Внезапно тихий стук в дверь прервал наступившую тишину и испугал всех сидевших в хижине; случается ведь, что какая-нибудь неожиданная мелочь взволнует нам душу и вселит в неё ужас. А тут ещё так близко был этот проклятый лес, да и коса ведь была теперь недоступна для других людей. Все вопросительно переглянулись; стук повторился, и за ним из-за двери послышался глубокий вздох. Рыцарь потянулся было к мечу, но тут старик вымолвил тихо:

– Если это то, чего я опасаюсь, оружие нас не спасёт.

Между тем Ундина подошла к двери и крикнула недовольным и решительным тоном:

– Эй вы, духи земли, если вы вздумали безобразничать, Кюлеборн научит вас уму-разуму!

От этой странной речи ужас присутствующих ещё усилился; они со страхом поглядывали на девушку, и Хульдбранд уже отважился было спросить её, что всё это значит, когда снаружи раздался голос:

– Никакой я не дух земли, а просто дух, пока ещё обитающий в земном теле. Если вы готовы прийти ко мне на помощь, вы, там, в хижине, то отворите, во имя Господа Бога!

Ундина в эту минуту уже открыла дверь и протянула наружу руку с лампой, осветив ночной мрак, и тут они увидели на пороге старого священника, испуганно отпрянувшего от неожиданности при виде прекрасной девушки. Должно быть, он решил, что дело тут нечисто, раз из такой жалкой лачуги выходит такое прелестное создание, а посему начал громко молиться:

– Все добрые духи славят Господа, Спасителя нашего!

– Я совсем не привидение, – усмехнулась Ундина, – неужели я выгляжу так безобразно? Да к тому же вы видите, ваша молитва не спугнула меня. Я тоже кое-что слыхала о Господе и умею его славить; правда, всяк делает это на свой лад, на то он нас и сотворил. Войдите, достопочтенный отец, вы попали к добрым людям.

Священник, склонив голову и озираясь, вошёл в горницу, вид у него был вполне почтенный и благодушный. Но вода ручьями текла со складок его тёмного одеяния, с длинной белой бороды и белых кудрей. Рыбак и рыцарь увели его в соседнюю каморку и дали переодеться в сухое платье, передав женщинам в горницу для просушки его промокшую одежду. Пришелец смиренно и ласково поблагодарил их, но решительно отказался принять из рук рыцаря его сверкающий золотым шитьём плащ; он предпочёл надеть старую серую куртку рыбака. Они вернулись в горницу, старуха сразу же уступила священнику своё кресло и не успокоилась, пока он не уселся.

– Потому как, – молвила она, – вы стары, измучены, да ещё и духовного звания.

Ундина подвинула ему под ноги свою скамеечку, на которой она обычно сидела подле Хульдбранда, и вообще вела себя весьма примерно и мило, заботливо ухаживая за добрым стариком. Хульдбранд попытался шёпотом на ухо подразнить её, но она возразила серьёзным тоном:

– Ведь он слуга того, кто сотворил нас всех, этим не шутят.

Рыцарь и рыбак угостили священника едой и вином, и тот, понемногу придя в себя, принялся рассказывать, как он вчера отправился из своего монастыря, что стоит далеко за озером, в резиденцию епископа, чтобы доложить ему, в каком бедственном положении оказались из-за нынешнего небывалого наводнения монастырь и его угодья. Совершив несколько непредвиденных объездов, вызванных всё тем же наводнением, он к вечеру оказался перед разлившимся протоком озера и попытался переправиться через него с помощью двух опытных перевозчиков.

– Но только наша лодчонка коснулась воды, как разразилась ужасная буря, которая и сейчас ещё бушует у нас над головой. Волны словно только того и ждали, чтобы затеять бешеную пляску и закружить нас в своём водовороте. Они вырвали вёсла из рук моих гребцов и унесли прочь их обломки. А нас самих, беспомощных перед тёмными силами природы, несло по гребням волн к вашему дальнему берегу, который уже проглядывал в тумане и в пене струй. Челнок вертело и кидало с неистовой силой. Не знаю, он ли перевернулся, я ли вылетел из него. В смутном страхе близящейся ужасной гибели я нёсся всё вперёд, пока волна не выбросила меня сюда, под деревья, на ваш остров.

– Да уж, поистине остров! – молвил рыбак. – Ещё недавно это была коса, а теперь, когда лесной ручей и озеро совсем с ума посходили, всё у нас выглядит по-другому.

