В мгновенье ока старик очутился рядом с Ундиной
Ундина и рыцарь взглянули на патера Хайльмана; он брёл как во сне и не слышал ни слова из этого разговора. Тогда Ундина сказала Кюлеборну:
– Вот уже виден край леса. Ваша помощь нам больше не нужна, нас ничто не страшит, кроме вас. Добром прошу вас, сгиньте, отпустите нас с миром!
Кюлеборну явно пришлись эти слова не по вкусу, он скорчил отвратительную гримасу, оскалив зубы в злобной ухмылке, так что Ундина громко вскрикнула и позвала на помощь своего любимого. В мгновенье ока рыцарь очутился с другой стороны коня и занёс острый клинок над головой Кюлеборна. Но удар пришёлся по пенистой струе водопада, низвергавшегося рядом с ними с высокой скалы; с шипеньем и плеском, напоминавшим смех, он обдал их с головы до ног, так что на них места сухого не осталось. Священник промолвил, словно бы очнувшись от сна:
– Так я и думал, ведь ручей тёк всё время рядом с нами. А поначалу мне было почудилось, будто это человек и умеет говорить.
А водопад совершенно внятно прожурчал на ухо Хульдбранду:
Через несколько шагов они вышли на опушку леса. Перед ними, сверкая в вечерних лучах, широко раскинулся вольный имперский город, а солнце, золотившее его башни, заботливо обсушило промокшие одежды путников.
Глава десятая
О том, как они жили в имперском городе
Внезапное исчезновение рыцаря Хульдбранда фон Рингштеттена вызвало в имперском городе всеобщую тревогу и сожаление, ибо все успели полюбить его за ловкость на турнире и изящество на балу, за щедрость и приветливый нрав. Его слуги не хотели покидать город без своего господина, однако никто из них не отваживался последовать за ним в зловещий сумрак страшного леса. Итак, они продолжали жить на постоялом дворе, в праздном ожидании, как это водится у такого рода людей, и своими сетованиями пытались оживить память о пропавшем рыцаре. Когда же затем вскоре разыгралась непогода и начался паводок, никто уже не сомневался в верной гибели прекрасного чужеземца. Бертальда открыто выказывала своё горе, проклиная себя за то, что толкнула его на злополучную поездку в лес. Герцог с супругой, её приёмные родители, приехали, чтобы увезти её с собой, но Бертальда уговорила их остаться с ней, пока не станет доподлинно известно – жив Хульдбранд или мёртв. Многих молодых рыцарей, усердно домогавшихся её милостей, она пыталась подвигнуть на розыски благородного искателя приключений. Но обещать в награду свою руку она не решалась, – должно быть, всё ещё надеялась, что он вернётся и она будет принадлежать ему, а за какую-нибудь перчатку с её руки или ленту никто не спешил ставить на карту жизнь, чтобы воротить столь опасного соперника.
И вот теперь, когда Хульдбранд так неожиданно и внезапно вернулся, слуги, горожане и все кругом ликовали – все, кроме Бертальды: ибо если всем пришлось по душе, что он привёз с собою такую красавицу жену и патера Хайльмана как свидетеля венчания, то Бертальде не оставалось ничего другого, как сокрушаться об этом. Во-первых, она действительно успела всем сердцем полюбить молодого рыцаря, а кроме того, её скорбь во время его отсутствия открыла людским взорам гораздо больше, нежели это подобало. Вот почему она повела себя, как следовало умной женщине, примирилась с обстоятельствами и самым дружеским образом обходилась с Ундиной, которую все в городе приняли за принцессу, избавленную Хульдбрандом в лесу от злых чар. Когда её самоё или её супруга спрашивали об этом, они отмалчивались или отвечали уклончиво; уста патера Хайльмана были плотно замкнуты для всякой суетной болтовни, к тому же вскоре по прибытии в имперский город он отправился в свой монастырь, так что людям приходилось пробавляться собственными измышлениями, и даже Бертальда знала не больше других.
Бертальда успела всем сердцем полюбить молодого рыцаря
Ундина же с каждым днём всё более привязывалась к Бертальде.
– Наверное, мы когда-то раньше знали друг друга, – частенько говорила она, – или между нами существует какая-то иная, чудесная связь, ведь так вот просто, безо всякой причины, поймите меня, без какой-то тайной причины, нельзя сразу полюбить человека с первого взгляда, как я полюбила вас.
