Она не то чтобы смягчилась, но взглянула на него почти с интересом.

— Это вы сейчас звонили?

— Да. Я не знал, что он умер. Это ужасно. Я пришел, чтобы выразить свои соболезнования и извиниться, если мой звонок вас расстроил.

— Спасибо. Простите, что я сразу повесила трубку. Но в Чикото все… все знают о Патрике, и я подумала, что это чья-то неуместная шутка.

«Все знают о Патрике. Туманное высказывание», — подумал Куинн, отметив заодно и едва заметную паузу, предшествовавшую этим словам.

— Где вы познакомились с моим мужем, мистер Куинн?

На этот вопрос трудно было дать уклончивый ответ, и Куинн попытался найти самый безопасный.

— Мы с Патом вместе служили в армии.

— Да? Что ж, входите! Я как раз приготовила детям лимонад. Они сейчас должны прийти.

Гостиная была небольшой и казалась еще меньше из-за ковра и обоев, наклеенных до самого потолка. Миссис О'Горман — или мистеру О'Горману? — нравились розы: большие алые цветы красовались на ковре, розовые и белые — на обоях. Вмонтированный в окно кондиционер громко гудел, но в комнате стояла духота.

— Садитесь, мистер Куинн.

— Спасибо.

— И расскажите мне о муже.

— Я надеялся, что вы о нем расскажете.

— Нет, вы перепутали, — усмехнулась миссис О'Горман. — Когда человек приходит, чтобы выразить соболезнования вдове старого боевого друга, он обычно предается воспоминаниям. Вот и предавайтесь, я вас внимательно слушаю.

Куинн отвел глаза.

— Вы, я вижу, застенчивы, мистер Куинн. Помочь? Вот хорошее начало: «Никогда не забуду, сидим мы как-то…» Или вы предпочитаете более захватывающий сюжет? Например: немцы наступают в несметном количестве, а вы истекаете кровью в подбитом танке, и рядом никого нет, кроме верного друга Пата О'Гормана. Подходит?

Куинн покачал головой.

— Нет. Я не воевал с немцами. Только с корейцами.

— Вот как? Тогда поменяем декорации. Место действия Корея. Хотя подбитый танк и тут сгодится.

— Что вас так волнует, миссис О'Горман?

— А вас? — Она снова улыбнулась ледяной улыбкой. — Мой муж никогда не служил в армии и никому на свете не позволял называть себя Патом. Так что советую начать сначала и по возможности говорить правду.

— Пожалуйста! Я не был знаком с вашим мужем. Я не знал, что он умер. Я не знал о нем ничего, кроме того, что его зовут Патрик О'Горман и что он, скорее всего, живет в Чикото. Вот вам и вся правда.

— Тогда почему вы здесь?

— Хороший вопрос, — сказал Куинн. — Однако на него трудно найти такой же хороший ответ. Вы мне не поверите.

— Посмотрим. Я сумею отличить правду от лжи. Говорите.

Но что? Куинн и так уже нарушил приказ Сестры Благодать ни в коем случае не пытаться найти О'Гормана… Рассказать вдобавок и о ней? Это уже не лезло ни в какие ворота. К тому же десять против одного — миссис О'Горман не поверила бы ни одному его слову. Вряд ли рассказ о Братьях и Сестрах из Башни прозвучит убедительно. Судя по всему, у него оставался только один выход, если ее муж умер при странных или необычных обстоятельствах (Куинн снова вспомнил, как миссис О'Горман запнулась, прежде чем произнести «Здесь о Патрике все знают»), то, возможно, она согласилась бы кое-что ему сообщить. В таком случае ему говорить не придется. Эти соображения быстро пронеслись у него в голове.

— Дело в том, миссис О'Горман, — сказал Куинн, — что я сыщик.

Он не ожидал, что его слова произведут эффект разорвавшейся бомбы.

