За семь лет да этого послания:

«Брат говорил мне о скором совершении вашего Гомера. Это будет первый классический, европейский (заметьте, не русский, а европейский: прим. авт) подвиг в нашем отечестве (и, вдруг, странная добавка: авт.) — чорт возьми это отечество».

На первый взгляд, в послании Гнедичу много иронии. Но это только на поверхностный взгляд тех, кто не желает вникнуть в суть борьбы различных кланов и группировок вокруг всегда политически острого творчества Пушкина.

И светел ты сошёл с таинственных вершин

И вынес нам свои скрижали.

И что ж? Ты нас обрёл в пустыне под шатром,

В безумстве суетного пира,

Поющих буйну песнь и скачущих кругом

От нас созданного кумира.

Смутились мы, твоих чуждаяся лучей

В порыве гнева и печали

Ты проклял ли, пророк, бессмысленных детей,

Разбил ли ты свои скрижали?

Вот как эта легенда о взаимоотношениях народа Израиля и его бога передана в Библии (Второзаконие, глава 9) в изложении от имени [17] пророка Моисея:

Второзаконие 9, 15-17.

«15 Я обратился и пошел с горы, гора же горела огнём; две скрижали завета были в обеих руках моих;

16 и видел я, что вы согрешили против Господа, Бога вашего, сделали себе литого тельца, скоро уклонились от пути, которого [держаться] заповедал вам Господь;

17 и взял я обе скрижали, и бросил их из обеих рук своих, и разбил их пред глазами вашими».

В послании Гнедичу хорошо просматривается некоторая ирония в отношении мифологизированного сознания иудеев. И даже если он и соглашается в своём письме с Гнедичем в «отношении сходства песенной поэзии обоих народов», то причины к созданию мифов еврейского и греческого народов он видит «совершенно различными».

Попробуем разобраться в подлинных причинах создания «песенного эпоса древних иудеев» — и прежде всего претендующего на этот статус — Ветхого Завета. Зачастую причины религиозных воззрений народов лежат в сфере социально-экономического характера.

Отвечая Гнедичу на вопрос: «Разбил ли ты свои скрижали?» — Пушкин по сути говорит об истинных причинах создания Библии, ибо, именно в ней многие исторические события искажены, дабы утаить истинную цель её создателей. У Пушкина есть своё понимание истинных целей тех, кто опекал Моисея:

О, ты не проклял нас. Ты любишь с высоты

Скрываться в тень долины малой

Ты любишь гром небес, а также внемлешь ты

Жужжанью пчёл над розой алой,

О том, как любят уходить в «тень долины малой», т.е. прятаться за спины других деятели, имена которых, в отличие от имени Моисея, не сохранились, разпространяться не стоит. А вот что означает выражение «но также внемлешь ты жужжанью пчёл» в контексте послания пояснить следует.

В год написания «Послания» Пушкин специальным письмом сетует А.Х.Бенкендорфу:

«… литературная торговля находится в руках издателей “Северной пчелы”; критика, как и политика, сделались их монополией. От сего терпят бедственный ущерб все литераторы, не находящиеся в приятельских отношениях c издателями “Северной пчелы”.»

Кто же эти издатели? Они хорошо известны: Булгарин, Греч, Сенковский — именно они были инициаторами литературной травли Пушкина. Поэтому поэт с иронией далее продолжает:

Таков прямой поэт. Он сетует душой

На пышных играх Мельпомены

И улыбается забаве площадной,

И вольности лубочной сцены.

Очень актуален в этой части Пушкин и останется актуальным до тех пор, пока дух торгашества не будет изгнан из цеха литераторов и других творческих работников. Ведь и в наше время всегда есть те, кто готов писать о чём угодно, лишь бы хорошо платили. О таких Пушкин замечает:

То Рим его зовёт, то гордый Илион,

То скалы старца Оссиана,

И с дивной лёгкостью меж тем летает он

Вослед Бовы или Еруслана.

«Скалы старца Оссиана» — выражение, изпользуемое как правило, с иронией в отношении больших затратам без всякой пользы. Хорошо известно, что представители «богоизбранной нации» много преуспели в миссии не только «экономических», но и «культурных» посредников между различными народами. В любом случае они всегда имели от этой миссии прямой гешефт. Так было во времена Пушкина, ничто не изменилось и в наши дни. Гинзбург, Маршак, Пастернак больше преуспели в переводах, чем в собственном творчестве.

Однако, роль культурного посредника много сложнее роли торгаша. Она требует не просто хорошего знания языка, но ещё и глубинного освоения духовных корней народа, в культуре которого пытается творить посредник, поскольку «… язык — это не только словарь, но и сущность. Не способ общения, но нация, то есть национальная культура, такая же органичная как род, племя». [18]

Вот только один пример.

Советский читатель знаком с сонетами Шекспира во многом благодаря переводам С.Я.Маршака. Сонет № 146:

Моя душа, ядро земли греховной,

Мятежным силам отдаваясь в плен,

Ты изнываешь от

А тратишься на роспись внешних стен.

А вот хорошо известное начало пушкинского «Пророка»:

Духовной жаждою томим,

В пустыне мрачной я влачился,

И шестикрылый серафим

На перепутье мне явился.