Да и Бертальда не могла не сознаться себе, что чувствует к Ундине дружескую склонность, хотя и полагала, что имеет веские причины горько упрекать свою счастливую соперницу. Это взаимное их влечение побудило одну упросить своих родителей отложить день отъезда, а другую – умолить о том же супруга. Более того, уже шла речь о том, что Бертальда на некоторое время отправится с Ундиной в замок Рингштеттен у истоков Дуная.
Как раз об этом и беседовали они однажды вечером, гуляя при свете звёзд по городской рыночной площади, окаймлённой высокими деревьями. Молодая чета поздно вечером зашла за Бертальдой, и все трое дружески прогуливались под тёмно-синим небосводом, прерывая свои речи восторгами по поводу великолепного фонтана, неумолчно журчавшего и звеневшего посреди площади. И на душе у них было так хорошо и отрадно, сквозь тень деревьев мелькали огоньки ближних домов, вокруг них плыл неясный гул от голосов играющих детей и неторопливых шагов прохожих; они были одни и в то же время в самой гуще жизнерадостного, приветливого мира. То, что днём казалось трудным, как бы само собой сглаживалось, и трое друзей уже не могли понять, почему поездка Бертальды с ними могла вызвать хоть малейшее сомнение. И тут, как раз когда они собирались назначить день совместного отъезда, от самой середины площади прямо к ним направился какой-то высокий человек; он почтительно поклонился всей компании и что-то шепнул на ухо молодой женщине. Недовольная помехой и тем, кто им помешал, она отошла с незнакомцем на несколько шагов, и оба начали шептаться словно бы на каком-то чужом языке. Хульдбранду показался знакомым этот странный человек, и он стал так пристально всматриваться в него, что не слышал изумлённых вопросов Бертальды и не отвечал на них. Внезапно Ундина радостно захлопала в ладоши и со смехом покинула незнакомца, который, недовольно покачивая головой, поспешными шагами пошёл прочь и спустился в колодец. Тут Хульдбранд окончательно уверился в своей догадке. Бертальда же спросила:
– Что ему было нужно от тебя, Ундина? Ведь это человек, который чистит колодцы, не так ли?
Молодая женщина усмехнулась про себя и ответила:
– Послезавтра, в день твоего ангела, всё узнаешь, милое дитя моё!
И ничего больше нельзя было от неё добиться. Она пригласила Бертальду вместе с её приёмными родителями в названный день к обеду, и вскоре они разошлись.
– Кюлеборн? – с тайным содроганием спросил Хульдбранд у своей прекрасной супруги, когда, простившись с Бертальдой, они шли домой одни по тёмным улицам.
– Да, это был он, – ответила Ундина, – и он пытался наговорить мне бог знает каких глупостей. Но среди прочих вещей он, сам того не зная, порадовал меня долгожданной вестью. Если ты хочешь узнать её сейчас же, мой повелитель и супруг, тебе стоит только приказать, и я всё тебе расскажу. Но если ты хочешь доставить своей Ундине большую, очень большую радость, отложи расспросы до послезавтра, и тогда тебя тоже ждёт сюрприз.
Рыцарь охотно согласился исполнить то, о чём так мило просила его жена, и, уже засыпая, она прошептала про себя с улыбкой:
– Как же она обрадуется и удивится вести от человека, что чистит колодцы, эта милая, милая Бертальда!
Глава одиннадцатая
Именины Бертальды
Всё общество сидело за столом, Бертальда во главе его, убранная, как богиня весны, цветами и драгоценностями – подарками приёмных родителей и друзей. По обе стороны её сидели Хульдбранд и Ундина. Когда обильная трапеза близилась к концу и подали десерт, двери по доброму старому немецкому обычаю растворили, чтобы и простой народ мог полюбоваться господским праздником и порадоваться ему. Слуги разносили среди зрителей вино и сласти. Хульдбранд и Бертальда с тайным нетерпением ждали обещанного объяснения и не сводили глаз с Ундины. Но она всё ещё молчала и только украдкой счастливо улыбалась. Тот, кто знал о её обещании, мог заметить, что она ежеминутно готова была выдать свой секрет и всё же откладывала это, наслаждаясь отсрочкой, как порою делают дети с любимым лакомством. Бертальда и Хульдбранд разделяли с ней это блаженное чувство, с робкой надеждой ожидая нового счастья, которое должно было слететь к ним с её губ. Тут гости стали просить Ундину спеть. Она, казалось, обрадовалась этой просьбе, велела принести лютню и запела:
Ундина с грустной улыбкой опустила лютню; у герцога и его супруги слёзы стояли в глазах.
