– Многие так не поступают.

– Потому что это не в их натуре? Потому что они считают это глупым?

– Более или менее.

– Как же мы дошли до жизни такой? – по-видимому, ему надоела эта тема. – Вернемся к собранию. Когда вы спросили отца, есть ли у него уже подробный проект новых трибун, то сделали это, потому что вы строитель?

– Да, – я кивнул.

– Ага… а если бы вы увидели эти проекты, могли бы вы высказать свое мнение?

– Отчего же, мог бы.

Он задумался.

– Не знаю, где бы вы могли с ними познакомиться, но никто, кроме меня, не захочет, чтобы вы видели эти планы. Если я дам вам взглянуть на них, вы скажете мне, что вы о них думаете? Тогда у меня хотя бы появится какое-то представление, новые трибуны – хорошо это или плохо. Хочу сказать, я просто не знаю, как голосовать по поводу будущего ипподрома, так как не знаю, в чем состоят другие предложения. Так что да, вы правы, если бы мне пришлось голосовать сейчас, я просто ткнул бы пальцем в небо. Я бы выбрал то, что мне подсказывает мой внутренний голос Правильно?

– Да, – согласился я. Он улыбнулся во весь рот.

– А как насчет того, чтобы, в таком случае, полюбоваться планами конрадовского архитектора?

– Согласен, – сказал я. Он снова улыбнулся.

– Эта игра в принятие решения, оказывается, может быть захватывающей. Ну что же, займемся, как там говорят? Взломом и проникновением. – Он решительно встал и повернулся к дверям. – Вы умеете открывать замки?

– Это зависит от замка. Но, если есть достаточно времени и очень нужно, почему бы нет.

– Отлично.

– Сколько понадобится времени? – спросил я. Он подумал, подняв брови.

– Может быть, с полчаса.

– О'кей.

Мы вышли из «Мейфлауера», забрались в его драндулет, и, выпрыгнув на дорогу, он помчал нас в неизвестном мне направлении.

– А что, если я решу не лысеть?

– Тут выбор однозначный.

Мы ехали в восточном направлении, оставив Суиндон за спиной, впереди был Уонтадж, судя по дорожным указателям. До него оставалось еще порядочно, когда Дарт нажал на тормоза и свернул с дороги, въехав в открытые ворота в каменной стене. Миновав короткую аллею, он остановился перед большим зданием, построенным из шлифованного серого кирпича с опояской такого же розового кирпича и узорами из желтоватого, на мой взгляд – полная безвкусица.

– Здесь я вырос, – сказал Дарт, явно ожидая от меня восторгов. – Что вы думаете о нем?

– Эдвардианский стиль.

– Очень близко. Последний год Виктории.

– Во всяком случае, солидный.

Башенка. Огромные подъемные окна. Оранжерея. Бьющая в глаза выставка вкусов разбогатевшего среднего класса.

– Сейчас в нем надувают щеки мои родители, – сказал он очень откровенно. – Кстати, их сейчас нет. Отец хотел встретить мать, она возвращается после бегов. До их возвращения есть несколько часов. – Он вынул связку ключей из замка зажигания и вылез из машины. – Мы можем зайти с заднего входа, – проговорил он, перебирая ключи. – Пошли.

– Так что, никакого взлома и проникновения не будет?

– Чуть позже.

Вблизи стены были такими же неприятными, к тому же скользкими на ощупь. Дорожку вокруг дома к заднему входу обрамлял нагоняющий тоску вечнозеленый кустарник. В задней части дома была сделана пристройка красного кирпича, в которой соорудили ванные комнаты, о чем свидетельствовали зигзагообразные канализационные трубы на внешней стороне стены, где наверняка зимой нависали бороды сосулек. Дарт отпер выкрашенную в коричневый цвет дверь, и мы вошли внутрь.

– Сюда, – сказал Дарт, проходя мимо туалета, каких-то еще труб и на мгновение задержавшись, чтобы заглянуть в полуоткрытые двери. – Пройдем здесь. – Он толкнул двустворчатую, на шарнирах, дверь, ведущую из мест общего пользования в рай для немногих, и мы оказались в просторном вестибюле с выложенным черными и белыми плитами полом. Пройдя через него до сверкавшей полировкой двери, мы вошли в захламленную до невероятия комнату с дубовыми панелями на стенах, где первым делом бросались в глаза неисчислимые изображения лошадей – все стены были увешаны картинами в тяжелых рамах с индивидуальной подсветкой, черно-белые фотографии в серебряных рамочках заполняли каждый квадратный дюйм свободной горизонтальной поверхности, лошадиные морды смотрели с книжных корешков. Конские головы украшали книгодержатели, сжимая в своих объятиях такие классические труды в кожаных обложках, как «Ирландские рысистые» и «Хэндли Кросс». На необъятном письменном столе серебряная лисица прижимала стопку бумаг. На витринах под стеклом красовалась коллекция серебряных и золотых монет, на продавленном кресле небрежно валялся арапник. Журнальная полка была битком набита экземплярами журналов «Конь и гончая» и «Сельская жизнь».