– И мне так почудилось, – заметил священник. – Когда я в темноте пробирался вдоль воды и кругом неистовствовала буря, я разглядел наконец что-то вроде протоптанной тропинки, которая терялась в водовороте, но тут я увидел свет в вашей хижине, отважился пойти на огонёк и вот благодарю Отца Небесного, который спас меня из волн и к тому же привёл к таким благочестивым людям, как вы; тем более кто знает, увижу ли я ещё когда-нибудь в сей жизни живую душу, кроме вас четверых.

– Это почему же? – спросил рыбак.

– Кто знает, сколько ещё продлится эта игра стихий, – возразил священник. – А я уже в преклонных летах. И слабый ручеёк моего земного бытия может иссякнуть и уйти под землю раньше, чем схлынет разлив лесного ручья. Да и вообще легко может случиться, что вода меж вами и лесом будет всё прибывать и отрежет вас от остальной земли, так что вам на вашей рыбачьей лодочке будет не доплыть туда и обитатели твёрдой суши и вовсе позабудут о вас в своей суете земной.

При этих словах старуха вздрогнула, перекрестилась и молвила:

– Господи помилуй!

Но рыбак, с усмешкой взглянув на неё, сказал:

– Каков, однако, человек! Ведь уж для тебя-то, дорогая жёнушка, ничего бы не изменилось. А ходила ли ты за все эти годы хоть раз дальше опушки леса? И видала ли ты других людей, кроме Ундины и меня? А теперь вот к нам пришли господин рыцарь и священник. Если мы превратимся в забытый островок, они останутся у нас. Так ты ещё будешь и в выигрыше.

– Не знаю, право, – сказала старуха, – а всё же как-то жутко становится, как подумаешь, что на веки вечные ты отрезан от других людей, даже если никогда не видел и не знавал их!

– Тогда бы ты остался у нас, остался у нас! – тихонько нараспев промурлыкала Ундина и ещё теснее прильнула к Хульдбранду. Но он весь был погружён в дивные и сокровенные видения, возникшие в его душе. С последними словами священника мир, лежащий за лесным ручьём, стал отступать всё дальше, становился всё более смутным и неясным, а цветущий остров, где он жил, всё ярче зеленел и улыбался, овладевая его душой. Невеста представала пламенеющей розой этого маленького клочка земли, да и всего света, священник был под рукой. А тут ещё хозяйка бросила на девушку сердитый взгляд за то, что та в присутствии духовного лица так тесно прижалась к любимому, и, казалось, вот-вот на неё обрушится новый поток докучливых слов и упрёков. И тогда рыцарь обернулся к священнику и молвил, неожиданно для самого себя:

– Перед вами нареченные, достопочтенный отец, и если эта девушка и добрые эти старики согласны, обвенчайте нас сегодня же вечером!

Старики не могли опомниться от изумления. Они, правда, уже кое-что примечали, но никогда не высказывали вслух, и теперь, когда рыцарь сам произнёс эти слова, они показались им чем-то новым и неслыханным. Ундина вдруг стала совсем серьёзной и задумалась, устремив взгляд в землю, меж тем как священник принялся расспрашивать более подробно обо всех обстоятельствах и осведомился у стариков об их согласии. Потолковав о том о сём, они объяснились наконец начистоту; хозяйка отправилась готовить молодым спальню и извлечь из сундука свячёные венчальные свечи, которые давно уже были припрятаны у неё для такого торжества. Рыцарь же возился со своей золотой цепью, стараясь отъединить от неё два кольца, чтобы обменяться ими с невестой. Но она, заметив это, очнулась от своего глубокого раздумья и сказала:

– О нет! Не такой уж нищей отпустили меня на все четыре стороны мои родители; они, как видно, давно уже предчувствовали, что когда-нибудь настанет такой вечер!

Она быстро вышла за дверь и тотчас же вернулась с двумя драгоценными кольцами; одно она протянула жениху, другое оставила себе. Старый рыбак был вне себя от изумления, а старуха, в эту минуту вошедшая в комнату, – и того более: они ведь никогда не видели у девушки этих драгоценностей.

– Мои родители, – сказала Ундина, – зашили эти вещицы в нарядное платьице, которое было на мне, когда я пришла к вам. И они же запретили мне хотя бы единым словом обмолвиться об этом до самого вечера моей свадьбы. Ну вот, я извлекла их потихоньку и спрятала до сегодняшнего дня.