– Вот так всё и было в то утро, когда я нашёл тебя, бедная милая сиротка, – промолвил с глубоким волнением герцог, – прекрасная певунья права: главного, лучшего мы так и не смогли дать тебе.
– Но теперь послушаем, что же сталось с несчастными родителями, – сказала Ундина, коснулась струн и запела:
– О боже! Ундина! Где мои родители? – плача, воскликнула Бертальда. – Ты знаешь, ты, конечно, знаешь, ты узнала это, удивительное создание, иначе так не терзала бы мне сердце. Быть может, они уже здесь? Неужели это так?
Её глаза обежали всё блестящее общество и остановились на владетельной даме, сидевшей рядом с её приёмным отцом. Тогда Ундина оглянулась на дверь, и из глаз её брызнули слёзы умиления.
– Где же бедные, заждавшиеся родители? – спросила она, и тут из толпы выступил старый рыбак с женой. Они вопросительно глядели то на Ундину, то на знатную красавицу, которая, как им сказали, была их дочерью.
– Это она! – пролепетала сияющая от восторга Ундина.
Старики, громко плача и славя Господа, бросились обнимать своё вновь обретённое дитя.
В гневе и ужасе Бертальда вырвалась из их объятий. Это было уж слишком для её гордой души, такое открытие в ту самую минуту, когда она твёрдо надеялась вознестись ещё выше и уже видела над своей головой корону и царственный балдахин. Ей подумалось, что всё это измыслила её соперница, чтобы с особой изощрённостью унизить её перед Хульдбрандом и всем светом. Она набросилась на Ундину с упрёками, а на стариков – с бранью; злобные слова «обманщица» и «продажный сброд» сорвались с её губ. Тут старая рыбачка произнесла про себя совсем тихо:
– Ах, господи, какой злой женщиной она выросла, а всё же чует сердце, что это моя плоть и кровь.
Старик же, сложив руки, молча молился о том, чтобы эта, вон там, не оказалась его дочерью. Ундина, смертельно бледная, металась от стариков к Бертальде, от Бертальды к старикам; внезапно её словно низвергнули с небес, что грезились ей в мечтах, в пучину ужаса и страха, какая ей и во сне не снилась.
– Да есть ли у тебя душа? Есть ли у тебя на самом деле душа, Бертальда? – выкрикнула она в лицо разгневанной подруге, словно для того, чтобы привести её в чувство после внезапного приступа безумия или умопомрачающего кошмара. Но когда она увидела, что исступление Бертальды всё растёт, когда отвергнутые родители в голос зарыдали, а всё общество, споря и негодуя, разбилось на партии, она с таким сдержанным достоинством испросила позволения взять слово здесь, в доме своего супруга, что все вокруг смолкли, как по мановению волшебства. Она встала во главе стола, где раньше сидела Бертальда, смиренная и вместе с тем гордая под взглядами окружающих, и обратилась к ним со следующими словами:
– О люди, глядящие на меня с такой злобой и растерянностью, вы, так жестоко разрушившие мне праздник! О боже, я ведь даже понятия не имела о ваших нелепых обычаях, о вашем бесчеловечном образе мыслей и, должно быть, до конца своих дней не смогу с ними смириться. Не моя вина, что я взялась за всё это не с того конца, поверьте, дело только в вас, хоть вы и не желаете этого понять. Поэтому мне почти нечего сказать вам, но одно я сказать должна: я не солгала – в этом даю слово. Я не могу и не хочу приводить никаких доказательств, но слово своё я готова подтвердить клятвой. Мне сказал об этом тот, кто заманил Бертальду в воду, унёс её прочь от родителей и потом положил на пути герцога на зелёную лужайку.