– Отцовское святилище, – пояснил Дарт, хотя никаких пояснений не требовалось. Он с беспечным видом прошел через всю комнату, обогнул письменный стол со стоявшим за ним большим креслом и остановился около панельной секции, про которую сказал, что это дверь в стенной шкаф, который родитель постоянно держит под замком, постоянно проверяя, хорошо ли он заперт.

– Планы ипподрома находятся там, – сказал Дарт. – Как насчет того, чтобы открыть его?

– Вашему батюшке это вряд ли понравится.

– Это уж как пить дать. Только не говорите, что это аморально и непорядочно. Вы же сами сказали, что можете.

– Ну, в данном случае речь идет о чем-то очень личном.

Однако я подошел поближе и, нагнувшись, постарался получше рассмотреть замок. С внешней стороны при тщательном разглядывании можно было различить только почти неприметную замочную скважину – не знай о ней Дарт, ее можно было бы и не заметить, особенно если учесть, что ее закрывала картина, изображавшая сборище охотников с кучей гончих, что делало эту панель ничем не отличающейся от всех остальных.

– Ну? – нетерпеливо спросил Дарт.

– На что похож ключ к этому замку?

– Что вы имеете в виду?

– Я имею в виду, маленький ли это короткий ключик или здоровый, с продолговатой узкой бородкой и набором разных выступов и выемок на конце?

– С длинной бородкой.

Я выпрямился и огорчил его своим сообщением.

– Я к нему не притронусь, – сказал я. – А не лежит ли ключ где-нибудь в этой комнате?

– Еще подростком я потратил недели, чтобы найти его. Ничего не получилось. А что, если немного поднажать?

– Абсолютно исключено.

Дарт стоял, перебирая лежавшие на столе вещицы.

– А если ножом для разрезания бумаг? Или этим? – он протянул мне крючок на длинной ручке для застегивания ботинок или перчаток. – Мы же не собираемся ничего украсть. Только посмотреть.

– Почему ваш отец прячет планы под замок?

Дарт пожал плечами.

– Он по натуре страшно скрытен. Скрытность требует столько сил. У меня бы их просто не хватило.

Замок был очень старый, с довольно простой выемкой для ключа и скорее всего прикреплен прямо сверху на внутреннюю сторону дверцы. Замочная скважина была длиной около дюйма, размер, вполне подходящий для легкого вскрытия. Если нет под рукой ключа, на котором можно было бы надпилить бородки, вполне могли сойти две проволочки. Впрочем, я и в голове не держал открывать его, по той простой причине, что Конрад имел бы вполне обоснованный повод выйти из себя, если бы об этом ему стало известно, а также потому, что не настолько горел желанием посмотреть на проект.

– Зря ездили? – сказал Дарт.

– Уж извините.

– А, ладно, – вероятно, разгоревшийся было у него авантюрный аппетит пошел на убыль под напором пробудившегося здравого смысла. Он изучающе посмотрел на меня:

– У меня такое чувство, что вы могли бы, но не хотите.

Поездка дала мне необходимую разрядку. Я посмотрел на часы и спросил, не сможет ли он отвести меня назад на ипподром. Он сказал, что сможет, очевидно, он испытывал такое же чувство, как и я. Я не оправдал его надежд, это было совершенно очевидно.

Мы ехали снова в его машине, и я спросил, где он сам живет.

– В общем-то, – ответил он, – в Стрэттон-Хейзе.

– Это что, деревня?

– О Боже, нет. – Ему понравилась эта мысль. – Это дом. Хотя, если задуматься, он большой, как целая деревня. Дедушкин дом. Мой старик почувствовал себя страшно одиноко, когда умерла бабушка, и он попросил, чтобы я с ним пожил. Это случилось десять лет назад. Киту это, конечно же, пришлось не по вкусу. Он попробовал выжить меня оттуда, а самому въехать. В общем-то, он прожил там много лет. Он заявил, что считает совершенно ненормальным, чтобы туда въехал двадцатилетний мальчишка, но дед и не думал разрешать ему вернуться. Отлично помню, сколько было крику. Я старался не попадаться Киту на глаза, когда он приезжал. В этом не было ничего нового, вы же понимаете. Так или иначе, но я любил деда, и мы прекрасно ладили. Каждый вечер мы вместе ужинали, чуть ли не каждый день я возил его в машине по нашему поместью и на ипподром. Он и в самом деле управлял бегами. То есть полковник, на которого жаловалась Ребекка, полковник Гарднер, он управляющий ипподромом, делал все так, так хотелось деду. Что бы там ни говорила Ребекка, он отличный управляющий. У деда был исключительный дар подбирать людей вроде полковника Гарднера и той пары, на которую я полагаюсь, управляющего фермой и агента, работающего с арендаторами. Да и вообще, если быть откровенным, в нашей семье был один-единственный гений, это первый барон, он был банкиром, и его хватке позавидовал бы сам Мидас.