Священник прервал дальнейшие расспросы и возгласы удивления; он зажёг и поставил на стол венчальные свечи и велел жениху и невесте подойти. Короткими торжественными словами он соединил их, старики благословили молодых, и юная невеста задумчиво и с лёгкой дрожью склонилась на плечо рыцаря. И тут вдруг священник молвил:

– Какие вы, право, чудны́е люди! Что ж вы толковали мне, что вы одни здесь на острове? Всё время, пока я совершал обряд, в окно напротив меня глядел внушительного вида высокий человек в белом плаще. Он, должно быть, всё ещё стоит у двери, если вы пожелаете пригласить его в дом.

– Упаси боже! – сказала хозяйка, вздрогнув, старик молча покачал головой, а Хульдбранд бросился к окну. Ему и самому показалось, будто он видит белую голову, которая сразу же скрылась в темноте. Он убедил священника, что тому всё это почудилось, и все дружно уселись за стол.

Глава седьмая

О том, что случилось потом в свадебный вечер

До и во время венчания Ундина вела себя тихо и благонравно; зато теперь все диковинные и дерзкие причуды, клокотавшие в ней, словно бы с силой выплеснулись наружу. Она донимала своими выходками жениха, родителей и даже высокочтимого пастыря, когда же хозяйка дома попыталась одёрнуть девушку, рыцарь остановил её, с серьёзным видом напомнив ей, что Ундина – его жена. Между тем ему и самому было не по себе от ребячества Ундины; но ничего тут было не поделать – ни знаки, ни покашливание, ни укоризненные слова не помогали. Всякий раз, как новобрачная замечала недовольство своего любимого, – а это было не однажды, – она, притихнув, подсаживалась к нему, гладила его, улыбалась, шептала ему что-то на ухо, и хмурое чело его прояснялось. Но сразу же какая-нибудь взбалмошная выходка увлекала её, и вновь начиналась всё та же шутовская возня, ещё хуже прежнего. Наконец священник молвил очень серьёзным и вместе с тем дружеским тоном:

– Моё милое юное дитя, хоть на тебя и нельзя смотреть без восхищения, однако подумай всё же о том, как бы вовремя настроить свою душу в лад с душой твоего избранника.

– Душа? – рассмеялась в ответ Ундина. – Это звучит красиво и для большинства людей служит, быть может, поучительным и полезным уроком. Ну а если у кого и вовсе нет души – скажите на милость, как же её настроить? Со мной вот именно так и обстоит!

Священник умолк, глубоко задетый этими словами, и, исполненный благочестивого негодования и скорби, отвернулся от девушки. Она же с вкрадчивой улыбкой приблизилась к нему и молвила:

– Нет, сначала выслушайте толком, а потом уж хмурьтесь, ведь ваш сердитый вид причиняет мне боль, а вы не должны причинять боль ни одному созданию, которое само не сделало вам ничего дурного. Потерпите немного, и я объясню вам, что я хотела сказать.

Казалось, она готовится начать длинную речь, но вдруг запнулась, как бы охваченная внутренней дрожью, и разразилась потоком горьких слёз. Окружающие не знали толком, что с ней делать, и молча глядели на неё, каждый со своей тревогой в сердце. Наконец она молвила, вытерев слёзы и серьёзно глянув на священника:

– Душа – это, должно быть, что-то очень милое, но и очень страшное. Боже правый! Не лучше ли, святой отец, и вовсе не иметь её?

Она вновь умолкла, как бы в ожидании ответа. Слёзы её перестали течь. Все, кто был в комнате, поднялись с мест и в ужасе отступили. Она же не сводила глаз со священника, черты её выражали робкое любопытство, и именно это и наводило такой ужас на окружающих.

– Тяжкое, должно быть, бремя – душа, – продолжала она, не дождавшись ответа, – очень тяжкое! Ибо уже сам приближающийся образ её осеняет меня страхом и скорбью. А мне ведь было всегда так легко, так радостно!

И она вновь залилась слезами и скрыла лицо в складках своей одежды. Тогда священник подошёл к ней, лицо его было строгим. Он обратился к ней, заклиная её всеми святыми отбросить обманчивую оболочку лучезарной кротости, если за ней скрывается недоброе. Она же опустилась на колени, повторяя вслед за ним святые слова, славя Господа и клянясь, что никому на свете не желает зла. Наконец священник сказал рыцарю:

– Я оставляю вас, юный супруг, с той, с кем я вас сегодня обвенчал. Насколько я могу судить, в ней нет ничего дурного, но много странного. Я препоручаю её вашей осмотрительности, любви и верности.