– Она колдунья, – крикнула Бертальда, – ведьма, она водится со злыми духами. Она сама призналась в этом!
– Нет! – сказала Ундина, и во взгляде её отразилось целое небо невинности и искренности. – Никакая я не ведьма, взгляните на меня сами!
– Ну, тогда она обманщица и хвастунья, – перебила её Бертальда, – не смеет она утверждать, что я дочь этих простых людей. Мои светлейшие родители, прошу вас, уведите меня из этого общества, увезите меня из этого города, где все только и норовят высмеять и опозорить меня.
Но старый герцог не двинулся с места, а супруга его сказала:
– Мы должны знать, как всё обстоит на самом деле. И боже меня сохрани сделать хоть шаг из этой залы, прежде чем мы не узнаем всю правду.
Тут старая рыбачка приблизилась к герцогине, низко поклонилась ей и молвила:
– Вы сняли у меня камень с души, высокая, благочестивая госпожа! Вот что я вам скажу: если эта сердитая барышня – моя дочь, у неё на спине между лопатками должно быть родимое пятно в виде фиалочки и такое же на левой ступне. Может быть, она благоволит выйти со мной из залы.
– Не стану я раздеваться перед мужичкой! – надменно воскликнула Бертальда, повернувшись к ней спиной.
– А передо мной придётся, – строго возразила герцогиня. – Вы последуете за мной, сударыня, в соседнюю комнату, и эта славная старушка пойдёт с нами.
Девушка надменно отвернулась от старухи рыбачки
Они скрылись втроём, а все прочие остались в зале в молчаливом ожидании. Вскоре женщины вернулись, лицо Бертальды было мертвенно-бледным, а герцогиня сказала:
– Право остаётся правом; посему объявляю, что хозяйка этого дома сказала правду. Бертальда – дочь рыбака, и это всё, что вам надлежит знать.
Герцогская чета удалилась со своей приёмной дочерью; рыбак и его жена по знаку герцога последовали за ними. Остальные гости разошлись в молчании или тихо перешёптывались, а Ундина с рыданиями упала в объятия Хульдбранда.
Глава двенадцатая
О том, как они покинули имперский город
Господин фон Рингштеттен, по правде сказать, предпочёл бы, чтобы в этот день всё сложилось по-иному; но и так, как оно вышло на самом деле, было не столь уж неприятно ему – ведь его прелестная жена показала себя такой доброй, сердечной и незлобивой.
– Если я и дал ей душу, – говорил он себе, – то она оказалась лучше, чем моя собственная.
И с этой минуты он думал уже только об одном: как утешить плачущую Ундину и на следующий же день покинуть место, которое после сегодняшнего происшествия должно было ей опостылеть. Правда, суждения о ней были единодушны. От неё и раньше привыкли ждать всяких чудес, поэтому удивительное открытие относительно происхождения Бертальды не так уж поразило всех, и всеобщее неодобрение обратилось именно против последней и её необузданной выходки. Но обо всём этом рыцарь и его жена ничего не знали. К тому же и то и другое больно задело бы Ундину, а посему лучше всего было поскорее оставить позади старые городские стены.
С первыми лучами солнца у ворот гостиницы остановилась нарядная карета для Ундины; кони Хульдбранда и его оруженосцев уже били в нетерпении копытом. Рыцарь вывел из дверей свою красавицу жену; тут дорогу им заступила молоденькая рыбачка.
– Нам нет нужды в твоём товаре, – сказал ей Хульдбранд, – мы уезжаем.
Рыбачка горько заплакала, и тут только супруги узнали в ней Бертальду. Они тотчас же вернулись с ней в дом и услыхали от неё, что герцог и герцогиня так были разгневаны её вчерашней чёрствостью и резкостью, что отказали ей в своём покровительстве, оделив её, правда, богатым приданым. Рыбак тоже был ими щедро одарён и вчера же вечером отправился с женой восвояси.
– Я хотела пойти с ними, – продолжала она, – но старый рыбак, которого считают моим отцом…
– Он и есть твой отец, Бертальда, – перебила её Ундина. – Человек, который, как ты думала, чистил колодец, всё подробно рассказал мне. Он убеждал меня не брать тебя с собой в замок Рингштеттен и тут-то и проговорился об этой тайне.