Все это он произнес легкомысленным тоном, словно подсмеиваясь над собой, но закончил монолог с глубоким чувством:

– Мне ужасно не хватает старика, знаете ли, ужасно.

Так мы неторопливо беседовали, пока снова перед нами не замаячили демонстранты в шерстяных шапочках.

– Стрэттон-Хейз, – сказал Дарт, – почти сразу за воротами. Недалеко. На самой границе ипподрома. Хотите посмотреть его? Это там жила ваша мать с Китом. Там она бросила Ханну.

Я посмотрел на часы, но любопытство возобладало над чувством родительского долга. Я сказал, что мне это очень интересно, и мы поехали.

Стрэттон-Хейз был полной противоположностью конрадовскому дому – целостная старинная громада в духе Хардвик-холла, только меньшего по размерам. Здание семнадцатого века, прекрасная гармония стекла и камня, построенное в елизаветинские времена сказочных богатств. На протяжении четырехсот лет оно выглядело точно так же, как сейчас, и, конечно, так же, как сорок лет назад, когда моя мать вошла в него невестой.

Она говорила про «стрэттоновский дом» как бессердечный каменный мешок, стены которого, подобно зловещему экрану, отражали ее страдания и горести, поэтому я совершенно не был подготовлен к его легкому, ненавязчивому великолепию. Мне он показался дружелюбным и гостеприимным.

– Его купил мой прапрадед, – так, между прочим, заметил Дарт, – он считал, что это подходящее место для свежеиспеченного барона. Первая баронесса считала его не столь уж аристократическим. Ей хотелось колонн, фронтонов, портиков.

Как и до этого, мы проникли в дом через неприметную боковую дверь и, как и тогда, очутились в черно-белом холле, на этот раз выложенном мрамором. Здесь было больше свободного пространства, чем мебели, высокие окна не закрывались занавесями, и, как говорила мать, в этом доме звучало эхо ушедших поколений.

– Кит обычно занимал западный коридор, – сообщил мне Дарт, поднимаясь по широкой лестнице. – После развода с вашей матерью он снова женился, и дед заставил его с новой женой взять Ханну к себе и поискать другое место для жилья. До того, конечно, как я родился. Мне кажется, что Киту не хотелось уезжать, но дед настоял на своем.

Дарт повел меня через немеблированную часть дома, завернул за угол в длинный коридор с темным деревянным полом, длинным ярко-красным ковром во всю его длину и высоким окном в самом конце.

– Западный коридор. Все двери не заперты, – проговорил Дарт. – Раз в месяц в комнатах сметается пыль. Можете взглянуть, если желаете.

Я взглянул, испытывая глубокую неловкость. Вот где моя мать переживала побои и то, что теперь называют супружеским изнасилованием. В их спальне время застыло. Меня в ней проняла дрожь.

Гардеробная, будуар, кабинет и гостиная, незанавешенные высокие окна выходили в коридор. Викторианская ванная комната и кухня двадцатого века были встроены в помещение, которое, вероятно, было в свое время спальней. Никаких признаков детской.

Я вернулся назад по коридору и поблагодарил Дарта.

– В этих комнатах никогда не было занавесок? – спросил я.

– Они давно уже истлели, – сказал Дарт. – Дедушка велел их выбросить и не позволял бабушке заменить их. – Он направился к лестнице. – Дедушка с бабушкой жили в восточном коридоре. С архитектурной точки зрения, это то же самое. Ковры, занавески, все очень красивое. Бабушка все там выбирала сама. Здесь теперь так пусто без них обоих. Большую часть вечеров я проводил с дедушкой в их гостиной, но теперь стараюсь не заходить туда.

Мы спустились по лестнице.

– Где же вы в таком случае обитаете? – спросил я.

