– Флетчер, я хорошо знаю печатное дело: от станков Колли до новейших ротаторов. Я лично крутился возле этих машин. Это настоящий пресс.

– Тайгер… счетчик…

– Давай на него взглянем.

– Зачем?

– Давай посмотрим, хорошо?

– Давай, он на корабле.

Но счетчика там не было. Он перерыл всю каюту и вернулся с отсутствующим взглядом, держа в руках пустую коробку. Я уже догадался, что произошло.

– Флетчер…

– Понимаешь, Тайгер…

– Ты оказался обыкновенным простофилей, – перебил я его. – За тысячу восемьсот долларов тебе всучили радарную установку, которая время от времени звенит так, что ты замираешь от страха. Тебя надули, Флетчер, надули дважды! Ты видел автоматический хронометр у этого пресса?

– Нет.

– У него люминесцентное покрытие. Оно может заставить работать любой счетчик. Ты на этом попался, дружище!

Лениво повернувшись, Флетчер сплюнул на пол. Он сразу все понял. Мы выбрались из доков, нашли аптеку и выпили там по чашечке кофе.

Дело было закончено. Вскоре мы уже говорили о Панаме, но его сердце было далеко от меня. Перед своим взором он видел тысячу восемьсот долларов, которые потерял, и думал о том, что теперь никогда не доберется до Пердеза. Но я не сказал ему, что он счастливчик, если выпутался из этой истории. Мы с ним расстались, и мне пришлось пройти три квартала, прежде чем удалось поймать такси и вернуться в отель.

Для жениха день выдался не очень радостным, но, может быть, мне повезло так же, как и Флетчеру, что я вышел сухим из воды. В четыре часа меня окрутят, и все будет кончено. Я вошел в комнату и принялся собирать вещи. Все мои пожитки вместил один кожаный чемодан. Я поднял трубку, чтобы позвонить и сказать, что съезжаю с квартиры, как вдруг аппарат зазвонил сам и голос портье произнес:

– Вас вызывают, сэр. Будете разговаривать? Я подумал, что это Рондина, и поспешно сказал:

– Да.

И Мартин Грэди отчеканил мне прямо в ухо:

– Тайгер, ты на задании. «ПЛАТОН».

«ПЛАТОН» – это серьезно. Убить или быть убитым. Внешняя политика Америки в опасности. Альтернатива – война!

2

Когда я постучал, она открыла дверь и замерла в дверном проеме, высокая и манящая. Зеленый махровый халатик, подвязанный поясочком с кисточками, чуть приоткрывал роскошную грудь и подчеркивал соблазнительную округлость бедер, а дразнящая ложбинка между грудями словно и не имела к ней никакого отношения. Эта зовущая дорожка шла дальше к пупку и пропадала в манящей впадине. Рондина очень редко надевала лифчик – такой у нее был бюст. Солнечный свет посылал стрелы, которые горели на ее медно-рыжих волосах, как золотая корона. Ее губки трепетали в чудесной улыбке.

– Привет, Рондина, – вздохнул я.

Но она не была Рондиной. Она была Эдит Кен, а Рондина – ее старшая сестра – уже давно была мертва.

«Годы войны, – подумал я, – страшные неописуемые годы, которые сейчас кажутся совсем нереальными».

Та, первая Рондина, которая попала из уютного налаженного быта дома Кенов в нацистский лагерь как разведчик… Я же был агентом ОСС, который выследил ее в оккупированной Франции, чтобы убить, но не убил, а ранил ее любовью. Любовь… до тех пор, пока она не вогнала в меня две пули и оставила подыхать. У меня долго потом не проходила ненависть. Я запомнил это роскошное тело и удивительное лицо. Потом я встретил их опять, спустя много лет после того, как Рондина была убита, но теперь они принадлежали Эдит, ее младшей сестре. Для меня же Эдит всегда оставалась Рондиной, которую я любил когда-то, и она не возражала, потому что ее я любил еще больше.

Я чуть было не прикончил ее сначала, потому что подумал, что это вернулась с того света Рондина. А теперь? Теперь бы я убивал из-за нее так же, как и она из-за меня.

