— Да, несколько увеличенных снимков, мне их дала Марта, когда еще надеялась, что он жив, но потерял память. Она долго надеялась, но уж когда перестала — то перестала. Она твердо убеждена, что О'Горман сорвался с моста случайно и что его тело унесла река.

— А лоскут от рубашки с пятнами крови?

— Считает, что он поранился, когда машина врезалась в ограду. Ветровое стекло и два боковых были разбиты, так что это возможно. Одно тут странно: О'Горман был очень осторожным водителем.

— Могло это быть самоубийство?

— Теоретически — да, — сказал Ронда, — но представить себе, почему он это сделал, — трудновато. Во-первых, он был здоров, не испытывал денежных затруднений, и у него не было душевных травм. Во-вторых, он, как и Марта, был католиком — я имею в виду, настоящим католиком, который никогда не пойдет против своей религии. В-третьих, он любил жену и обожал детей.

— А вам не кажется, Ронда, что многое из того, что вы перечислили, нельзя назвать фактами? Подумайте!

Ронда довольно хмыкнул.

— Нет уж, вы сами подумайте! Я этим пять с лишним лет занимался, мне трудно решать непредвзято. Давайте лучше вы, на свежую голову.

— Хорошо. Будем считать, что факт — это то, что можно доказать. Факт первый: он был здоров. Факт второй: он был набожным католиком, для которого самоубийство — смертный грех. Все остальное из того, что вы назвали, не факты, а умозаключения. У него могли быть и денежные затруднения, и душевные травмы, просто он о них не говорил. И он мог относиться к жене и детям прохладнее, чем казалось.

— Тогда он здорово притворялся! И если хотите знать мое мнение, О'Горман притворяться по-настоящему не смог бы. При Марте я этого никогда не скажу, но человек он был недалекий, если не сказать глупый.

— Чем он зарабатывал на жизнь?

— Был мелким клерком в нефтяной компании. Не сомневаюсь, что Марта ему помогала, хотя она бы скорее умерла, чем призналась в этом. Марта человек верный и свои ошибки исправляет сама.

— А О'Горман был ошибкой?

— Мне кажется, любая незаурядная женщина ошиблась бы, выйдя за него замуж. О'Горман был существом без стержня. Он и Марта напоминали больше сына и мать, чем мужа и жену, хотя Марта была на несколько лет моложе. Все дело в том, что в Чикото такой умной женщине, как Марта, выбирать было особенно не из кого, а О'Горман, как я уже сказал, был хорош собой, с темными кудрями и мечтательным взором. Большие голубые глаза хорошо скрывают пустые мозги, а Марте ничто человеческое не было чуждо. К счастью, дети пошли в нее — сообразительные, чертенята.

— Похоже, что миссис О'Горман не очень-то жалует полицию.

— Да, и это естественно. Марте пришлось очень нелегко. В нашем городе народ довольно бесцеремонный, и полицейские — не исключение. Шериф, например, все время давал ей понять, что если бы она удержала его в такой ненастный вечер дома, то ничего бы не случилось.

— А кстати, куда он направлялся?

— По словам Марты, ему показалось, что днем он сделал ошибку, оформляя документ, и он решил съездить на работу, проверить.

— Кто-нибудь смотрел потом эти документы?

— Конечно! О'Горман был прав, он ошибся в сложении, допустил простую арифметическую ошибку.

— Что, по-вашему, из этого следует?

— Что следует? — повторил Ронда, морща лоб. — Только то, что О'Горман был глуп, но старателен, как я вам и говорил.

— Из этого может следовать и другое.

— Например?

— То, что О'Горман сделал ошибку намеренно.

— Зачем ему это было нужно?

— Чтобы иметь повод вернуться вечером в офис. Он часто работал по вечерам?

— Повторяю, я уверен, что Марта ему помогала, хотя не признавалась, — сказал Ронда. — И уж если вы хотите опираться на факты, то у вас их тем более нет. О'Горман не был способен ни на какую хитрость. Не спорю — человек может, если надо, прикинуться дурачком, но никто не может прикидываться двадцать четыре часа в сутки, триста шестьдесят пять дней в году, да так, чтобы окружающие ничего не заподозрили. Нет, Куинн, у О'Гормана кишка была тонка. И в такой ливень он мог рвануть в офис только по одной причине: боялся, что ошибку заметят и его выгонят с работы.

— Я смотрю, у вас в этом нет ни тени сомнения!

— Ни малейшей! Вы можете сидеть тут сколько угодно и размышлять, не был ли О'Горман хитрым мерзавцем или тайным заговорщиком, но я-то знаю, что он кран в ванной не мог открыть самостоятельно.

— Вы говорите, что в работе ему помогала миссис О'Горман. Может, она ему и в чем-то другом помогала?

— Послушайте, Куинн, — сказал Ронда, хлопнув ладонью по столу, — мы с вами ведем речь о двух очень хороших людях.

— Таких же, как та симпатичная бухгалтерша, о которой вы только что упомянули? Я не загоняю вас в угол, Ронда, я просто перебираю варианты.

