Идёт ли позднею дорогой

Богатый жид иль поп убогой.

Столетие спустя это соединение «разбойника» и «лавочника» в одном лице Россия почувствовала на себе в полную меру и стоило это нашествие народу великих жертв. Пушкин, наделённый от природы даром прозорливости, ещё в зародыше увидел то, что начиналось в России под флагом «многоликого международного мракобесия». Увидел, ужаснулся, не принял, заклеймил и тем самым вызвал на себя огонь тех сил, которые уже давно стремились разрушить нравственные устои, духовные основы русской государственности.

В 1824 году на пути этих сил встал новый цензор Александр Семенович Шишков — 70-летний адмирал, одаренный писатель, талантливый учёный-лингвист, предвосхитивший многие позднейшие открытия в языкознании. Не случайно полтора столетия на этого виднейшего государственного деятеля первой половины XIX века был навешен ярлык реакционера. Дело в том, что А.С.Шишков, «муж отечестволюбивый» повёл непримиримую борьбу с одержимыми «модной болезнью», объединенными в окололитературные общества типа «Арзамас» и «Зелёная лампа».

Первый поэт России встретил с одобрением перемены в цензуре. В июне 1824 года он пишет брату Л.С.Пушкину из Одессы:

«Бируков и Красовский (прежние цензоры) невтерпёж были глупы, своенравны и притеснительны. Это долго не могло продлиться. На каком основании начал свои действия дедушка Шишков? Не запретил ли он „Бахчисарайский фонтан“ из уважения к святыне Академического словаря и неблазно составленному слову водомет? Шутки в сторону, ожидаю добра для литературы вообще и посылаю ему лобзание не яко Иуда-Арзамасец, но яко Разбойник-Романтик».

Да, мы знаем, что какое-то время Пушкин состоял в «Арзамасе», где числился под кличкой «Сверчок». Однако, он скоро разошёлся с этими «бойкими ребятами, всегда стремящимися оказаться впереди прогресса». Много пришлось выдержать поэту обвинений по этому поводу, в том числе и обвинений в предательстве. Однако, хорошо известно, что от своей линии, которая определялась его пониманием развития исторических событий, Пушкин никогда не отступал, и здесь в лице Шишкова он видел прочную основу. Так в письме своему другу П.А.Вяземскому в июне 1824 года, давая характеристику русской оппозиции «состоявшейся благодаря русскому Богу из наших писателей, каких бы то ни было», поэт с горечью замечает о том направлении, которое принимает в России литературное дело:

«… вся эта сволочь опять угомонится, журналы пойдут врать своим чередом, Русь — своим чередом — вот как Шишков сделает всю обедню…»

В последних словах явно слышится надежда. А через полгода, в январе 1825года из ссылки П.А.Вяземскому Пушкин даёт оценку новому цензору совершенно определенную:

Сей старец дорог нам: он блещет средь народа

Священной памятью Двенадцатого года,

Один в толпе вельмож он русских муз любил

Их незамеченных создал, соединил. [10]

Рано или поздно, но история возстанавливает справедливость. В 1987 году издательство «Молодая гвардия» выпустила книгу В.Карпеца «Муж отечестволюбивый», в которой возвращается доброе имя человеку, имевшему смелость публично заявить при уходе в отставку: «Цари имеют больше надобности в добрых людях, нежели добрые люди в них».

Однако, не меньшей смелостью надо было обладать в то время, чтобы бросить вызов «вольным каменщикам», поскольку в их рядах числился даже сам глава III отделении собственной Его императорского Величества канцелярии А.Х.Бенкендорф.

Речь идет о «Библейском обществе», против которого тогда так рискованно выступал Шишков. Почему рискованно? Да потому, справедливо отмечается в книге, что «масоны мстили жестоко и наверняка, и немало ладей, столкнувшись с ними, погибало загадочной смертью».

Итак, «Библейское общество»!? Для понимания отношения к нему Пушкина необходимо разобраться в том, как поэт относился и к «небанальному литературному документу» под именем которого это общество выступало. Вопрос этот интересен потому, что не разобравшись в нём, мы не сможем до конца понять и отношения великого русского поэта к иудаизму и масонству.