– Тайгер… – она протянула руку, которую я жадно схватил. Ее рот был мягким страстным цветком, горячим и влажным. Ее пальцы вцепились в мои плечи, а я прижал ее к себе так сильно, что мы казались одним человеком, который объят непомерным, всепоглощающим желанием. Но тут было нечто другое, и она сразу же это почувствовала: оторвалась от моего рта, вывернулась из кольца моих рук и посмотрела вопросительно:

– Милый, что с тобой?

У нее был низкий, чуть хрипловатый голос, который всегда меня волновал. Она взяла меня под руку, и мы вошли в комнату. Как непросто все объяснить! Я подал ей кофе, и сам выпил полчашки. Она терпеливо ждала.

– Придется отложить нашу свадьбу, киска… – наконец сказал я.

Боль, вспыхнувшая в ее глазах, была мимолетной, она пропала, оставив печальный блеск, который слишком многое объяснял:

– Ты можешь рассказать… Я качнул головой:

– Нет, извини…

– Но сегодня…

– Я собирался написать заявление об увольнении. Но это случилось раньше, чем я… Очень важное дело, и никто другой не сможет с ним справиться.

– Никто?

– Киска, милая… Это затрагивает безопасность страны, может быть, и твою тоже. Ведь Англия и США так крепко связаны. Я не могу отказаться и не имею права рассказать о своей работе, хотя уже и так сообщил тебе кое-что лишнее. У нас есть свод правил, который нельзя нарушать, и который мы не нарушим до самой смерти, а она всегда рядом. Прости, детка, но прежде всего работа, а уж потом… Я думаю, ты умница и поймешь меня.

– Это очень трудно, – она вдруг отвернулась, и ее губки сложились в жалкое подобие улыбки. – Я даже не знаю, что сказать.

– И не надо. Я быстро покончу с этим делом и вернусь. Ее глаза снова нашли мои и блеснули.

– А ты сможешь вернуться на сей раз?

– Я всегда делал это раньше.

– Если ты обещаешь, что в последний раз… Потом ты останешься со мной? – она сжала голову руками.

Сколько ты убил, Тайгер? Сколько раз они убивали тебя? Обстоятельства, обстоятельства! Но твоя звездочка может скрыться за тучами, и тогда…

– Рондина…

– Нет, дай мне сказать! Раньше тебе было все равно – жить или умереть, но теперь ты мой. Я стану ждать тебя, а это непростая вещь – ждать и надеяться, надеяться… Как мне жить с этим, Тайгер?

Я встал.

– Когда это кончится, я вернусь.

– Меня может здесь не быть.

– Я найду тебя.

– Я не об этом. Я очень долго мучилась. Мне казалось, что я уже нашла любовь и безопасность, о которых мечтала, но теперь, когда все пошло прахом, я могу найти кого-нибудь другого. Я почти нашла его однажды…

Я не мог сказать ей того, что хотел. Я не мог объяснить, не имел права спорить и мне, по правде, не хотелось ни того, ни другого. Не было преграды, которую она не смогла бы преодолеть, если б захотела, ну а коли нет… И я просто сказал:

– Колесо – оно круглое, киска, выигрывает твой номер или нет. Но я вернусь. Некоторые вещи не меняются. Я – одна из них.

Я пошел к двери, обернулся и подмигнул ей. Ее лицо не изменилось, все та же печальная улыбка, и я знал, что у нее сейчас творится на душе. Однажды у меня было такое в прошлом.

«Прелестное начало для свадебных колоколов, – вертелась в моей голове дурацкая фраза. – Прелестное начало…»

Я забрал свои пожитки, переехал в отель Леопольда и снял номер под именем X. Талдона – по инструкции Грэди. Подождав полчаса, я набрал номер Нью-Йорка (армейский контроль), попросил Вирджила Адама и произнес пароль:

– Тайгер Манн здесь. Это «ПЛАТОН», номер 4-4-9-1. Пароль верен?

– Двойная связь. Т е м п л е б о н – 2.

– Д а р т м у ф, – раздельно произнес я.

– Родег, Тайгер. Я все равно узнаю тебя по голосу. ВХ тоже знает твой голос, но понимаешь, служба…

– 2-26-1. В чем дело, ребята? Меня ни о чем не предупредили на этот раз.

– Так распорядился Грэди. Ты знаешь что-нибудь о Габине Мартеле?

– Читал.

– Ну, так вот он здесь. На Монастырской улице в конторе ИАТС.

– Почему?