— В этом деле их можно перебирать до бесконечности. Спросите шерифа, если мне не верите. Он подозревал, по-моему, все, кроме поджога и детоубийства, и все расследовал. Хотите посмотреть досье, которое я тогда собрал?

— Разумеется, — сказал Куинн.

— Там у меня все сведения, а не только те, что мы печатали в «Чикото ньюз», — кое-что я придерживал, чтобы не расстраивать Марту. К тому же мне, откровенно говоря, всегда казалось, что эта история когда-нибудь опять всплывет. Представьте себе, что в Канзасе, или там в Сиэтле, или в Нью-Йорке прихватят на разбое какого-нибудь малого, который сознается, что О'Гормана убил он. Вот тогда все окончательно встанет на свои места.

— А вы не надеялись, что О'Горман найдется?

— Надеялся, но не очень. Когда он вышел в тот вечер из дома, у него не было ничего, кроме двух долларов, машины и того, во что он был одет. Деньгами ведала Марта, поэтому она с точностью до цента могла сказать, сколько у него при себе было.

— Он ничего не взял из одежды?

— Нет.

— Счет в банке у него был?

— Совместный с Мартой. О'Горман спокойно мог снять с него деньги без ее ведома или занять у кого-нибудь, но он этого не сделал.

— Было у него что-нибудь ценное, что можно было заложить?

— Часы, которые стоили около ста долларов, подарок Марты. Их нашли в ящике письменного стола.

Ронда закурил еще одну сигарету, откинулся на спинку вращающегося кресла и задумчиво посмотрел в потолок.

— Кроме всех, так сказать, прямых доказательств, которые исключают добровольное исчезновение, есть еще и косвенное: О'Горман полностью зависел от Марты, с годами он совсем превратился в ребенка, он не прожил бы без нее и недели.

— Ребенок такого внушительного возраста мог сильно действовать на нервы. Может, шериф зря отказался от версии детоубийства?

— Если это шутка, то неудачная.

— Я вообще плохой шутник.

— Пойду принесу досье, — сказал Ронда, поднимаясь. — Не знаю, почему я так суечусь. Наверное, потому, что хотелось бы покончить с этой историей раз и навсегда, чтобы Марта влюбилась в кого-нибудь и вышла замуж. Из нее получится отличная жена. Вы ее наверняка наблюдали не в лучшем виде.

— Скорее всего да, и вряд ли мне представится другой случай.

— У нее такое чувство юмора, столько сил…

— Ронда, на вашем рынке нет ни спроса, ни предложения.

— Вы очень подозрительны.

— Самую малость — по природной склонности, образу мыслей и жизненному опыту.

Ронда вышел, а Куинн сел на стуле поудобнее и нахмурился. Через стекло ему видны были макушки трех голов: Ронды с растрепанными волосами, какого-то коротко стриженного мужчины и женская — с тщательно уложенными локонами цвета хурмы.

«Рубашка, — думал он, — да, рубашка и лоскут от нее… Почему в такой жуткий вечер О'Горман не надел куртку или плащ?»

Ронда вернулся с двумя картонными коробками, на которых бегло написаны всего два слова: Патрик О'Горман. Они были наполнены вырезками из газет, фотографиями, любительскими снимками, копиями телеграмм, официальными запросами и ответами на них. Большинство были из полицейских управлений Калифорнии, Невады и Аризоны, но некоторые — из отдаленных штатов, а также из Мексики и Канады. Все было сложено в хронологическом порядке, но, чтобы изучить материал, требовалось время и терпение.

— Можно я это позаимствую на вечер? — спросил Куинн.

— Зачем?

— Хочу кое-что посмотреть внимательнее. Например, описание машины, в каком ее нашли состоянии, была ли включена печка.

— Почему вас интересует печка?

— По словам миссис О'Горман получается, что ее муж выехал из дому в дождь и ураган в одной только рубашке.

— По-моему, про печку нигде ничего нет, — сказал Ронда после минутного замешательства.

— А вдруг есть? Я бы в мотеле не спеша все перебрал.

— Ладно, забирайте, но только на один вечер. Может, вы действительно заметите что-то новое.

По голосу чувствовалось, что он считает затею Куинна безнадежной, и к восьми часам вечера Куинн готов был с ним согласиться. Фактов в деле О'Гормана было мало, версий — множество («Включая детоубийство, — думал Куинн. — Марте О'Горман малютка Патрик мог смертельно надоесть»).

Особенно заинтересовал его отрывок из показаний Марты О'Горман коронеру: «Было около девяти часов вечера. Дети спали, я читала газету. Патрик был весь как на иголках, не находил себе места. Я спросила его, в чем дело, и он ответил, что допустил ошибку, когда днем оформлял на работе какой-то документ, и что ему нужно съездить туда и исправить ошибку, прежде чем кто-нибудь заметит. Патрик такой добросовестный… извините, я больше не могу… Господи, помоги!..»

«Очень трогательно, — думал Куинн, — но факт остается фактом: дети спали и Марта О'Горман могла уехать вместе с мужем».