Странную вещь можно заметить при изучении писем Пушкина. Как только хотя бы краем в переписке этот вопрос затрагивается, то либо письмо надорвано, либо это вообще отрывок (чаще черновой), к тому же с неопределённой датой и местом отправки (то ли Одесса, то ли Кишинёв). А в довершение всех прочих неопределённостей — и адресат неизвестен.

Как, например вот это (то ли апрель, то ли май 1824 года, из Одессы), представляющее собой ответ на неизвестные вопросы неизвестному адресату:

«… читая Шекспира и Библию, святый дух иногда мне по сердцу, но предпочитаю Гёте и Шекспира».

Письмо это интересно тем, что, судя по комментариям к нему, именно оно послужило причиною исключения Пушкина со службы и ссылки его в Михайловское. Другими словами, это уже было не частное письмо, а документ жандармского управления и, следовательно, оно должно было либо исчезнуть совсем, либо наоборот, сохраниться полностью и окончательно, а не как «отрывок неизвестному адресату». Но это уже больше вопросы для следователей, которые пожелают разобраться, кому и чем это, по нашему мнению (разумеется основанному на прочтении указанного отрывка), безобидное письмо могло помешать.

Нас сейчас больше интересует не сам факт чтения Пушкиным Библии, а то, как он Библию понимал. Пока же можно утверждать, что этот «небанальный документ» он изучал очень внимательно.

Вот, например, хорошо известная и очень нестандартная концовка трагедии «Борис Годунов». Многие пытались найти отправную точку столь необычного завершения, а она, как мы обнаружили, взята Пушкиным из Библии.

«Что же вы молчите? Кричите: да здравствует царь Дмитрий Иванович! (народ безмолвствует)», — так у Пушкина.

А вот как эта тема звучит в Библии:

«И подошёл Илия ко всему народу и сказал: долго ли вам хромать на оба колена? Если Господь есть Бог, то последуйте Ему, а если Ваал, то ему последуйте. » (Третья книга Царств, 18:21)

Может случайное совпадение текстов? Но «Бориса Годунова» Пушкин заканчивает в ссылке, в Михайловском, в 1825 году, а 20 ноября 1824 года он умоляет брата в письме: «Библию! Библию! и французскую [11] непременно!» И через две недели Л.С.Пушкину с укоризною напоминает: «Михайло привёз мне всё благополучно, а Библии нет».

Судя по письмам конца 1824 года и до середины 1825, идёт напряжённая работа над «Борисом Годуновым». «Стихов нет. Пишу записки», — сообщает он брату. В ноябре 1824 года в Петербурге наводнение. Это событие находит отражение в письме к Л.С.Пушкину, напоминая нам о том, что Библия по-прежнему занимает его мысли, но, разумеется, не как религиозного фанатика:

«Что это у вас? Потоп! Ничто проклятому Петербургу! (…) Что погреба? Признаюсь, и по них сердце болит. Не найдётся ли между вами Ноя для насаждения винограда? На святой Руси не шутка ходить нагишом, а хамы смеются».

Из Библии (Первая книга — Бытие) известно, что Хаму, сыну Ноя, было не до смеха, когда он увидел своего папашу нагишом в пьяном виде в шатре. Суровый Иудейский бог Яхве, шутить не любил. Из всех людей, живших до потопа, спасти почему-то решил пьяницу Ноя. Видимо, употребление вина, придуманный евреями бог, считал делом богоугодным и потому наказал не пьяницу Ноя, а его сына Хама (отдал в рабство братьям). Два брата Хама — Сим и Иафет — урок извлекли, и в шатер к пьяному папаше входили только пятясь задом вперёд.

Бытие, Глава 9:

20. Ной начал возделывать землю и насадил виноградник;

21. и выпил он вина, и опьянел, и лежал обнажённым в шатре своём.

22. И увидел Хам, отец Ханаана, наготу отца своего, и выйдя рассказал двум братьям своим.

23. Сим же и Иафет взяли одежду и, положив её на плечи свои, пошли задом и покрыли наготу отца своего; лица их были обращены назад, и они не видали наготы отца своего.

24. Ной проспался от вина своего и узнал, что сделал над ним меньший сын его,

25. и сказал: проклят Ханаан; раб рабов будет он у братьев своих.