– Он был главой ООНА-3 и чуть ли не самой важной шишкой в международном мире и мире шпиков. В войну его обменивали. Его карточка – как простыня. Он был в ракетном кордоне, организовал проект Велтова и нафарширован именами и явками, которые нам необходимы, чтобы вырваться вперед на десять лет!

– Почему же он здесь? Что заставило его поменять команды? Женщина?

– Так точно… Ты прав, братец-кролик. Теперь ты в курсе. Действуй!

– С удовольствием, – проронил я и положил трубку.

Это история моей жизни, только в другом варианте. Женщина – и ты убит. Женщина – и ты жив. Но всякий раз – это катастрофа.

Вилли Гиббонс встретил меня в семь часов вечера в баре на Двенадцатой Парковой вместе с Дэви Секирном, политическим обозревателем его газеты. К тому времени я прочел все утренние выпуски, собрал вырезки и раскладывал их на столе в шахматном порядке. Каждая вырезка была частью официального сообщения, и я надеялся, что раз к этому делу допустили пердунов-репортеров, то Секирн мог пронюхать что-нибудь новенькое: нос у него был достаточно длинным.

Но все, о чем говорилось в газетах, сводилось к одному: Габин Мартел, занимавший значительный пост в Германии, попросил политического убежища в первый же день, как только приехал в Америку с германской делегацией для переговоров по разоружению.

После того, как Вилли разъяснил нам некоторые детали, мы выпили и заказали ужин. Дэви знал, кто я и что я, но его улыбка после этого не стала менее язвительной. Эти репортеры могут беседовать с президентами и убийцами, не меняя выражения лица, но я понимал, что мои вопросы не вызывают у них особого энтузиазма.

– Ты действительно влип в это дело, Тайгер, – заметил Дэви. – А каковы твои планы?

– К черту планы!

– Ну, ладно. Газеты ничего не получили. Был приказ – ни звука, понимаешь?

Я утвердительно кивнул головой.

– Вилли не дал мне подсыпать деталей в мою статью. Плохо то, что об этом придется молчать.

– Чего уж лучше! – улыбнулся я. Он отхлебнул мартини и тоже улыбнулся.

– Я знаю, почему тебя назвали таким сумасшедшим именем.

– А вот и нет. Меня так окрестил папаша. Это не кличка.

– С ума сойти! Однако к делу. Зачем ты здесь?

– Неужели не догадываешься? Габин Мартел…

Они обменялись быстрыми взглядами, и вся их веселость исчезла.

– Ты что-то крупно играешь, Тайгер, – заявил Дэви. – Они держат этого парня за семью замками и будут держать так впредь. Никто туда не пройдет, пока ему не захочется сказать то, что ему захочется сказать.

– Это меня и интересует.

– Что?

– Например, что мешает ему захотеть. Он может получить политическое убежище и молчать.

– Понимаешь, на эту тему нам ничего не говорили, но слухи были… Конечно, не из официальных источников, но известно, что он очень хотел бы заговорить.

– Пусть тогда заговорит. Они вновь переглянулись.

– Ты что-то проведал? Дэви наклонился ближе к столу.

– Что?

– Имя Габина Мартела уже появлялось в газетах несколько лет назад. Ты проверял этот факт?

– Нет. Наши эксперты знают его по официальным каталогам и по политическим выступлениям. Он все время находился глубоко в тени, как бы в подполье, но в последние годы здорово выдвинулся, потому что правительство сместило много людей. Он стал во главе ООНА-3 и был ответственен за африканские и панамские инциденты. Больше о нем ничего нет.

– Придется еще немного покопаться в грязи, дружище.

– Ты что-то знаешь?

– Может быть… Я только помню, что это имя уже фигурировало в печати. Секирн откинулся на спинку стула и шумно вздохнул.

– Посмотрим… Если это так, я его найду! Принесли ужин, и мы принялись за еду.

Гиббонс казался взволнованным. Когда его глаза встречались с моими, он тут же отводил взгляд. Вилли был бродвей-ским репортером, писал статьи о музыкальных шоу, и его деятельность была строго ограничена звездами, звездочками, появлением в спектаклях обнаженных дам и жизнью полусвета.

Чуть позже мы простились, и когда я, усадив их в такси, отправился в контору Эрни Вентли, то чувствовал, как на моей душе скребутся кошки. Я знал, что застану его дома: когда он начинал работу, то уходил в нее с головой, и время не имело для него значения.