С этими словами он вышел, старики последовали за ним, осеняя себя крестным знамением.

Ундина всё ещё стояла на коленях. Она приоткрыла лицо и сказала, робко взглянув на Хульдбранда:

– Ах, теперь ты меня, конечно, покинешь; а ведь я, бедное, бедное дитя, не сделала ничего дурного!

Она произнесла это с такой невыразимой грацией и выглядела так трогательно, что её жених мигом забыл всё то страшное и загадочное, что так испугало его, и поспешил к ней с раскрытыми объятиями. Она улыбнулась сквозь слёзы – словно утренняя заря заиграла на ручейках.

– Ты не можешь покинуть меня! – доверчиво и вместе с тем твёрдо шепнула она, и руки её нежно коснулись щёк рыцаря. Это окончательно развеяло зловещие мысли, которые гнездились в глубине его души и нашёптывали ему, что он связал свою судьбу с феей или каким-то иным коварным порождением мира духов; и лишь один вопрос сорвался как бы невзначай с его губ:

– Ундина, милая, скажи только одно: что это ты говорила такое о духах земли и о Кюлеборне, когда священник постучался в дверь?

– Сказки, детские сказки! – ответила, смеясь, Ундина, вновь обретая свою обычную весёлость. – Сперва я нагнала на вас страху, а потом вы на меня. Только и всего. Вот и песне конец, да и всему свадебному вечеру.

– Нет, не конец! – воскликнул опьянённый любовью рыцарь, погасил свечи и, осыпая поцелуями свою прекрасную возлюбленную, озарённую ласковым сиянием луны, понёс её в горницу, где было приготовлено брачное ложе.

Глава восьмая

На утро после свадьбы

Свежий утренний свет разбудил новобрачных. Ундина стыдливо притаилась под одеялом, а Хульдбранд лежал, погружённый в размышления. Ночью каждый раз, как он засыпал, его одолевали странные и жуткие сновидения: какие-то призраки, ухмыляясь исподтишка, силились напялить на себя обличье прекрасных женщин, женщины внезапно оборачивались драконами. А когда он пробуждался от этих кошмаров, холодный бледный луч луны светил в окно; с ужасом искал он глазами Ундину, на груди которой уснул. Она лежала рядом с ним и спала, всё такая же чарующе прекрасная. И, запечатлев на её розовых губах неслышный поцелуй, он снова засыпал и снова в ужасе пробуждался. Обдумывая всё это теперь, в ясном сознании, он упрекал себя за то, что мог хоть на мгновенье усомниться в своей прелестной жене. И, не таясь, он повинился перед ней, она же протянула ему свою красивую руку, вздохнула из глубины души, но не промолвила ни слова. Только исполненный бесконечной любви взгляд её глаз, какого он до сих пор не знал за ней, рассеял его сомнения и сказал ему, что Ундина не таит на него зла. Тогда он с лёгким сердцем встал и отправился в общую горницу к другим обитателям хижины. Все трое с озабоченным видом сидели у очага, не решаясь вымолвить слово. Казалось, будто священник молится про себя, чтобы отвратить беду. Но когда они увидели новобрачного таким счастливым и радостным, складки на их челе разгладились, а старый рыбак стал даже подшучивать над рыцарем, – разумеется, самым благопристойным и чинным образом, так что старуха расплылась в довольной улыбке. Тем временем и Ундина оделась и вошла в горницу. Все хотели было подняться ей навстречу – и замерли в изумлении: такой чужой и вместе с тем такой знакомой показалась им молодая женщина. Первый подошёл к ней священник; в его глазах светилась отеческая нежность, а когда он поднял руку для благословения, красавица новобрачная с благоговейным трепетом опустилась перед ним на колени. В немногих смиренно кротких словах она повинилась за вчерашние глупые речи и взволнованным голосом попросила помолиться за спасение её души. Потом встала, расцеловала своих приёмных родителей и поблагодарила за всё добро, которое она видела от них:

– О, только теперь я чувствую всем сердцем, как много, как бесконечно много вы сделали для меня, мои дорогие!

Она всё ласкала их и не могла оторваться, но, заметив, что хозяйка поглядывает в сторону очага, пошла за ней и занялась стряпнёй, затем накрыла на стол, не позволив старушке ни к чему прикоснуться.