– Здание построено в виде буквы Е, – объяснил он. – Я занимаю первый этаж южного крыла. – Он показал на широкий проход, уходивший в сторону от главного холла. – Дом отошел по наследству к отцу, но они с мамой не хотят здесь жить. Над северным крылом нет крыши, – сказал он. – Смешно сказать, но если часть дома не пригодна для жилья, на него снижают налоги. Для северного крыла нужна новая крыша, но оказалось, что выгоднее вообще снести крышу и предоставить погоде делать свое черное дело. Северное крыло – развалина. Внешние стены выглядят нормально, но это только оболочка. Да, так вот отец с матерью не хотят здесь жить, говорят, что этот дом слишком большой. Я договорился с отцом, что мне разрешат остаться здесь в качестве квартиросъемщика. Кит хочет выкинуть меня, а сам поселиться здесь, ему эта мысль покоя не дает.

– Содержать такой дворец – тратить целое состояние, – заметил я.

– Ну, вот я и говорю, что нам выгодно, что на северном крыле нет крыши, – с удовлетворением напомнил Дарт.

«Скоро я выберу время и загляну сюда, попрошу осмотреть развалины», – подумал я, но в тот момент меня заботило только то, чтобы поскорее освободить Гарднеров от затянувшегося пребывания с ними моих детей.

Дарт любезно довез меня до главных ворот, это за милю от Стрэттон-Хейза, где нам преградил дорогу здоровенный бородач в шерстяной шапочке, встав прямо перед радиатором машины. Выругавшись, Дарт нажал на тормоза, ему больше ничего не оставалось.

– Они это делали и раньше, – сказал он. – Останавливали тетю Марджори, когда она ехала на собрание акционеров. И отца, и Кита. Кидаются как собаки.

Поскольку Роджер Гарднер направил меня к своему дому через вход, расположенный в самом конце территории ипподрома, мне не пришлось проезжать через строй пикетчиков. Мальчики, я был в этом уверен, были бы в восторге от этого зрелища, наблюдая за ним из автобуса, где они чувствовали себя на своей территории и в полной безопасности.

Бородач держал плакат с надписью, выведенной красной краской: «Права лошадей прежде всего». Он стоял как вкопанный перед автомобилем, а женщина с худым усталым лицом в это время барабанила в боковое стекло Дарта, требуя, чтобы он опустил стекло. Дарт бесстрастно отказывался, чем заставил ее завизжать, смысл вопля сводился к тому, что все, кто имеет отношение к скачкам, убийцы. Ее истерическая страстность напомнила мне Ребекку, и я подумал, интересно, что у таких людей за чем следует: склонность к одержимости, а потом соответствующая деятельность или наоборот.

Она размахивала плакатом в черной рамке с устращающей надписью «Смерть любителям скачек», к ней присоединилась женщина повеселее с плакатом, на котором можно было прочитать «Свободу лошадям».

Кто-то требовательно стучал в окно с моей стороны, я повернул голову и взглянул в горящие глаза молодого фанатика, пышущего испепеляющим жаром истового евангелиста.

Он вопил: «Убийца!», имея в виду мою особу, и старался сунуть мне перед глазами увеличенную фотографию мертвой лошади на белых перилах ограды ипподрома. «Убийца, убийца», – повторял он.

– Они свихнулись, – равнодушным голосом проговорил Дарт.

– Они делают то, что считают правильным.

– Бедняги.

Теперь вокруг машины собралась вся группа миссионеров новой веры. Они стояли, испепеляя нас взглядами, но избегая откровенно угрожающих телодвижений. Их преданность своему делу не шла дальше морального давления и не переходила в попытки разделаться с нами физически. Им очень хотелось бы попинать нас ногами и этим Доказать истинность своей веры. Вряд ли в их силах прикрыть отрасль, в которой занята шестая часть всей рабочей силы в стране, но наскоки демонстрантов становились все более агрессивными.

«Да, – подумал я, глядя на злые, разгоряченные лица, – их пока еще не прибрали к рукам профессиональные громилы-саботажники. Это дело времени».

Решив, что с него хватит, Дарт начал тихонько подавать машину вперед. Бородатый пикетчик, ставший нам поперек дороги, навалился на капот. Дарт махнул ему рукой, чтобы он отошел от машины. Тот погрозил кулаком и продолжал наваливаться на капот. Дарт раздраженно нажал на гудок, и человек-препятствие отскочил в сторону, очевидно, от неожиданности. Дарт медленно двинулся вперед. Человек с плакатом несколько шагов следовал за машиной, но остановился как вкопанный, как только мы въехали в ворота. По-видимому, кто-то проинструктировал их о нарушении права владения.

– Какая скука! – процедил Дарт, нажимая на акселератор. – Как вы думаете, сколько времени они простоят здесь?

– До ваших скачек в следующий понедельник, – предположил я. – Я бы вызвал наряд полиции.