26. Потом сказал: благословен Господь Бог Симов; Ханаан же будет рабом ему;

27. да распространит Бог Иафета, и да вселится он в шатрах Симовых; Ханаан же будет рабом ему.

28. И жил Ной после потопа триста пятьдесят лет.

Данная библейская история весьма поучительна в свете развернувшейся уже в наше время пресловутой «борьбы» с «пьянством и алкоголизмом». Ловко замыкая круг причинно-следственных связей (государство производит и продаёт алкоголь, потому что в нём есть потребность, а народ пьёт потому, что государство продает) всё умеющие объяснять дяди «левины-о-вруцкие» скромно утаивают главное: почему вина по-прежнему, как тысячи лет назад, считается делом богоугодным? Хотя, пардон, со времен Ноя прогресс заметен. Употреблять можно, но напиваться до безпамятства, как Ной, — нельзя. Ну, а если дома, т.е. в своём шатре?… Мда! Однако, при более глубоком размышлении, получается, прогресс невелик.

Если говорить о нашем отношении к Ною, то мы считаем, что он был праведником, а вся история, описанная в Библии, к исторически реальному Ною никакого отношения не имеет, ибо если Ной — праведник, то Богу, который есть, не было необходимости вставлять праведника в таком виде, каким он представлен в Библии.

4. Почему нельзя молиться за царя Ирода?

Кажется, отклонились от темы? — Да нет! Пушкин ведь не просто посмеялся над известной библейской историей. В отличие от нас, его потомков, он посмеялся как истинный государственный муж, а не как чиновник-функционер, выполнявший социальный заказ.

Однако, вернёмся к «Борису Годунову», к которому поэт решительно приступает лишь где-то летом 1825 года, когда трагедия окончательно созрела, с одной стороны, — благодаря чтению «Истории государства Российского» Н.М.Карамзина, а с другой — в жизни, как сложившийся заговор будущих декабристов.

13 июля 1825 года, он торжественно сообщит П.А.Вяземскому:

«Передо мной моя трагедия. Не могу вытерпеть, чтобы не выписать её заглавия: «Комедия о настоящей беде Московскому государству, о царе Борисе и Гришке Отрепьеве писал раб Божий Александр сын Сергеев Пушкин в лето 7333, на городище Ворониче». Каково?»

Этот момент можно считать началом претворения в жизнь великого замысла. Ровно через три месяца он известит своего друга:

«Сегодня кончил вторую часть моей трагедии — всех, думаю, — будет четыре».

Ветхий и Новый завет, т.е. Библия — рядом. В том же письме П.Вяземскому от 13 сентября 1825 года, касаясь характера Бориса, Пушкин замечает:

«Я смотрел на его с политической точки, не замечая поэтической его стороны: я его засажу за Евангелие, заставлю читать повесть об Ироде и тому подобное».

Почему поэт хотел заставить «читать повесть об Ироде» Бориса Годунова? На то были особые причины.

Вот характеристика царя Ирода изложенная Альбером Ревилем в его книге «Иисус Назарянин»:

«Нужно было сознаться, что Ирод был необычайным человеком; в продолжение 33-х лет удивительное счастье сопровождало все его предприятия и сделало его неограниченным властелином Палестины. Царствование этого коронованного преступника, одновременно блестящее и мрачное, долго занимало умы историков.

Жестокий и надменный по отношению к подчинённым, он обладал редким умением обращаться с людьми и способностью очаровывать тех, кого имел основание бояться. Это качество не менее его сокрушительной энергии часто помогало ему выходить из затруднительных обстоятельств.

Пылкий, снедаемый честолюбием, он терял всякую совестливость и жалость, когда ему казалось, что его личный интерес может чем-нибудь нарушен: он мучил себя и был палачом своей семьи.

От природы подозрительный, под влиянием обстоятельств он обратился почти в настоящего маньяка. Хотя судьба благоволила к нему более чем к кому бы то ни было, но он был всё-таки одним из самых несчастных людей, и мог обвинить в этом лишь самого себя.

Этот человек обладал холодной жестокостью, раздражительностью и подозрительностью; страстная любовь к власти превратила его впоследствии в отъявленного палача.