Такой она оставалась весь день: тихой, приветливой и внимательной, доброй хозяюшкой и вместе с тем нежным, стыдливо целомудренным созданием. Трое из присутствующих, дольше знавшие её, ежеминутно ждали какой-нибудь выходки, неожиданной смены её капризного нрава. Но тщетно: Ундина была по-прежнему ангельски кротка и нежна. Священник глаз не мог от неё отвести и несколько раз говорил жениху:

– Господин рыцарь, небесная благостыня низошла на вас, вручив вам вчера через меня, недостойного, истинное сокровище; берегите его как зеницу ока, и оно принесёт вам блаженство земное и вечное.

Перед вечером Ундина со смиренной нежностью взяла рыцаря под руку и тихонько увлекла его из хижины туда, где заходящее солнце озаряло свежую траву и высокие стройные стволы деревьев. Глаза молодой женщины были затуманены грустью и нежностью, на губах бродила загадочная тревога, которая порою проливалась в еле слышных вздохах.

Молча вела она своего любимого всё дальше, отвечая на все его речи только взглядами, которые, правда, ничего не могли объяснить ему, но заключали в себе целое небо любви и робкой преданности. Так дошли они до берега разлившегося лесного ручья, и рыцарь с изумлением увидел, что он течёт тихой струйкой и ни следа нет от былого неистовства.

– К завтрему он почти совсем иссякнет, – сказала молодая женщина, с трудом сдерживая рыданья, – и ты сможешь без помехи отправиться, куда захочешь.

– Но только с тобой, Ундина, милая, – ответил, смеясь, рыцарь. – Подумай, ведь если б мне и впрямь пришла охота сбежать, церковь и духовенство, император и империя – все всполошились бы и вернули тебе беглеца.

– Всё дело в тебе, только в тебе, – прошептала она, улыбнувшись сквозь слёзы. – И всё же я думаю, ты не оставишь меня; уж слишком сильно я люблю тебя. Перенеси меня на островок, что перед нами. Там-то мы всё и решим. Я могла бы и сама легко проскользнуть туда по воде, но в твоих руках мне так хорошо и покойно, а если ты всё же оттолкнёшь меня, то хоть напоследок я побыла в твоих объятиях.

Хульдбранда охватило чувство необъяснимой тревоги, смешанной с умилением, он не знал, что ответить. Взяв её на руки, он перенёс её на островок и только тут заметил, что это – тот самый, откуда в ту первую ночь он отнёс её к рыбаку. Здесь он опустил свою драгоценную ношу на траву и хотел уже присесть рядом с ней, но она остановила его словами:

– Нет, сядь туда, напротив меня! Я хочу прочесть ответ в твоих глазах раньше, чем его произнесут губы! Выслушай же внимательно, что я расскажу тебе! – И она начала так: – Знай же, мой любимый, что стихии населены существами, по виду почти такими же, как вы, но только редко-редко они показываются вам на глаза. В огне искрятся и пляшут диковинные саламандры, в недрах земли копошатся тощие, коварные гномы, в лесах шныряют лесовики: их царство – воздух, а в озёрах, реках, ручьях обитает обширное племя водяных духов. Как дивно живётся им под звенящими хрустальными сводами, сквозь которые просвечивает небо, солнце и звёзды! Стройные коралловые деревья с красными и синими плодами растут в садах; ноги мягко ступают по чистому морскому песку и по красивым ракушкам, и всё прекрасное, чем владел старый мир и чем новый недостоин насладиться, всё это укрыли волны таинственным серебристым покрывалом; в глуби вод высятся гордые величественные столпы, окроплённые живительной влагой, а под её ласками пышно распускаются цветущий мох и гроздья камыша. Те, кто там обитает, прекрасны и пленительны, прекраснее, чем люди. Немало рыбаков заслушивались сладостным пением русалок, поднявшихся из глуби волн, и разнесли по свету молву об их красе; эти дивные жёны зовутся у людей ундинами. И ты, мой друг, действительно видишь перед собой ундину.