О печке он не нашел ни слова, а вот фланелевому лоскуту внимание уделялось большое. Кровь на нем была той же группы, что у О'Гормана, и он был вырван из рубашки, которую О'Горман часто надевал. Это подтвердили Марта и двое его сослуживцев. Рубашка была из яркой, желто-черной шотландки, и О'Гормана часто дразнили на работе, что он, ирландец, ходит в чужой национальной одежде.

— Значит, так, — сказал Куинн, обращаясь к стене напротив. — Допустим, я — О'Горман. Мне осточертело быть ребенком. Я хочу сбежать и начать новую жизнь. Но чтобы Марта так не считала, мне нужно исчезнуть при загадочных обстоятельствах. Я инсценирую несчастный случай. На мне рубашка, которую опознает множество людей. Я выбираю день, когда льет дождь и река разлилась. И вот машина сброшена в реку, на дверце болтается лоскут. А я стою в мокрых брюках с двумя долларами в кармане, и до родного города — три мили. Гениально, О'Горман, просто гениально!

К девяти часам он готов был поверить в бродягу, голосовавшего на дороге.

Глава 4

Куинн ужинал в кафе «Эль Бокадо», через дорогу от мотеля. Развлекаться в Чикото было особенно негде, и кафе было битком набито фермерами в гигантских стетсоновских шляпах и рабочими с нефтяных приисков в комбинезонах. Женщин было мало: несколько жен, в девять начавших волноваться, что к двенадцати надо быть дома, четверо девушек, отмечавших день рождения, — шуму от них было куда больше, чем от двух проституток, сидевших у стойки бара; женщина лет тридцати с чопорным, без косметики, лицом, нерешительно остановившаяся у входной двери. Ее голову украшал синий тюрбан, на носу сидели очки в роговой оправе. У женщины был такой вид, будто она рассчитывала очутиться не в «Эль Бокадо», а в Ассоциации молодых христианок и теперь не знает, как из этого вертепа выбраться.

Она сказала что-то официантке. Та, бегло осмотрев зал, остановила взгляд на Куинне и подошла к его столу.

— Вы не возражаете, если к вам сядет вон та дама? Она уезжает автобусом в Лос-Анджелес и хочет сначала поесть — на автобусных остановках плохо кормят.

То же самое можно было сказать и об «Эль Бокадо», но Куинн вежливо произнес:

— Пожалуйста, я не возражаю.

— Большое спасибо, — сказала женщина, садясь напротив и опасливо озираясь по сторонам. — Вы меня просто спасли!

— Ну что вы.

— Нет, правда! В этом городе, — продолжала она с брезгливой миной, — порядочной женщине страшно ходить одной по улице!

— Вам не нравится Чикото?

— Разве тут может нравиться? Ужасно неприятный город. Потому я и уезжаю.

«Если бы она подкрасила губы и надела шляпку, из-под которой волосы видны, — подумал Куинн, — то в неприятном городе стало бы одной приятной женщиной больше». Впрочем, она и так была хорошенькой — подобного рода бесцветная красота вызывала у Куинна мысли о церковном хоре и о любительских струнных квартетах.

За рыбой с картошкой и капустой она сообщила Куинну свое имя (Вильгельмина де Врие), род занятий (машинистка) и заветную мечту (стать личным секретарем какого-нибудь важного человека). Куинн тоже сообщил ей свое имя, род занятий (сыщик) и заветную мечту (уйти на покой).

— Сыщик? — повторила она. — Значит, вы полицейский?

— Почти.

— Фантастика! И вы сейчас что-нибудь расследуете?

— Лучше будет сказать, что я тут отдыхаю.

— Но никто не приезжает в Чикото отдыхать! Наоборот, все хотят отсюда уехать!

— Меня интересует история Калифорнии, — сказал Куинн, — например, откуда взялись названия некоторых городов.

— Ну, это просто, — разочарованно произнесла она. — В конце прошлого века сюда из Кентукки переселился какой-то человек. Он хотел выращивать здесь табак — лучший в мире табак для лучших в мире сигар. Чикото и значит — сигара. Только табак тут не уродился, и фермеры переключились на хлопок — это оказалось прибыльнее. Потом открыли нефть, и сельскому хозяйству в Чикото пришел конец. Видите, я вам все рассказала. — Она улыбнулась, показав ямочку на левой щеке. — Теперь ваша очередь. Откуда вы?

— Из Рино.

— Что вы здесь делаете?

— Изучаю историю Калифорнии, — правдиво ответил Куинн.

— Странное занятие для полицейского.

— Как говорят в Хобокене, chacun a' son gout.[5]

— Наблюдательные люди живут в Хобокене, — пробормотала она, — очень наблюдательные.

Хотя в ее лице ничего не изменилось, у Куинна возникло ощущение, что его дурачат и что если мисс Вильгельмина де Врие поет в церковном хоре или играет в струнном квартете, то она фальшивит — возможно, просто так, из хулиганства.

— Ну правда, скажите честно, зачем вы приехали в Чикото? — спросила она.