Понятно, что слова «дух», «духовный» в русском и английском национальном возприятии не могут отличаться сильно друг от друга. Но, если для англичанина, употребляющего универсальный глагол «to want» (хотеть, желать, нуждаться) простительно не отличать оттенки между «жаждой» и «нуждой», то словосочетание «духовная нужда» — не может не резать слуха русского человека

Пушкин это прекрасно чувствует и потому в уже упомянутом выше письме Гнедичу, задорно и с иронией вопрошает переводчика:

«Но, отдохнув после Илиады, что предпримите Вы в полном цвете гения, возмужав в храме Гомеровом, как Ахилл в вертепе Кентавра?»

«Почему с иронией?» — спросит возмущенный читатель.

По преданию, отец Ахилла Пелей, отдал сына на возпитание своему другу, кентавру Хирону. А кормил Хирон Ахилла мозгами медведей и печенью львов.

Все слова, аллегории, метафоры не случайны эпистолярном наследии Пушкина. Читать его письма мало; необходимо ещё знать столько, сколько знал Пушкин, чтобы прочесть эти письма. И в его письмах иногда важно не только слово, но даже буква, а потому понять истинную оценку, которую она даёт своим респондентам — не просто.

«Я жду от Вас эпической поэмы, — обращается он к Гнедичу с требовательной укоризною, — “Тень Святослава скитается не воспетая”, — писали Вы мне когда-то. А Владимир? А Мстислав? А Донской? А Ермак? А Пожарский?»

Так Пушкин даёт понять, что в России своих героев достаточно: их не меньше, чем в Греции или в древнем Израиле или Иудее — и далее — одной лишь буквой он всё ставит на место: «История народа принадлежит Поэту».

Внимательно изучая переписку Пушкина, нам ни разу не удалось встретить (за исключением данного письма), чтобы слово «поэт» было написано с большой буквы. В данном случае Пушкин даёт понять Гнедичу, что возпеть историю своего народа (а не перевести чужие песни), дано лишь большому поэту, и тогда выражение «в полном цвете гения» рядом с «Поэтом» звучит почти как насмешка.

«Специалисты-пушкиноведы» обольют дилетантов [19] ядом презрения за такую «насмешку» и приведут тьму аргументов, доказывающих исключительно уважительное отношение Пушкина к Н.И.Гнедичу. Но интересно, как бы они прокомментировали такую оценку Пушкиным перевода «Илиады», сделанные Гнедичем:

Крив был Гнедич поэт, преложитель слепого Гомера,

Боком одним с образцом схож и его перевод.

И всё-таки, без понимания всех обстоятельств и связанного с ними времени, даже обращение типа «милостивый государь, Вашего превосходительства покорнейший слуга Александр Пушкин» к главе третьего отделения А.Х.Бенкендорфу мало что может прояснить. А вот три строчки «Евгения Онегина» с необычным пушкинским примечанием дают убедительные доказательства насмешливого отношения Первого Поэта к поэтическим упражнениям Н.И.Гнедича. Итак, хорошо известное хрестоматийное начало сорок седьмой строфы первой главы романа:

Как часто летнею порою

Когда прозрачно и светло

Ночное небо над Невою…

— неожиданно для читателя сопровождается поразительно многословным Примечанием:

«Читатели помнят прелестное описание петербургской ночи в идиллии Гнедича:

Вот ночь; но не меркнут златистые полосы облак.

Без звёзд и без месяца вся озаряется дальность.

На взморье далёком сребристые видны ветрила

Чуть видных судов, как по синему небу плывущих.

Сияньем безсумрачным небо ночное сияет,

И пурпур заката сливается с златом востока:

Как будто денница за вечером следом выводит

Румяное утро. — Была то година златая,

Как летние дни похищают владычество ночи;

Как взор иноземца на северном небе пленяет

Слиянье волшебное тени и сладкого света,

Каким никогда не украшено небо полудня;

Та ясность, подобная прелестям северной девы;

Которой глаза голубые и алые щёки

Едва оттеняются русыми локон волнами.

Тогда над Невой и над пышным Петрополем видят

Без сумрака вечер и быстрые ночи без тени;.

Тогда Филомела полночные песни лишь кончит

И песни заводит, приветствуя день восходящий.

Но поздно; повеяла свежесть на невские тундры;

Роса опустилась…

Вот полночь: шумевшая вечером тысячью весел,

Нева не колыхнет; разъехались гости градские;

Ни гласа на бреге; ни зыби на влаге, все тихо;

Лишь изредка гул от мостов пробежит над водою;

Лишь крик протяжённый из дальней промчится деревни,

Где в ночь окликается ратная стража со стражей,

Всё спит…»

Ну, как? Понятно, что тяжело читать столь напыщенное, да ещё гекзаметром изложенное описание белых ночей. Как правило, кроме специалистов, никто его и не читает. Но уж, пожалуйста, потрудитесь прочесть полностью, так как сам Пушкин, ценивший «краткость, как сестру таланта» не только прочёл, но и переписал всю эту поэтическую вычурность в примечание. Зачем? Нам представляется, — с единственной целью — показать, как писать не следует. Предметный урок не только для его современников, но и потомков. А что касается «насмешки», то здесь лучше, чем наш современник — русский поэт А.Горбунов, пожалуй, и не скажешь:

Пытаясь тщетно перенять

Чужих мелодий завитушки,