Рыцарь пытался убедить себя, что на его красавицу жену вновь напала одна из её диковинных причуд и ей просто охота подразнить его затейливо сплетёнными сказками. Но сколько бы он ни твердил это, он ни на мгновенье не мог поверить себе; странная дрожь пронизала его; не в силах вымолвить слово, он не сводил глаз с прекрасной рассказчицы. Она грустно покачала головой, вздохнула и продолжала:

– Мы были бы гораздо лучше вас, прочих людей, – ибо мы тоже зовём себя людьми, да ведь мы и в самом деле люди по облику и сложению, – но в одном мы хуже вас. Мы и подобные нам порождения других стихий бесследно рассыпаемся в прах духом и телом, и, меж тем как вы когда-нибудь воскреснете для новой, более чистой жизни, мы останемся там, где остаются песок, и искра, и ветер, и волны. Потому-то и нет у нас души, стихия движет нами, нередко она покорствует нам, пока мы живём, и развеивает нас, когда мы умрём, и мы веселы и беззаботны, как соловьи и золотые рыбки и прочие дети природы. Однако всё на свете стремится ввысь, жаждет подняться на более высокую ступень. Вот и мой отец, могущественный властитель Средиземного моря, пожелал, чтобы его единственная дочь обрела душу, даже если ей придётся заплатить за это страданиями, какие терпят люди, наделённые душой. Но обрести душу мы, порождённые стихией, можем, только слившись в сокровенном таинстве любви с кем-либо из вашего племени. Ну вот – теперь у меня есть душа, я обязана ею тебе, мой несказанно любимый, и от тебя зависит сделать меня на всю жизнь счастливой или несчастной. Ибо что станется со мной, если ты в испуге отшатнёшься или отвергнешь меня? Но я не хочу удерживать тебя обманом. И если ты меня отвергнешь, то сделай это сразу, сейчас, вернись на тот берег один. Я нырну в этот ручей – ведь это мой дядя, он живёт здесь в лесу чудаком-отшельником, вдали от всех своих друзей. Но он могуществен, и многие великие реки чтут и любят его. И так же, как он принёс меня, весёлое и беззаботное дитя, в семью рыбака, так же и унесёт он меня к моим родителям – женщину с любящей, страдающей душой.

Она хотела продолжать, но Хульдбранд, охваченный волнением и любовью, обнял её и перенёс обратно на берег. И только здесь, обливаясь слезами и целуя её, он поклялся никогда не покидать свою прелестную жену и твердил, что он счастливее, чем греческий ваятель Пигмалион, которому госпожа Венера оживила его мраморную статую, превратив её в прекрасную возлюбленную. Доверчиво опершись на его руку, Ундина вернулась в хижину и только сейчас всем сердцем почувствовала, как мало значат для неё покинутые ею хрустальные дворцы её могущественного отца.

Глава девятая

О том, как рыцарь увёз с собой молодую жену

Когда на следующее утро Хульдбранд проснулся, его прекрасной подруги уже не было рядом с ним; и вновь ему пришла на ум неотвязная мысль, что весь его брак и сама прелестная Ундина – всего лишь мираж и мимолётная игра воображения. Но тут она сама вошла в горницу, поцеловала его и, присев на постель, молвила:

– Я выходила так рано поглядеть, сдержал ли дядя слово. Все потоки и ручьи уже вернулись в старое русло, и сам он, как и прежде, уединённо и задумчиво струит сквозь лес свои воды. Его друзья в воздухе и в воде тоже утихомирились, всё в этих краях успокоилось, пошло своим чередом, и ты можешь посуху вернуться домой, когда захочешь.

Хульдбранду вновь показалось, что он грезит наяву, – так трудно ему было свыкнуться с мыслью о диковинной родне своей жены. Однако он и виду не подал, а невыразимая прелесть молодой женщины вскоре успокоила все недобрые его предчувствия. Когда короткое время спустя он стоял с ней у входа в дом, озирая зеленеющую косу с её чётко обозначенными водой границами, ему стало вдруг так хорошо в этой колыбели его любви, что у него вырвалось:

– А зачем нам уезжать сегодня? Едва ли в том большом мире нас ждут более радостные дни, чем те, что провели мы здесь, в этом укромном, защищённом тайнике. Давай же проводим здесь ещё дважды, трижды закат солнца.

– Как повелит мой господин, – с ласковой покорностью отвечала Ундина. – Вот только старики – им и так будет больно расставаться со мной, а тут, когда они почувствуют во мне преданную душу, почувствуют, как искренне я научилась теперь любить и чтить их, они, пожалуй, все глаза себе выплачут с горя. Сейчас ещё моя кротость и благонравие для них – всё равно что гладь озера, пока недвижен воздух, – ведь так оно со мной всегда бывало. И какое-нибудь деревце или цветок они полюбят так же легко, как полюбили меня. Что будет, если они узна́ют это новое, обретённое мной любящее сердце в ту самую минуту, когда должны будут навеки утратить его на этой земле? А смогу ли я утаить его от них, если мы останемся здесь?