Раб своих страстей, особенно безмерного властолюбия, эгоист до глубины души, он мучительно желал быть любимым, но никогда не умел завоевать себе любви и ни разу не снискал счастья.

Иногда ему удавалось испытать острую радость — выйти победителем из затруднительных положений и тем спасти своё самолюбие от укола, но затем сам себе он всегда портил торжество.

Самый блестящий успех может сделать человека счастливым, но его гложет червь сомнения или суеверия, если его мучат угрызения совести.

Он теряет тогда «свою душу», т.е. утрачивает способность жить сердцем; для него остаётся недоступною составляющая счастье способность любить. Он лишается душевного спокойствия, и если даже ему удалось подчинить весь мир — на что нужна такая жизнь».

Вот такой психологический портрет. Желание проникнуть в замысел Пушкина в отношении характера Бориса Годунова привело к тому, что наше внимание невольно обратилось на странное сходство психологического портрета Ирода Великого и И.В.Сталина, каким он предстаёт в современных средствах массовой информации. Такой психологический портрет вождя вдруг начали лепить все отечественные и зарубежные СМИ в первые годы перестройки после длительного, почти после 20-ти летнего периода полного замалчивания всего, что касалось жизни и деятельности этого великого человека.

Чтобы не быть голословным — всего один пример якобы признания в последние годы жизни Сталина маршалу Г.К.Жукову:

«Я самый несчастный человек на свете. Я боюсь собственной тени» [12].

Откуда это? Ответ на этот вопрос мы попытались поискать в области психиатрии и получилось примерно следующее. Скорее всего, хозяева средств массовой информации — работники идеологического отдела ЦК КПСС, посчитали, что поколение, знавшее И.В.Сталина не по «воспоминаниям современников», а по его делам, в основном ушло из жизни и потому, не долго думая, они решили заново создать его «правдоподобный образ» для вступающих в жизнь новых поколений. А поскольку для всякого правоверного иудея, коими полны редакции всех наших газет и журналов (один Г.Бакланов — главный редактор журнала «Знамя» чего стоит [13]), то для них царь Ирод — олицетворение абсолютного зла — смесь коварства, подозрительности и тщеславия. Поэтому неудивительно, что их Сталин стал так похож на царя Ирода.

Читая характеристику Ирода, невольно проникаешься грустными мыслями по поводу исторических повторов. Народная мудрость гласит, что «характер — это судьба». Судьба Ирода несомненно заинтересовала Пушкина не менее, чем его характер.

«Прошло несколько лет с тех пор, как Ирод объединялся с остатками дома Асмонеев; он считал свой престол настолько прочным, что нашёл возможным уступить настояниям Мариамны (жены Ирода) и её матери и доверить первосвященство сыну последней, 16-летнему отроку Аристовулу. Ирод надеялся, что такой молоденький первосвященник не будет пользоваться никакой властью и окажется вполне преданным. Но напротив всякого ожидания, иерусалимское население привязалось к отроку-первосвященнику, своей юной красотой и наследственными чертами напоминавшему наиболее почитаемых героев священной войны. Когда Ирод показывался публично, он встречал самый холодный приём, тогда как молодого первосвященника восторженно приветствовали радостными кликами. Ирод понял, что ему грозит большая опасность. Александра (мать Аристовула) почуяла, что идуменянин замыслил чёрное дело и решила скрыться со своим сыном. Но это ей не удалось: спустя несколько времени Аристовула постигла удивительно странная смерть. Однажды он купался и резвился со своими сверстниками, и тут несколько мальчиков так долго продержали его голову под водой, что домой его принесли уже мёртвым. Александра не сомневалась, что её сына умертвили приспешники Ирода».

Это всего лишь один эпизод из жизни Ирода, но и он достаточно хорошо объясняет, почему Пушкин хотел заставить Бориса Годунова читать повесть об иудейском царе Ироде. Вот почему Юродивый в трагедии в ужасе кричит:

«Нет, нет! Нельзя молиться за царя Ирода — Богородица не велит».