– Ну хорошо, – сказала Бертальда, – мой отец – пусть так – мой отец сказал: «Я не возьму тебя с собой, пока ты не изменишь свой нрав. Ты должна прийти к нам одна через заколдованный лес; только этим ты докажешь, значим мы что-нибудь для тебя или нет. Но не приходи к нам знатной дамой, приходи простой рыбачкой!» Вот я и собираюсь поступить так, как он сказал; ведь все от меня отвернулись, и я теперь окончу свои дни бедной дочерью рыбака, в глуши у нищих родителей. А леса я и правда боюсь. Там, говорят, водится всякая мерзкая нечисть, а я так пуглива. Но что толку? Сюда я пришла только затем, чтобы попросить прощения у благородной госпожи фон Рингштеттен за своё вчерашнее непозволительное поведение. Я чувствую, прекрасная дама, у вас были добрые намерения, но вы не знали, как больно вы меня раните, и тогда у меня от испуга и неожиданности вырвались те дерзкие и безрассудные слова. О, простите, простите меня! Я ведь и без того уже несчастна! Подумайте сами, кем я была ещё вчера поутру, в начале вашего пиршества, и что́ я сегодня!
Её слова потонули в потоке хлынувших слёз, и, так же горько плача, Ундина кинулась ей на шею. Прошло немало времени, пока растроганная молодая женщина смогла вымолвить слово; и первым её словом было:
– Ты поедешь с нами в Рингштеттен! Всё останется по-прежнему, только говори мне снова «ты» и не называй меня дамой и благородной госпожой! Подумай, ведь детьми нас обменяли; уже тогда судьбы наши переплелись, и мы сплетём их впредь так тесно, что никакая человеческая сила не разлучит нас. Едем в Рингштеттен! А там уж рассудим, как нам поделить всё по-сестрински!
Бертальда бросила исподлобья робкий взгляд на Хульдбранда. Ему стало жаль эту красивую девушку, которая оказалась теперь в таком бедственном положении; он предложил ей руку и ласково стал убеждать довериться ему и его жене.
– Вашим родителям мы дадим знать, почему вы не пришли, – сказал он и многое ещё хотел добавить по поводу славных стариков, но, увидев, что Бертальда при этом упоминании болезненно вздрогнула, умолк. Вместо этого он взял её под руку, усадил первой в карету, Ундину вслед за ней, а сам рысью поехал рядом, так бойко подгоняя возницу, что вскоре они оказались за чертой имперского города, оставив позади все тягостные воспоминания. И вот уже обе женщины с удовольствием любовались живописной местностью, по которой катилась карета.
Через несколько дней, уже к вечеру, они прибыли в замок Рингштеттен. Управителю и слугам было что порассказать молодому хозяину, так что Ундина с Бертальдой остались наедине. Они прогуливались по высокому крепостному валу и любовались лучезарной панорамой благословенной Швабии, раскинувшейся перед их взорами.
Тут к ним с учтивым поклоном приблизился высокий человек, и Бертальде показалось, что это тот самый колодезных дел мастер из имперского города. Сходство это выступило особенно ясно, когда Ундина сделала ему недовольный, почти угрожающий знак удалиться и он торопливым шагом пошёл прочь, покачивая головой, – совсем как тогда, – и исчез в ближнем кустарнике.
Ундина же молвила:
– Не бойся, милая Бертальда, на этот раз злой мастер не сделает тебе ничего дурного.
И она рассказала ей подробно всю историю, и кто она сама, и как старики потеряли Бертальду, и как там появилась Ундина. Вначале Бертальда пришла в ужас от этих речей; она решила, что на её подругу напало безумие. Но мало-помалу она убедилась, что всё это – правда, уж слишком связным был рассказ Ундины, слишком совпадал он со всем тем, что произошло, и, что самое главное, за это говорило то внутреннее чувство, в котором неизменно являет нам себя истина. Ей было странно, что, оказывается, и она сама живёт в одной из тех сказок, которые ей до сих пор приходилось только выслушивать. Она не сводила с Ундины благоговейного взгляда, но не могла избавиться от чувства ужаса, от чего-то жуткого, что вставало между ней и подругой. А за ужином не могла не удивляться тому, что рыцарь выказывает такую влюблённость и ласку существу, которое после всех этих открытий казалось ей скорее призраком, чем человеком.