— Ах вот в чем дело? — воскликнула миссис О'Горман. — Значит, все начинаете сначала? Кому-то не нравится, что я наконец успокоилась, что уже год или два спокойно хожу по улицам, что никто не шепчется у меня за спиной, не бросает вслед сочувственных взглядов? Опять будут заголовки в газетах, опять все кому не лень будут задавать идиотские вопросы! Да поймите же, мой муж погиб! Это был несчастный случай! Его не убили, он не покончил с собой и не сбежал, чтобы начать новую жизнь под чужим именем! Он был глубоко верующим человеком и любил свою семью, и я никому не позволю снова трепать его имя! Найдите себе другое занятие: штрафуйте владельцев машин, стоящих в неположенном месте, или забирайте велосипеды у детей, которые катаются без номеров. Перед нашим домом стоит велосипед, начните с него. А теперь убирайтесь, я не хочу вас больше видеть.

Миссис О'Горман была не из тех женщин, которых можно уговорить, очаровать или переспорить. Ум сочетался в ней с ожесточенностью и недюжинной силой воли, и для Куинна это было чересчур. Он встал и вышел.

По пути к Главной улице он старался убедить себя, что справился с работой и теперь ему остается только сообщить результат Сестре Благодать. О'Горман погиб в результате несчастного случая. Так утверждает его жена. Но какого несчастного случая? И если у полиции были подозрения, что он сбежал, значит, тело его не было найдено?

— Моя работа закончена, — произнес он вслух. — А где, как и почему О'Горман погиб, меня не касается. Тем более что через пять лет это выяснить не так уж легко. Мне пора в Рино.

Но мысль о Рино не могла вытеснить из его головы О'Гормана. Когда он работал в казино, то обязан был следить, нет ли поблизости людей, которых разыскивает полиция. Их фотографии и описания примет рассылались сотрудникам охраны ежедневно. Многих арестовывали без лишнего шума, прежде чем они успевали подойти к рулетке. Куинн слыхал, что в Рино и Лас-Вегасе беглых преступников ловят больше, чем во всех других городах, вместе взятых. Эти два места были магнитом, притягивающим к себе грабителей, растратчиков, гангстеров и мошенников всех мастей, мечтающих поскорее преумножить наворованное.

Поставив машину напротив табачного магазина, Куинн пошел купить газету. На прилавке лежали три, издававшиеся в Лос-Анджелесе, две в Сан-Франциско, «Дейли пресс» из Сан-Феличе, «Уолл-стрит джорнал» и местная «Чикото ньюз». Куинн купил «Чикото ньюз» и взглянул на последнюю страницу. Редакция располагалась на Восьмой авеню, и редактора звали Джон Гаррисон Ронда.

Кабинетом Ронде служил закуток, отгороженный двухметровой стенкой, нижняя часть которой была фанерной, а верхняя — стеклянной. Стоя, Ронда мог видеть подчиненных, а сидя, пропадал из их поля зрения, что его очень устраивало.

Это был высокий человек лет пятидесяти, с добродушным лицом, медлительными движениями и гулким, басовитым голосом.

— Чем могу быть вам полезен, Куинн?

— Я только что разговаривал с женой Патрика О'Гормана. Или правильнее будет сказать — с вдовой?

— Правильнее — с вдовой.

— Вы были в Чикото, когда О'Горман умер?

— Да. Я как раз приобрел эту газету, рискнул последними грошами. Она тогда совсем захирела, и сейчас была бы не лучше, если б не история с О'Горманом. Мне тогда в течение месяца повезло дважды. Сперва О'Горман, а три-четыре недели спустя бухгалтерша из местного банка, милая такая дамочка — удивительно, кстати, насколько легко такие вот дамочки становятся воровками, — так вот, бухгалтерша, по локоть запустившая руку в банковскую кассу. Тираж «Чикото ньюз» за год увеличился вдвое, и этим я обязан О'Горману, упокой, Господи, его душу. Вот уж действительно не было счастья, да чужое несчастье помогло. А вы, стало быть, друг его вдовы?

— Нет, — осторожно ответил Куинн, — так меня назвать, пожалуй, нельзя.

— Вы в этом уверены?

— Уверен. Она уверена еще больше.

Ронда разочарованно вздохнул.

— Честно говоря, я всегда надеялся, что у Марты О'Горман есть засекреченный дружок. Ей вовсе не помешает снова выйти замуж за какого-нибудь славного парня ее возраста.

— Сожалею, но я этому образу не соответствую. Мне больше лет, чем кажется на первый взгляд, и характер у меня омерзительный.

— Ладно, понял. Хотя сути дела это не меняет. Марте нужно перестать жить прошлым и выйти замуж. А то О'Горман превратится в совсем уж недосягаемый идеал. С каждым годом он делается в ее памяти лучше и лучше. Я согласен, он был хорошим человеком: заботливым отцом, любящим мужем, но хороший покойник, по-моему, не должен играть в жизни живых большую роль, чем плохой. Марте наверняка было бы легче жить, если б она узнала, что О'Горман был отпетым негодяем.

— А может, так оно и было?

— Ничего подобного! — Ронда отрицательно покачал головой. — Он был мягким, стеснительным человеком, полной противоположностью тем классическим, буйным ирландцам, которых я, кстати, никогда в жизни не встречал. Когда полиция выясняла, не убийство ли это, там все чуть с ума не сошли, потому что в Чикото не нашлось ни одного человека, который бы сказал об О'Гормане что-нибудь плохое. Никаких обид, никаких старых счетов, никаких ссор. И если О'Гормана действительно убили — в чем я не сомневаюсь, — то это дело рук кого-то со стороны, скорее всего бандита с большой дороги в буквальном смысле. О'Горман всегда сажал в машину голосующих на шоссе.

— Мягкие, стеснительные люди обычно избегают случайных попутчиков.

— А он — нет. Они с Мартой смотрели на это по-разному — в их семье редкость, между прочим. Марта считала, что случайных попутчиков сажать опасно, но он поступал по-своему. Скорее всего потому, что жалел неудачников. Себя-то он наверняка неудачником числил.

— Почему?

— Он ничего особенного в жизни не добился — ни в смысле денег, ни в каком другом. Сильным человеком в семье была Марта, и ей это очень пригодилось после несчастья. Страховая компания год отказывалась выплачивать страховку О'Гормана, потому что тело его не нашли, а Марте надо было кормить двух детей. Пришлось снова идти лаборанткой в нашу больницу. Она и сейчас там работает.

— Сколько вы о ней знаете!

— Моя жена с ней дружит, они вместе учились в школе. Какое-то время, когда у меня шло много материала об О'Гормане, отношения между мной и Мартой были прохладные, но потом она поняла, что я всего лишь делаю свое дело. Почему вас это интересует, Куинн?

Куинн туманно ответил, что его работа в Рино имеет отношение к розыску без вести пропавших. Ронду такой ответ, казалось, удовлетворил, а если и нет, он не счел нужным это показывать. Он явно любил поговорить и с удовольствием использовал неожиданную возможность.

— Итак, его убил случайный попутчик, — сказал Куинн. — При каких обстоятельствах?

— Деталей я сейчас не помню, но, если хотите, могу дать общую картину.

— Хочу.

— Это случилось около пяти с половиной лет назад в середине февраля. Всю зиму дождь лил как из ведра — я каждый день печатал, сколько выпало осадков, у кого дом затопило, у кого участок. Речка Гремучая — она течет милях в трех к востоку от города — разлилась как никогда. Каждое лето она мелеет до дна, так что сейчас, например, трудно себе представить, как она тогда вздулась. Короче говоря, машина О'Гормана проломила ограду моста и свалилась в реку. Ее нашли через несколько дней, когда вода спала. На передней дверце болтался лоскут, испачканный кровью. Ее было трудно заметить невооруженным глазом, но в лаборатории быстро определили, что это кровь, и той же группы, что у О'Гормана, а лоскут был от рубашки, которую он, надел, прежде чем уехать в тот вечер из дома.

— А тело?

— Чуть подальше Гремучая сливается с Торсидо, которая питается снегами с гор и полностью оправдывает свое название. Торсидо значит «сердитая, извилистая, буйная» — именно такой она стала в ту зиму. О'Горман был щуплым. Гремучая вполне могла внести его тело в Торсидо, а там оно окончательно сгинуло. Это версия полиции. Но не исключен и такой вариант, что его убили в машине во время борьбы, когда и была порвана рубашка, а потом где-то спрятали. Сам я придерживаюсь того же мнения, что и полиция. Скорее всего О'Горман подобрал какого-нибудь бродягу — не забывайте, что шел ливень, и такой добряк не мог спокойно проехать мимо голосующего на дороге, — бродяга попытался его ограбить, и О'Горман стал сопротивляться. Я думаю, что бродяга этот был нездешний, а потому не знал, что река разлилась ненадолго. Наверное, он думал, что она всегда такая и что машину никогда не найдут.

— Что же случилось с бродягой? — спросил Куинн.

Ронда закурил сигарету и смотрел на спичку, пока та не погасла.

— В том-то и дело, что на этот вопрос ответа нет. Бродяга исчез так же бесследно, как и О'Горман. Шериф объездил потом всю округу и допросил буквально каждого, кого не знал в лицо, но ничего не добился. Мне часто приходится сталкиваться с преступлениями, я в них неплохо разбираюсь и потому берусь утверждать, что это убийство не было преднамеренным. Вот почему в нем так много неясного и его так трудно расследовать.

— Кто решил, что это было непреднамеренное преступление?

— Шериф, коронер[4] и жюри присяжных при коронере. А что? Вы не согласны?

— Я знаю только то, что услышал от вас, — сказал Куинн, — и этот бродяга кажется мне весьма загадочной личностью.

— Понимаю, — кивнул Ронда.

— Если он поранил О'Гормана до крови, то можно предположить, что на его одежде тоже была кровь. Есть тут у вас на отшибе какие-нибудь дома, куда он мог залезть, чтобы переодеться или украсть еду?

— Есть, но туда никто не забирался, люди шерифа это точно выяснили.

— Значит, у нас остается неизвестный бродяга, мокрый до нитки и, скорее всего, с пятнами крови на одежде.

— Дождь мог их смыть.

— Смыть кровь не так-то просто, — заметил Куинн. — Представьте себя на месте убийцы. Что бы вы сделали?

— Пошел бы в город и купил другую одежду.

— Вечером? Магазины уже были закрыты.

— Тогда отправился бы в какой-нибудь мотель.

— В таком виде? Служащий мотеля наверняка вызвал бы полицию.

— Черт! Но что-нибудь он должен был сделать! Может, остановил кого-то еще и уехал. Я знаю только, что он исчез.

— Или она. Или они.

— Хорошо. Он, она, оно, они исчезли.

— Если вообще существовали.

Ронда перегнулся через стол.

— К чему вы клоните?

— Его попутчиком не обязательно был какой-то бродяга. Что, если О'Горман подвозил близкого друга? Или родственника?

— Я же вам сказал, что шериф не нашел ни единого человека, который был бы настроен против О'Гормана.

— Тот, о ком я думаю, и не должен был этого показывать, если он только что убил О'Гормана. Или она.

— Вы все время повторяете «она». Почему?

— Жены, как известно, — сказал Куинн, — часто бывают недовольны своими мужьями.

— Марта к таким не относится. Кроме того, она в тот вечер была дома, с детьми.

— Которые спали.

— Конечно, спали! — раздраженно отозвался Ронда. — Что они должны были, по-вашему, делать в пол-одиннадцатого? Пить пиво и резаться в карты? Ричарду было всего семь лет, Салли — пять.

— А сколько было О'Горману?

— Примерно как вам, лет сорок.

Куинн не стал его поправлять. Он чувствовал себя сорокалетним, и было неудивительно, что он на столько и выглядит.

— Вы не могли бы его описать?

— Голубоглазый, бледный, с вьющимися темными волосами. Среднего роста, приблизительно сто семьдесят сантиметров. Ничего особенного, обыкновенный симпатичный мужчина.

— У вас есть его фотография?