Хульдбранд не мог не согласиться с ней; он отправился к старикам и сообщил, что они уезжают в сей же час. Священник вызвался сопровождать молодую чету, вместе с рыцарем они помогли Ундине сесть на коня и, не мешкая долее, двинулись в сторону леса по высохшему руслу лесного ручья. Ундина беззвучно, но горько плакала, старики провожали её громкими причитаниями. Казалось, они только сейчас начали понимать, что́ они теряют в лице своей приёмной дочери.

В молчании три путника вступили под густую тень леса. Красивое это было зрелище: на фоне зелёной листвы – прекрасная женщина на чистокровном, нарядно убранном коне, а по бокам её чинно шествовали почтенный пастырь в белом орденском одеянии и цветущий молодой рыцарь в яркой одежде, опоясанный сверкающим мечом. Хульдбранд не сводил глаз со своей красавицы жены, Ундина, отерев слёзы, не сводила глаз с него, и вскоре между ними завязалась безмолвная, беззвучная беседа, в которой говорят только взгляды и знаки. И лишь немного погодя они очнулись, внезапно услыхав негромкий разговор священника с четвёртым спутником, который успел незаметно присоединиться к ним. На нём было длинное белое одеяние, почти такое же, как облачение священника, только на лицо был низко надвинут капюшон, и всё это струилось и развевалось широкими складками, так что ему ежеминутно приходилось подбирать полы одежды и перекидывать их через руку или как-либо иначе управляться с ними; впрочем, это ничуть не стесняло его при ходьбе. Молодые заметили его как раз в ту минуту, когда он говорил:

– Вот так-то и живу я здесь в лесу, почтенный отец, уже много лет, хотя меня и не назовёшь отшельником в вашем смысле слова. Ибо, как сказано, покаяния я не творю, да и не больно в нём нуждаюсь. Я потому только и люблю так лес, что уж очень занятно и красиво выглядит, когда я в своём развевающемся белом платье пробиваюсь сквозь тёмную листву, а нежный луч солнца нет-нет да и скользнёт по мне и засверкает…

– Вы весьма удивительный человек, – заметил священник, – и мне хотелось бы побольше узнать о вас.

– Ну а вы-то сами кто такой, если уж на то пошло? – спросил незнакомец.

– Меня зовут патер Хайльман, – молвил священник, – из обители Святой Марии, что за озером.

– Так, так, – ответил незнакомец, – а меня зовут Кюлеборн, ну а если соблюдать учтивость, то следовало бы величать меня господин фон Кюлеборн, а не то, пожалуй, и владетельный барон фон Кюлеборн, ибо я владею всем в этом лесу, а может быть, и за его пределами. Вот, к примеру, я сейчас скажу кое-что этой молодой госпоже.

В мгновенье ока он очутился по другую руку священника, совсем рядом с Ундиной, и, вытянувшись во весь рост, шепнул ей что-то на ухо. Она испуганно отшатнулась со словами:

– Мне не о чем больше с вами говорить.

– Ого-го, – засмеялся незнакомец, – видно, шибко знатным оказался муженёк, коль ты своих родных и признавать не хочешь? Забыла, что ли, своего дядюшку Кюлеборна, который на собственной спине принёс тебя сюда?

– Но я прошу вас, – возразила Ундина, – больше не показываться мне на глаза. Теперь я боюсь вас; что, если мой муж станет сторониться меня, увидев меня в таком странном обществе, и узнает о такой родне?

– Милейшая племянница, – промолвил Кюлеборн, – прошу не забывать, что здесь я служу вам провожатым; а не то, глядите, как бы духи земли и всякая прочая нечисть не выкинули бы с вами какой-нибудь дурацкой штуки. А посему дозвольте уж сопровождать вас; кстати, этот старый священник, как видно, лучше вас запомнил меня – он только что уверял, что моё лицо кажется ему очень знакомым и что чуть ли я не был с ним в лодке, когда он упал в воду. Ну, разумеется, это и был я, – точнее, та самая волна, которая смыла его за борт и пригнала потом к берегу – прямёхонько к тебе на свадьбу.