Глава тринадцатая
О том, как они жили в замке Рингштеттен
Тот, кто записал эту историю, – ибо она взволновала его сердце и он хотел бы, чтобы она и другим запала в душу, – просит тебя, любезный читатель, об одном снисхождении. Не взыщи, если теперь он в нескольких кратких словах коснётся большого промежутка времени и лишь в общих чертах сообщит тебе, что происходило в замке. Он хорошо знает, что можно было бы весьма искусно, шаг за шагом показать, как Хульдбранд постепенно отвратился сердцем от Ундины и потянулся к Бертальде, как Бертальда всё более отвечала ему пылкой любовью и как оба они стали испытывать к его несчастной супруге не столько сострадание, сколько страх, ибо видели в ней существо иного порядка; как Ундина плакала и слёзы её пробуждали в душе рыцаря угрызения совести, но не пробудили былой любви, и хотя порой он и обходился с ней ласково, но вслед за тем его вновь охватывало какое-то жуткое чувство и гнало прочь от неё навстречу человеческому существу – Бертальде. Если пишущий владеет искусством повествования, всё это можно или нужно было бы описать. Но сердце у него слишком сжимается от боли при мысли обо всём этом, ибо он сам пережил нечто подобное и страшится даже тени этих воспоминаний. Тебе, верно, знакомо подобное чувство, любезный читатель, ибо таков уж удел смертных. И счастье твоё, если при этом ты больше получал, нежели отдавал, ибо в таких обстоятельствах брать доставляет большее блаженство, чем давать. Тогда подобные воспоминания отзовутся в твоей душе лишь сладостной болью и, быть может, по щеке скатится горячая слеза при мысли об увядших цветах, которые когда-то так радовали тебя. Ну, и довольно об этом – не будем растравлять себе сердце тысячью уколов, а скажем лишь, что всё вышло именно так, как я уже сказал. Бедная Ундина грустила, те двое тоже были не слишком веселы, особенно Бертальда, которая склонна была в любом отступлении от её желаний видеть ревнивые происки оскорблённой хозяйки дома. Поэтому она прочно усвоила властный тон, которому Ундина покорялась с безропотной грустью, а ослеплённый Хульдбранд решительно поддерживал его.
Ещё более расстроили отношения между обитателями замка всякие диковинные штуки, происходившие с Хульдбрандом и Бертальдой в сводчатых переходах, – ни о чём таком раньше никто и не слыхивал. Высокий белый человек, в котором Хульдбранд слишком хорошо узнал дядюшку Кюлеборна, а Бертальда – призрачного колодезных дел мастера, нередко появлялся перед ними, грозя им, особенно Бертальде, так что она несколько раз заболевала от испуга и уже подумывала было, не покинуть ли замок. Но она слишком любила Хульдбранда, к тому же не чувствовала за собой никакой вины, ибо ни разу между ними дело не дошло до настоящего объяснения. С другой же стороны, она не знала, куда ей податься. Старый рыбак, в ответ на известие господина фон Рингштеттена, что Бертальда находится у него, нацарапал неразборчивым почерком, насколько позволяли ему возраст и непривычка к писанью: «Я теперь бедный старый вдовец, ибо верная дорогая жена моя скончалась. Но как бы одиноко мне ни жилось в своей хижине, пускай уж лучше Бертальда остаётся там, а не здесь у меня. Пусть только не вздумает причинить зло моей милой Ундине, а не то я прокляну её!» Последние слова Бертальда пропустила мимо ушей, но зато хорошо запомнила, что может не возвращаться к отцу, – ведь и все-то мы ведём себя в подобных случаях точно так же.
Однажды, когда Хульдбранд выехал за ворота замка, Ундина собрала слуг и велела прикатить большой камень, чтобы вплотную завалить им великолепный колодец посреди замкового двора. Люди пытались возражать ей, говоря, что им придётся тогда носить воду снизу, из долины. Ундина печально улыбнулась:
– Мне очень жаль, что вам прибавится работы, дети мои, – сказала она. – Я готова была бы сама носить кувшины с водой, но этот колодец надо замуровать. Поверьте мне на слово, иначе нельзя, этим мы избегнем гораздо большей беды.
Поделиться книгой: