– Разве вы еще не поняли?

Он ответил не сразу.

– Сила выказываемой скорби не всегда указывает на сильное чувство любви.

– Вы всегда так выражаетесь, сэр?

Едва заметная усмешка мелькнула на его лице и мгновенно погасла.

– Я процитировал учебник психологии.

– Выражение «не всегда» означает «как правило», – сказал я. – Ваш учебник никуда не годится.

– Вина и раскаяние могут проявляться в чрезмерной скорби.

– Небезопасное пустословие, – добавил я. – Ведь их медовый месяц еще не кончился.

– После трех лет?

– А почему бы и нет?

Он промолчал. Я повернулся, чтобы не смотреть на Дональда, и спросил:

– Есть ли шансы вернуть что-либо из похищенного?

– Почти никаких. Когда дело касается антиквариата, то, пока владелец что-нибудь предпримет, вещи оказываются уже на пути через Атлантику.

– Но не в этом случае, я надеюсь?

– Вряд ли, – вздохнул он. – На протяжении последних лет зарегистрированы сотни взломов с ограблениями. Вернуть владельцам удалось сущую ерунду. Антиквариат – очень прибыльный бизнес в наши дни.

– Преступники заделались знатоками?

– Тюремные библиотекари сообщают, что наибольшим спросом у тамошнего контингента пользуются именно книги по антиквариату. И вся братия прилежно зубрит их, чтобы сразу же после выхода из заключения заняться этим выгодным делом… – В его голосе неожиданно зазвучали вполне человеческие интонации.

– Может, выпьем кофе? – предложил я.

Он поглядел на часы и согласился. Пока я готовил, он сидел на табурете. Поредевшие русые волосы, потертый костюм, инспектору явно было уже под сорок.

– Вы женаты? – спросил он.

– Нет.

– У вас был роман с миссис Стюарт?

– Вот вы куда гнете… Нет, не было.

– Если не спросить, никто не скажет…

Я поставил на стол бутылку молока, сахарницу и пригласил его. Медленно помешивая кофе, он спросил:

– Когда вы были здесь последний раз?

– В прошлом году, в марте. Перед их поездкой в Австралию.

– В Австралию?

– Они ездили туда, чтобы ознакомиться с процессом виноделия в этой стране. Дональд намеревался организовать импорт австралийского вина. Они отсутствовали около трех месяцев. Непонятно, почему их дом не ограбили, когда взломщики ничем не рисковали?

Он уловил в моем голосе досаду.

– Жизнь полна горькой иронии… – Он сложил губы трубочкой и подул на горячий, дымящийся напиток. – Какие у вас были планы на сегодня? Конечно, если бы ничего не случилось?

Я лихорадочно стал вспоминать, какой же сегодня день. Суббота. Нет, в это невозможно было поверить.

– Пошел бы на скачки… Мы всегда ходили на скачки, когда я приезжал в гости.

– Они любили скачки?

То, что он сказал о них в прошедшем времени, неприятно резануло мой слух. Да, теперь многое ушло в прошлое. Мне было тяжелее переключиться, много тяжелее, чем ему.

– Да… Но все же, я полагаю, что они ходят… ходили… в основном ради меня.

– Как вас понимать? – Он осторожно отхлебнул первый глоток кофе.

– В основном я рисую лошадей…

Дональд вошел через черный ход, осунувшийся, с покрасневшими от слез глазами.

– Там пресса рвется через изгородь, – хмуро бросил он. Инспектор Фрост скрипнул зубами и, открыв дверь в холл, крикнул:

– Констебль! Пойдите и остановите репортеров, иначе они ворвутся в сад!

– Слушаюсь, сэр! – донесся ответ.

– От них просто спасения нет, – извинился Фрост перед Дональдом. – Их постоянно подхлестывают издатели, а они в свою очередь тянут жилы из нас.

Весь день дорога против дома Дональда была запружена машинами, из которых вываливались толпы репортеров, фотографов и просто искателей сенсаций. В конце концов они могут накинуться на Дональда словно стая голодных волков. Какое им дело до его переживаний?

– Газетчики слушают радио на частотах полиции, – хмуро сообщил Фрост. – Иногда они прибывают на место раньше, чем мы.

В другое время его слова рассмешили бы меня, но сейчас мне было не до смеха. Недаром полиция заподозрила меня в чрезмерном любопытстве. Констебль, пытавшийся силой вытолкнуть меня из дома, предположил во мне одного из этих борзописцев.

Дональд устало оперся о стол.

– Чарльз, – сказал он, – я поел бы супа. Разогрей, если тебе не трудно.

– Конечно, – обрадовался я, потому что он все время отказывался от еды.

Фрост, словно по сигналу, поднял голову и весь напрягся. Я понял, что он ждал именно такого момента, а пока только ходил вокруг да около.

Я открыл банку концентратов, высыпал содержимое в кастрюлю, добавил воды и немного бренди и помешал, чтобы растворились комочки.

Фрост молча пил кофе, ожидая, пока Дональд съест две полные тарелки супа с кусочком черного хлеба. Затем он вежливо попросил меня выйти и, когда я оставил их, начал «серьезно копать», как впоследствии выразился Дональд.

И только через три часа, когда уже стемнело, Фрост ушел. Я наблюдал за ним с верхнего этажа через окно на лестничной площадке. Сразу же возле двери к инспектору и переодетому в гражданскую одежду констеблю бросился патлатый молодчик с микрофоном. И еще прежде, чем им удалось ускользнуть от него и добраться до машины, стая репортеров с дороги ринулась со всех ног в сад через ограду. Я методично обошел весь дом, зашторил окна, проверил, хорошо ли они закрыты, и задвинул на засовы все двери. Все еще сидевший в кухне Дональд спросил:

– Что ты делаешь?

– Поднимаю крепостные мосты.

Несмотря на длительную беседу с инспектором, он выглядел намного спокойнее. И когда я закончил блокировать кухонную дверь, которая вела прямо в сад, он заговорил:

– Полиция хочет иметь список всего пропавшего. Ты поможешь составить такой?

– Разумеется.

– И мы хоть чем-нибудь займемся…

– Конечно. У нас была опись имущества, но она лежала в письменном столе. Ее забрали грабители.

– Худшего места для хранения такой бумаги и не придумаешь, – заметил я.

– Примерно так же выразился инспектор Фрост.

– А в страховой компании нет списка?

– Есть. Но там перечень только самых ценных вещей. Ну, скажем, картин, драгоценностей… – Он вздохнул. – Все остальное записано просто как имущество.

Мы начали со столовой. Засовывая в сервант пустые ящики, мы одновременно старались вспомнить, что находилось в каждом из них, и я с его слов записывал. Раньше здесь лежало немало массивного столового серебра, приобретенного еще в прошлом веке предками Дональда. Дональд любил старинные вещи и пользовался ими прямо-таки с наслаждением. Но теперь он нисколько не горевал о пропаже, словно вместе с имуществом исчезли и все его эмоции. Голос его звучал равнодушно, а к тому времени, когда мы справились с сервантом, – даже скучающе. Он смотрел на пустые полки, где хранилась великолепная коллекция фарфора XIX столетия, и лицо его ничего не выражало.

– Не все ли равно, – бросил он хмуро, поймав мой взгляд.– У меня уже нет сил огорчаться.

– А как же быть с картинами?

Отсутствующим взглядом он обвел голые стены. Там, где висели картины, четко виднелись светлые пятна оливковой краски. В этой комнате были собраны работы современных британских художников. Дональд не любил эти картины, считая, что они созданы не в лучшие для этих художников дни, режут глаз и вызывают отрицательные эмоции.

– Ты, наверное, помнишь их лучше, чем я, – предположил он.

– Кое-что припоминаю.

– Хорошо бы что-нибудь выпить.

– Только бренди, – ответил я.

– Мы можем выпить вина.

– Какого вина?

– В подвале… – Он вдруг широко раскрыл глаза. – Бог мой! Я забыл о подвале!

– Я даже не знал, что он у тебя есть.

– В нем идеальные влажность и температура для длительного хранения вина. В бордо и в портвейн, которые там стоят, вложено немало денег.

В подвале, конечно, ничего не оказалось. Только три ряда пустых стеллажей от пола до потолка и одна-единственная картонная коробка на простом деревянном столе.

Дональд лишь передернул плечами:

– Ну вот… Вот, значит, как…

Я снял крышку с коробки и увидел изящно закупоренные горлышки бутылок.

– Хоть это в спешке не взяли, – сказал я.

– А может, сознательно, – криво усмехнулся Дон. – Австралийское вино. Мы привезли его с собой из поездки.

– Лучше, чем ничего, – сказал я небрежно, вытаскивая бутылку и читая этикетку.

– Оно лучше многих сортов. Большинство австралийских вин не имеют себе равных.

Я отнес ящик наверх и поставил на стол. Ступеньки из погреба вели в подсобное помещение, где стояли стиральные машины, пылесосы и прочая домашняя утварь. Я всегда принимал дверь погреба за обычный стенной шкаф и теперь задумчиво смотрел на нее – ничем не приметную, выкрашенную в белый цвет панель, совершенно не выделявшуюся на общем фоне.

– Как ты думаешь, грабителям было известно, что в доме хранится вино? – спросил я.

– Не знаю.

– Я никогда бы не нашел его.

– Потому что ты не грабитель. – Он достал штопор, откупорил бутылку и наполнил два стакана темно-красной жидкостью.

Я попробовал. Вино было чудесным, даже на мой непрофессиональный вкус.

Дональд пил вино не смакуя, как воду. Стакан раз или два звякнул о его зубы. В его движениях ощущалась неуверенность, будто он никак не мог вспомнить, как что делается. А все потому, что его мысли были поглощены Региной, и это буквально парализовывало его.

Тот, прежний, Дональд был человеком, уверенным в себе. Он умело вел свой бизнес, перешедший к нему по наследству, постепенно расширяя его географию. У него было волевое лицо, улыбчивые, с янтарным отблеском глаза. И он не жалел денег на модные прически.

Теперешний Дональд был растерян, раздавлен несчастьем, хотя и старался держаться, но слишком неверной была его походка, когда он шел по лестнице.

Мы провели вечер на кухне. Говорили о всякой всячине, выпили, что-то съели и снова разложили по полкам съестные припасы. Дональд старался вовсю, но половину банок поставил вверх дном.

У парадной двери за вечер звонили трижды, однако не так, как было условлено с полицией. Телефон не звонил совсем – я отключил его. Дональд отклонил предложение друзей пожить у него. Он буквально содрогался при мысли, что ему придется говорить с кем-то, кроме меня и Фроста.

– Почему они не убираются прочь? – спросил он в отчаянии, после того как в парадную дверь позвонили в третий раз.

– Они уберутся только после того, как увидят тебя, – сказал я и мысленно добавил: «…выжмут все, что им надо, и отшвырнут за ненадобностью».

– У меня на это нет сил, – устало сказал он. Ситуация напоминала осаду.