честно, без утайки и оговорок объяснить государю, что задуманный им шаг, помимо всего прочего, является величайшим риском для династии… увольнение Великого Князя недопустимо, что мы не отвечаем за порядок и безопасность в стране».

На заседании 2 сентября под председательством царя министры попросили его отступиться от решения сменить Верховного Главнокомандующего.

Коллективное всеподданнейшее письмо от всех министров (за исключением Горемыкина и министра юстиции А.А. Хвостова), поданное на следующий день, могло только укрепить Николая II в самых худших подозрениях. Министры просили его, дабы предотвратить «тяжелые последствия» для России и династии, отказаться от своего намерения, оставив Верховным Главнокомандующим Николая Николаевича.

Почти одновременно с письмом министров царю был вручен поразительный документ — доклад членов Военно-морской комиссии Государственной Думы. Подписанный председателем комиссии кадетом Шингаревым и восемью другими членами Думы, включая Шульгина и Ефремова, доклад был пронизан мыслью – «общественность» должна взять в свои руки обеспечение войны.

«Внимательно изучая доклад, — замечал Н.Н. Головин, — нельзя не заметить, что он весь представляет сложный переплет действительно серьезных обвинений Правительства и Главнокомандования с указанием на упущения более чем ничтожного характера. Таким прямо комическим моментом в трагическом тоне доклада является, например, упоминание о «потрясающей речи одного из членов Государственной Думы» о плохом укреплении Пскова… Насколько форма доклада не отвечает его содержанию, лучшим примером может служить его конец. Этот конец говорит о том, что «только непререкаемой Царской Властью можно установить согласие между Ставкой Великого Князя, Верховным Главнокомандованием и Правительством». Император Николай П, прочитав доклад, имел полное право сделать логический вывод о том, что русские общественные круги желают, чтобы Монарх в своем лице совместил Управление страной и Верховное Главнокомандование». И еще одно: доклад был составлен и подан по наущению Поливанова.

Глупец Родзянко, устроивший истерику в Мариинском дворце, не понимал, что проделывали в Думе под самым его носом. Николай II легкомысленно вошел в подготовленную для него ловушку. Близкая к царской семье А. Вырубова со своего уровня понимания событий (наверное, Николай II не поднимался выше) оставила при ретроспективном взгляде трагикомическое описание, как он возглавил армию:

«Ясно помню вечер, когда был созван Совет Министров в Царском Селе. Я обедала у Их Величеств до заседания, которое назначено было на вечер. За обедом Государь волновался, говоря, что, какие бы доводы ему ни представляли, он останется непреклонен. Уходя, он сказал нам: «Ну, молитесь за меня!» Помню, я сняла образок и дала ему в руки… Уже подали чай, когда вошел Государь, веселый, кинулся в свое кресло и, протянув нам руки, сказал: «Я был непреклонен, посмотрите, как я вспотел!» Передавая мне образок и смеясь, он продолжал: «Я все время сжимал его в левой руке. Выслушав все длинные, скучные роли министров, я сказал приблизительно так: «Господа! Моя воля непреклонна, я уезжаю в Ставку через два дня!» Некоторые министры выглядели как в воду опущенные!»

В начале сентября Николая Николаевича отправили командовать на Кавказ против турок, а царь стал Верховным Главнокомандующим, что, помимо прочего, влекло необходимость быть при Ставке в Могилеве. Он описал в письме Александре Федороне прием в Ставке, там не смогли скрыть своего разочарования, «точно каждый из них намеревался управлять Россией». Современники отметили единодушную реакцию обывателя — «царь поехал на фронт – быть беде».

Исполнив, как ему представлялось, желание «общественности», Николай II взялся за «Прогрессивный блок». По всей вероятности, он заключил, что думские деятели спали и видели узреть его во главе армии, остальное пустяки. Пока шла шумиха вокруг командования, Прогрессивный блок официально оформился — 22 августа было подписано соглашение между входившими в него партиями и фракциями. Блок поддержали городские думы Москвы, Петрограда и ряда других городов.

Орган миллионера П.П. Рябушинского «Утро России», торопя события, напечатал список «Кабинета обороны», правительства которое было угодно видеть крупному капиталу. На пост премьера прочили М.В. Родзянко, министра иностранных дел— П.Н. Милюкова, внутренних дел – А.И. Гучкова, военного – А.А. Поливанова, финансов — А.И. Шингарева, путей сообщения — Н.В. Некрасова, торговли и промышленности – А.И. Коновалова, юстиции — В. А. Маклакова, главноуправляющего земледелия и землеустройства — А.В. Кривошеина и тд. Это было слишком для царской власти.

Претензии буржуазии взбесили Царское Село. Потуги царя дать по рукам обнаглевшим претендентам на власть подогрела царица. Она всерьез принимала сравнения придворных льстецов с Екатериной II и, почитая себя единственным «мущиной в штанах» при дворе, советовала царю: «Россия, слава Богу, не конституционная страна, хотя эти твари пытаются играть роль и вмешиваться в дела, которых не смеют касаться». Прослышав о том , что городские думы столкнулись с «Прогрессивным блоком», она добавила: «Никому не нужно их мнение – пусть они лучше всего займутся канализацией». Горемыкин отправился в Ставку к царю за указаниями, и, как он сообщил по возвращении, «все получили нахлобучку за августовское письмо и за поведение во время августовского кризиса». Царь повелел не позднее 3 сентября закрыть Думу.