Да, отношения с Библией у поэта сложные. Одно можно сказать определённо: он был один из немногих современников, понимавших истинную суть этого «небанального» литературного наследия специально написанного для древних иудеев. В уже известном письме к брату от 4 декабря 1824 года он замечает: «Библия для христианина то же, что история для народа». Интересно проследить истоки этого высказывания, Пушкин собирает материалы к «Борису Годунову»; изучает исторические документы, читает «Историю государства Российского» Н.М.Карамзина, осмысливая ценность труда великого подвижника для будущих поколений. А пока? — Пока он с грустью замечает, что народ русский, конечно же, истории своей не знает и знать не может. Во-первых, потому что он почти поголовно безграмотен, а, во-вторых, существующих книг по истории для широкого чтения немного. «История» же Карамзина ещё только рождается и только-только пробивает дорогу к узкому кругу просвещённого читателя. Было бы легкомыслием думать, что в России начала XIX века в среде просвещённой все поголовно жаждали приобщиться к историческому прошлому своих предков. Не случайно поэт с горечью замечает в одном из своих писем: «Мы ленивы и не любознательны!»

Пушкин не только самостоятельно занимался историческими исследованиями, но и оказывал серьёзное влияние на формирование подлинно исторического видения своих современников и взглядов Карамзина в частности.

«Библия для христианина то же, что история для народа». Этой фразой (наоборот) начиналось прежде предисловие «Истории» Карамзина. При мне он её и переменил».

Всего две строки частного письма, но как много они могут сказать желающему понять не то, о чём обычно говорят громко и открыто, а то, о чём скромно умалчивают. Так как же наоборот?

Если «наоборот», сохраняя глубину содержания, то, вероятнее всего, будет: «История для народа, что Библия для христианина». Но, скорее всего, Пушкин всё-таки имел ввиду перемену не формы, а содержания и тогда первоначально фраза Карамзина могла быть такой: «История для христианина, что Библия для народа».

Если это так, то у Пушкина получилось содержательно глубже и точнее. Карамзин понял это и, несмотря на солидную разницу в возрасте (для 60-летнего Карамзина 25-летний Пушкин был мальчишкой), — совет поэта принял. Наши предки не страдали фанаберией, свойственной их потомкам, и содержательная глубина мысли не всегда определялась величиною возраста. Это замечание, как бы вскользь брошенное поэтом, многое проясняет в вопросе, «почему Пушкин Гёте и Шекспира предпочитал Библии?». Подобные вещи можно понять лишь в определённом историческом контексте.

Если отношение современников Пушкина к гомеровским «Одиссею» и «Илиаде», как к собранию древнегреческих мифов было обычным явлением, то подобное отношение к мифам Ветхого и Нового заветов не могло быть принято общественным мнением как норма. Вопрос же о сопоставлении древнегреческой и древнеиудейской культур несомненно интересовал современников поэта не только с религиозной точки зрения. Искры этой отдалённой полемики долетают к нам из писем Пушкина, и кое-что высвечивают нам, его потомкам.

23 февраля 1825 года он пишет Н.И.Гнедичу из Михайловского:

«Песни греческие прелесть и чудо мастерства. Об остроумном предисловии можно бы потолковать? Сходство песенной поэзии обоих народов явно — но причины?»

В чём дело? Что означают эти два вопроса? Что имел в виду Пушкин, упоминая о сходстве песенной поэзии обоих народов и что означает загадочное — «но причины»?

Обо всём этом трактат писать надо. Он и написан в общеисторическом плане Л.Н.Гумилевым. В монографии Л.Н.Гумилева «Этногенез и биосфера земли» изложена теория формирования этнических полей, обладающих только им присущей частотой (ритмом). Эта теория помогает уловить суть дела: когда два содержательно разных этнических ритма накладываются друг на друга, то возникает либо симфония либо какофония. Греки и иудеи — два разных этноса, носители двух различных по содержанию культур. До походов Александра Македонского эллины не знали иудеев, но в селевкидской Сирии и птолемеевском Египте они оказались соседями. Иудеи изучали Платона и Аристотеля, эллины — Библию в переводе на греческий язык [14]. Так под покровительством Птолемеев был сделан перевод Торы (Пятикнижие Моисеево) на греческий язык, получившее название Септуагинты [15] (так называемый перевод семидесяти толковников).

Адьбер Ревиль в упоминавшейся выше книге «Иисус Назарянин» сообщает, что, несмотря на некоторые недостатки, перевод послужил для иудейства открытым мостом, через который оно вышло из своей тесной ограды и разпространилось по всему греко-римскому миру. Л.Н.Гумилев отмечает, что оба этноса были талантливы и пассионарны (т.е. активны), но из слияния двух различных по содержанию мироощущений возник гностицизм — антисистемная идеология, особое религиозно-философское течение. Гностики полагали, что духовные истоки человека — непознаваемы.

Именно гностицизм положил начало другой могучей и свирепой антисистеме — манихейству. Гумилев на основе сложившегося у него миропонимания прослеживает развитие этой системы и объясняет причины её «свирепости».

«Зло вечно. Это материал, в том числе и оживлённый духом, т.е. живая плоть. Дух мучается в тенетах материи, следовательно, его надо освободить от плоти. Отсюда зло — это вообще всё видимое: храмы, иконы, живая природа и тела людей. Весь многоцветный мир достоин только ненависти. Кажется логичным, что самым простым выходом для манихеев было бы самоубийство, но как подлинные представители метафизического идеализма, они ввели в свою доктрину учение о переселении душ. Смерть, по их мнению, ввергает самоубийцу в новое рождение со всеми вытекающими отсюда неприятностями. В чём же спасение? А надо убить в себе желания, т.е. возненавидеть жизнь. Для этого надо всячески отравлять её себе и другим, надо стараться сделать жизнь на Земле отвратительной. С этой целью запрещались все чистые радости плоти, примиряющие человека с жизнью: брак, основанный на доброте и доверии, любовь к Родине, детям, природе. А бездумный грязный разврат поощрялся. Что же касается чести, нравственности, то всё, что естественно полностью упразднялось. Лги, предавай, лжесвидетельствуй, но не выдавай тайну! — вот что вменялось в качестве принципа поведения. Во имя великой цели — достижения полного отвращения к жизни — все средства считались достойными; будь то убийство, мучительство, ложь, разврат.

Манихейские общины, возникнув в Малой Азии, на границе с мусульманским миром, двигались в Европу через Балканы и Испанию. В Южной Франции, например, где жило смешанное христианско-арабо-еврейское население, и где выходцы из иудеев составили значительную часть дворянства, центром манихейства стал город Альби, из-за чего французских манихеев стали называть альбигойцами, наряду с их греческим названием — катары, т.е.: «чистые». В Италии манихеи в целях маскировки называли себя патаренами, т.е. «ткачами».

На самом деле манихеи были такими же «ткачами», как и возникшие позднее масоны — «каменщиками».

Ну вот, кажется, мы и добрались до «вольных каменщиков», а так же и тех основополагающих «нравственных» принципов, которые лежат в основе их мироощущения. Стоит ли удивляться, что подобное мироощущение, даже добротно замаскированное цветастыми обёртками из популярных лозунгов о свободе, равенстве и братстве, вызывало неприятие в душе Пушкина. Нет, не могли масоны с их иудейской символикой строителей храма Соломона, с их лицемерным и мрачным духом единомыслия, одурачить трезво смотрящего на жизнь, умеющего различать даже малейшую фальшь, поэта. И если в 1821 году ссора между «двигателями прогресса» и первым поэтом России могла возникнуть всего лишь на почве различия в нравственных оценках некоторых фактов современной истории без их глубинного осмысления, то спустя четыре года в период долгой ссылки в Михайловском и, особенно после трагедии, разыгравшейся на Сенатской площади, Пушкин уже продвигался к истине не столько от фактов, сколько от осмысления причин, порождающих те или иные проблемы в развитии исторических процессов. А для этого ему необходимо было разобраться не только в самих процессах, которые разворачивались в конце XVIII, начале XIX веков в Европе и России, но также и в силах, приводящих эти процессы в движение. Масоны были силой могущественной и тайной, что способствовало их эффективному проявлению в определённой исторической ситуации.

Сейчас, спустя два столетия, многое в этой тайне, сокрытой туманом словесной лжи, специально извращается в угоду тем тенденциям, которые стали к концу ХХ века определяющими в развитии мирового сообщества. И это явление не случайное, а закономерное, поскольку противоборствующее силы на современном этапе исторического развития более четко определились по своей классовой сущности. Тогда же, в конце XVIII века, столь чёткой поляризации сил не было, и, следовательно, не было и необходимости в их глубокой маскировке. Народным массам масонские тайны были не интересны в силу их низкого образовательного уровня, а для привлечения на свою сторону возможно больше представителей «элиты», масоны были вынуждены часть своих тайн приоткрывать.

«Неудивительно, — как писал Кропоткин, — что и во Франции, и в России многие просвещённые современники прекрасно знали, „что все выдающиеся деятели французской революции принадлежали к франкмасонам, Мирабо, Бойи, Дантон, Робеспьер, Марат, Кондорсе, Бриссо, Лоланд н др. — все входили в братство „вольных каменщиков“, а герцог Орлеанский (назвавший себя во время революции „Филипп Равенство“) оставался великим национальным мастером масонского братства вплоть до 13 мая 1793 года. Кроме того, известно также, что Робеспьер, Мирабо, Лавуазье и многие другие принадлежали к одной из самых реакционных лож — ложе иллюминатов, основанной Вейсгауптом“.

Пушкин, как показало его литературное наследие, в отношении фактов был человек весьма аккуратный и даже, можно сказать, дотошный. Вряд ли можно сомневаться, что он хорошо разбирался во всех мистериях тайных обществ. Ему нетрудно было понять, что большинство масонских легенд сочинено под влиянием иудейских религиозных мифов и что не случайно «Великим Архитектором Вселенной» стал иудейский бог Яхве, а его имя вписывается внутри иудейско-сионистского и вместе с тем важнейшего масонского символа — шестиконечной звезды Давида, которая обладает якобы тайной магической силой. Семисвечник из синагоги в «масонстве изъявляет то тесное и неразрывное единство, существующее между братьями-каменщиками, кои хотя и разные степени имеют, но все по одному правилу действуют и на едином основании создают».

Всё это сейчас можно прочесть в монографии Соколовой Т. «Русское масонство и его значение в истории общественного движения», а также в книге П.П.Кропоткина — «Великая французская революция 1799 — 1793 гг.»

Во времена А.С.Пушкина этих и других источников по масонам ещё не было и, тем не менее, их тайны были более доступны, но — только для посвящённых.

Почему же мы так уверенно говорим о том, что Пушкин разобрался в первоисточнике масонских легенд? Дело в том, что легенда о строительстве храма Соломона — легенда о Хираме — сыне вдовы (масоны именуют себя «детьми вдовы») изложена в Ветхом Завете, в Третьей книге Царств (главы: 5 — 9). Как мы убедились выше, Пушкин особенно внимательно читал Библию в период подготовки и в процессе работы над «Борисом Годуновым». Именно в третьей книге Царств и нашёл он нужную концовку, адекватную замыслу трагедии.

Вот теперь, принимая во внимание вышеизложенное, можно понять, кого имел в виду Пушкин, когда называл беженцев из Греции «пакостным народом, состоящим из разбойников и лавочников… толпою трусливой сволочи, у которой нет никакого представления о чести, никакого энтузиазма». Конечно, во времена Пушкина не было работ, подобных работам Л.Н.Гумилёва, объясняющих природу становления и развития различных этносов [16]. Однако, гений поэта обладал не просто историческим видением, а настоящим историческим предвидением. Судите сами 6 декабря 1825 года в письме Плетнёву из Михайловского он пишет:

«Душа! Я пророк, ей Богу пророк. Я Андрея Шенье велю напечатать церковными буквами во имя Отца и Сына — выписывайте меня красавцы мои, а не то не я прочту вам трагедию свою».

Не прошло и месяца, как настоящую трагедию жертвам заговора уже читал действительно не Пушкин.

5. Ахилл в вертепе Кентавра

Более понятными стали и два вопроса, изложенные потом в письме Н.И.Гнедичу 23 февраля 1825 года. Но особенно понятным — до прозрачности становится «Послание Гнедичу», которое относится к 1832 году.

С Гомером долго ты беседовал один,

Тебя мы долго ожидали…