— Подыщите какое-нибудь место для этой лошади. Ее дальнейшую участь также решит суд. Нельзя оставить ее без присмотра, иначе жди новых бед.

Последний, к кому он обратился, был возница. В голосе чиновника не слышалось ни нотки сочувствия к пострадавшему.

— Караульные помогут тебе убрать обломки. Если ты намерен добиваться возмещения убытков, тебе тоже нужно завтра явиться в суд и подать прошение.

Солдаты окружили Безумного Пророка, дабы отвести его в тюрьму. Дворецкий вернулся на козлы, чиновник из свиты мэра сел в карету, и она покатила дальше, сверкая позолоченными ободьями колес. Халирон поднес руки к слезящимся глазам. Мех рукавиц приглушил его стон:

— Эт милосердный, я так и знал! Нам ни в коем случае нельзя было заворачивать в Джелот.

Суд

Его светлость лорд-мэр Джелота не любил вставать рано, поэтому судебные заседания никогда не назначались на определенное время. Просто один из членов городского совета ежедневно посылал начальнику городской стражи список с именами тех, кто должен сегодня предстать перед судом. Тот, в свою очередь, посылал в тюрьму солдат. Завтрака обвиняемым не полагалось. Солдаты вели их в судейскую палату — подвальное помещение со сводчатым потолком и без окон. Стены палаты были выкрашены в черный цвет. Располагалась она прямо под залом городского совета.

Первым в судейскую палату привели Дакара. Кандалы, в которые его заковали, больно стягивали запястья и лодыжки, мешая давить докучливых блох. Здесь ему пришлось дожидаться, пока приведут остальных обвиняемых — двоих мужчин и женщину. Женщину арестовали за скандал, учиненный в лавке. Один из мужчин попался на воровстве, второму предстояло ответить за жестокое убийство.

Всю ночь Дакар не сомкнул глаз. В камере было холодно. Десятками иголок впивались голодные блохи. Он ругал себя за нерадивость в обучении магии. Он еще мог силой заклинания открыть какой-нибудь нехитрый латунный запор, что нередко и делал, когда приходилось спешно уносить ноги из спален уступчивых женушек, чьи мужья вдруг возвращались домой раньше срока. Но кандалы и засовы в джелотской тюрьме были сделаны не из латуни, а из прочного железа. Теперь, лежа на холодном и сыром соломенном тюфяке, Дакар скрежетал зубами, проклиная свою извечную привычку все откладывать на потом. За несколько веков своего ученичества он так и не освоил урок по превращению железа в ржавую труху.

Погром, учиненный Волшебным Копытцем, нанес ущерб не кому-то, а самому правителю города. Дакару это грозило отнюдь не шуточными последствиями.

Судейскую палату освещала единственная свеча. Подиум, предназначенный для лорда-мэра и судейских, грозно нависал над скамьей подсудимых. Мраморный подиум украшала затейливая резьба. Он покоился на желобчатых опорах и руках горбатых кариатид. У всех кариатид были страдальческие позы, будто их вытащили из самых жутких и мрачных ям Ситэра и заставили служить джелотскому правосудию. Пахло воском, пергаментом и сухими лимонными корками. К ним примешивался терпкий запах шандианских пряностей. Только так можно было заглушить зловоние, исходящее от обвиняемых. Мало того что не все они могли похвастаться телесной чистотой; соломенные матрасы в их камерах насквозь пропитались крысиной мочой. За скамьей подсудимых, у стены, располагались дощатые скамейки для публики. Там, опрятно одетые и в начищенных сапогах, сидели истцы, а также жены, родственники и наиболее преданные друзья обвиняемых. Все пребывали в тягостном, напряженном молчании. Приходили и просто любопытные, но те старались не привлекать к себе внимания. Словоохотливый надзиратель рассказал Дакару, как однажды в судейской палате осмелился заночевать какой-то бродяга. Наутро его обнаружили, тут же судили, признали виновным в оскорблении правосудия и вынесли приговор: отрубить все пальцы на руках.

Тюремщик поведал ему, что отсечение головы считается у них милосердным приговором. К числу суровых относились четвертование, а также колесование с последующим сожжением заживо. Дакар топтался на месте, чтобы хоть как-то ослабить хватку кандалов. Ему было особенно тяжело. Страдало не только тело; развитая магическая восприимчивость наполняла сознание картинами чужой боли и кровавых страданий.

Погруженный в свои беды, Дакар не очень-то разглядывал сидевших на скамьях для публики. Владельца развороченной телеги он заметил: тот и сейчас был зол. На своих недавних попутчиков Безумный Пророк почему-то не обратил внимания.

Магистр Халирон явился в судейскую палату во всем великолепии, подобающем первому менестрелю Этеры. Он облачился в малиново-красную мантию, накинув ее на черный муаровый камзол с подкладкой шафранового цвета. Она приглушенно мерцала в сумраке зала, словно свет далекого факела. Халирон надел и запонки с топазами, и золотую ленту. Своим нарядом он весьма едко передразнивал лорда-мэра, чьими официальными цветами также были черный и золотой. Медлир оделся скромно: камзол из коричневого сукна и неброская заколка, скреплявшая воротник.

С городской башни долетел приглушенный звон колоколов, отбивавших время. Измученному и раздраженному Дакару предстояло выдержать еще одну пытку — церемонию появления городского главы. Он предчувствовал, что увидит пышное и до предела абсурдное зрелище. Интуиция не подвела Безумного Пророка. Даже коронация верховного короля не проходила с такой помпезностью.

Двери судейской палаты шумно распахнулись, и сейчас же по обе стороны от них застыли, склонив головы, слуги в ливреях, отороченных соболем. Из дверей появились две шеренги гвардейцев в черных доспехах и с алебардами в руках. За ними двигались пажи, раскатывая длинную ковровую дорожку с золотистыми кромками. С каждого ярда дорожки глядел геральдический лев, держащий в пасти змею. Следом за пажами шла девушка в юбке с фижмами. Низ юбки представлял настоящий водопад затейливых кружев. Девушка несла большую корзину с оранжерейными розами, которые она изящно бросала по обе стороны дорожки.

За девушкой семенила целая орава стряпчих в суконных камзолах с подбоем из куньего меха. Их сопровождали помощники, несшие письменные принадлежности и свитки пергамента, перевитые желтыми ленточками. Следующим на этом карнавале абсурда был главный судья в одеянии, представлявшем собой смесь черного бархата с белым горностаем. Его голову украшал колпак со срезанной верхушкой, в которую была воткнута изъеденная молью коса. За судьей шествовал член городского совета, похожий на согбенного журавля в период линьки, только вместо перьев его тело покрывали складки парчи, а руки стягивали гофрированные манжеты. Замыкал шествие, горделиво неся свою персону, грузный мэр Джелота. Он шел вразвалку, покачиваясь на каждом шагу. Его широченная мантия постоянно норовила сползти с подкладных плечиков камзола и трепетала, как парус, лишенный оснастки.

Одна из роз, которые разбрасывала девушка, попала Дакару в лицо. Церемония завершалась рассаживанием по местам. Все участники зрелища, точно дрессированные медведи, дружно взошли на подиум. Последняя роза из корзины цветочницы, как и требовал ритуал, оказалась возле кресла лорда-мэра. Помощники стряпчих деловито расставляли письменные принадлежности. Гвардейцы, звеня позолоченными перчатками доспехов, поправляли алебарды. «Странно, что весь этот балаган не сопровождается громом фанфар», — подумал Дакар, глядя, как городской глава втискивает свои телеса в мягкое кресло. Впрочем, возможно, это было не просто кресло, а трон — символ безраздельной власти хозяина Джелота.

Главный судья вытянул шею (ни дать ни взять — гриф, почуявший падаль), потряс колокольчиком и провозгласил:

— Заседание судейской палаты города Джелота объявляется открытым.

Член городского совета развернул пергамент со списком обвиняемых и выкликнул имя Дакара.

— Хвала Эту, хоть здесь я оказался первым, — с некоторым облегчением пробормотал Безумный Пророк.

Двое равнодушных солдат без доспехов и позолоченных перчаток подхватили Дакара под мышки, выволокли к подиуму и заставили склониться перед высоким судом.

Дакар не собирался противиться, однако каждый из солдат больно наступил ему сапогом на плечи. Член городского совета прокашлялся, водрузил на нос тонкие очки и стал перечислять прегрешения обвиняемого: возмущение спокойствия в городе, устройство затора на оживленной 'дороге, причинение умышленного ущерба собственности господина мэра, нанесение ущерба торговле и, наконец, непочтительное отношение к тюремным надзирателям и начальнику тюрьмы.

— Что ты можешь сказать в свое оправдание? Судья качнул надушенной бородкой в сторону обвиняемого, простертого на полу.

Чувствуя, как от холодного камня у него сводит челюсть, Дакар набрал в легкие воздуха и смачно выругался.

— Недостойное поведение во время суда, — бесцветным голосом произнес член городского совета.

Грифы помельче — четверо стряпчих — сощурили близорукие глаза, обмакнули перья в чернила и добавили эту фразу в протокол.

— Сто тысяч ийятов и Даркарон вам в глотку! — не выдержал Дакар. — Какой еще «умышленный ущерб»? Вы что, не видели моего мерина? Или вы перепутали Волшебное Копытце с хищным зверем, который бросается на лошадей и крушит телеги? Если бы какой-нибудь верзила вдруг заехал бы вам кулаком под ребра, вы бы что, взирали на него с невозмутимостью Эта?

Возница скрежетал зубами и едва сдерживался, чтобы не вскочить и не заглушить слова Дакара своими возражениями. Судейских, однако, не волновали чувства ни обвиняемых, ни потерпевших. Слушание продолжалось, двигаясь по накатанной колее.

— Непочтительное отношение к начальствующим, — шепеляво констатировал член городского совета.

Перья стряпчих послушно заскрипели.

Мэр подавил зевоту и сделал послабление своему жилету, дернув за серебряные фестоны шнуровки.

— Я не видел твоей лошади, — произнес он тоном скучающего и страдающего одышкой человека. — Но в карете ехала моя жена. Она давно мечтала украсить свои покои особой лепниной, которая постоянно напоминала бы ей об атрибутах власти. Ты в буквальном смысле слова позволил растоптать ее сокровенное желание. Твоя лошадь — не бездомная скотина. За все, что она учинила — умышленно или неумышленно,- отвечает ее владелец. Поскольку о твоей невиновности не может быть и речи, наказание, которое тебе определят, должно полностью возместить ущерб, причиненный моей дорогой супруге.

Возница не вытерпел и вскочил на ноги.

— А мои лошади и повозка — не в счет? Кляча этого мерзавца покалечила двух моих лошадей. Да и колесные мастера нынче недешево берут за работу!

— Сядь и не мешай слушанию, — одернул его судья, поправлявший перстни на своих пальцах. — Сначала должны быть удовлетворены интересы правосудия. Прошения мы будем выслушивать потом.

Возница, весь красный от злости и обилия одежд, сел. Халирон казался невозмутимым — верный признак недовольства. Медлир прятал свое раздражение под маской простодушного любопытства.

Дакара по-прежнему держали на холодном полу. Ему удалось лишь немного повернуть вбок лицо. Спутанные волосы напоминали листья пожухлого папоротника. Затекшая шея отчаянно саднила. Ему стоило изрядного труда следить за всеми зигзагами разбирательства.

Член городского совета и напыщенный судья обменялись несколькими фразами, опять вызвав судорожное скрипение перьев. Перья сновали по пергаменту, как мальки плотвы по мелководью. Повинуясь незаметно поданному знаку, один из помощников зазвонил в колокольчик.

— Виновен по всем статьям.

С этими словами главный судья достал фланелевый платок и основательно высморкался. Затем, поправив колпак, качнул бородкой в сторону члена городского совета.

— Обвиняемый приговаривается к штрафу и шести месяцам каторжных работ.

Названная сумма штрафа могла разорить даже принца.

— Вы же забрали мою седельную сумку! — в отчаянии завопил Дакар.- Там все мое имущество. Разве вы не видели, что у меня нет ни гроша?

— Но у тебя есть друзья. — Поросячьи глазки мэра повернулись в сторону Халирона, неподвижного, как изящная статуя.- Если они пожелают, им не возбраняется заплатить твой штраф. Так что проси о снисходительности не суд, а их.

— Они — просто мои попутчики, с которыми меня свел случай, — выдавил из себя Дакар, извиваясь и мотая головой.

— Вот как? И что же им понадобилось в Джелоте?

— Эти люди — магистр Халирон и его ученик. — Дакар прекратил извиваться и с не свойственной ему серьезностью добавил: — Им не надо ничего, кроме позволения играть и петь в вашем городе. До сих пор они везде были желанными гостями.

Водянистые глаза члена городского совета скользнули по шафрановой подкладке Халиронова камзола и изучающе оглядели топазы на запонках.

— Это правда?

Халирон встал. Кашель мешал ему говорить, но голос старого менестреля звучал твердо и язвительно.

— Правда состоит в том, что ни у одной живой души не найдется суммы, потребной для удовлетворения джелотского правосудия.

Колючая сатира его слов ударилась в глухие стены и глухие уши. И все же что-то проняло господина мэра, заставив пойти на попятную.

— Приговор можно в чем-то пересмотреть, и мы это сделаем. Поскольку моя жена является пострадавшей стороной, она должна получить возмещение. Стоимость лепных украшений на кипарисовых досках — четыреста полновесных серебряных монет. Возница также понес убытки, которые необходимо возместить сполна. Я согласен отказаться от штрафа в пользу города, но на следующем условии: магистр Халирон должен будет развлекать гостей моей жены во время праздника летнего солнцестояния. Губы мэра изогнулись в ехидной улыбке.

— Если пожелаете, можете оба выступать перед городской знатью. Даю вам на это свое позволение. Если слава Халирона настоящая, а не дутая, богатые семейства Джелота осыплют тебя золотом. Глядишь, ты у нас разбогатеешь.

Медлир порывался встать, но Халирон слегка дотронулся до его плеча и покачал головой.

— Это неслыханное оскорбление! — просипел с пола разъяренный Дакар.

В зловещей тишине слышалось только поскрипывание перьев стряпчих. Халирон запрокинул голову и уставился в пространство между сводчатым потолком и судейским подиумом. Он не произнес ни слова. Застывший в напряжении Медлир напоминал скорее воина, готового к поединку, чем менестреля. Гвардейцы, умевшие не только вышагивать на парадах, приготовились к решительным действиям.

— Не отвечайте им, — в отчаянии хрипел Дакар. — Мне не надо такой жертвы!

— Как вы трое договоритесь между собой — это меня не касается, — сказал мэр, пряча ладони в кружевах жилета. — А наше правосудие предлагает вам выбор: либо платить штраф, либо участвовать в празднестве. Естественно, тогда вам придется оставаться в городе, пока не истечет срок приговора. У вас есть неделя на размышление, после чего вы сообщите о своем решении.

Судья улыбнулся. Его улыбка, блеснувшая в тусклом пламени свечи, напоминала оскал пирующей акулы.

— Занесите слова его светлости в протокол.

Он мельком взглянул на Халирона, потом обменялся понимающими взглядами с членом городского совета.

— Господин мэр предложил поистине мудрое решение: ведь срок каторжных работ обвиняемого кончается примерно в то же время.

Халирону он негромко и вкрадчиво сказал:

— Ты вправе отклонить предложение его светлости. Тогда твой попутчик останется в городской тюрьме Джелота до скончания дней или пока не найдет способ выплатить штраф.

Жилистая рука писца поднесла к пламени свечи восковницу, и вскоре запах горячего воска заглушил аромат роз и сморщенных лимонных корок, а также острый запах пота остальных обвиняемых которым сейчас предстояло распластаться перед подиумом. Помощники стряпчих достали острые ножи и заново очинили перья. Член городского совета поочередно приложил городскую печать к четырем листам пергамента. На округлых кусочках воска остывали четыре грозных джелотских льва со змеей в пасти.

— Слушание по данному делу окончено, — возвестил главный судья.

Возница подался вперед, чтобы перечислить свои убытки. Гвардейцы все так же равнодушно подняли закованного в цепи и кандалы Дакара и повели. От его вчерашней беззаботности не осталось и следа. Дакар постоянно спотыкался, и солдатам приходилось натягивать цепь, чтобы он не упал. Он ни разу не посмел оглянуться назад. Впрочем, Халирона и Медлира в зале уже не было. Они поднимались по щербатым ступеням крутой лесенки, торопясь покинуть подземелье правосудия и выбраться на дневной свет.

Чердачная комнатенка была грязной и открытой всем ветрам. Дуло сквозь ветхие плитки крыши. Острые струйки холодного ветра пробивались через прохудившиеся ставни. Возле Медлира стоял кувшин успевшего остыть вина с пряностями, и на его потертых и не слишком чистых стенках длинные пальцы ученика менестреля отбивали ритм какого-то танца.

— Ты намерен сыграть роль милосердного Эта, чтобы наш увалень отделался легким испугом? — спросил он Халирона.

— Считай, что я ее уже сыграл.

Четыреста шестьдесят полновесных серебряных монет из накоплений Халирона пошли на заказ новых лепных украшений и оплату работы колесного мастера. Старый менестрель сидел на койке, закутанный в одеяла и подстилки, снятые с повозки. Смены постельного белья на этом задрипанном постоялом дворе не было. Хозяин клялся, что прачка немедленно выстирает имеющееся, однако вряд ли в его заведении вообще имелась прачка. Халирон не был настроен размышлять. Он лениво ковырял ногтем сажу на досках своего ложа.

— Ты должен выполнить свои обязательства перед Асандиром,- помолчав, добавил Халирон.

Медлир сердито вскинул подбородок.

— Ничего я не должен.

Колеблющийся тусклый свет сальной плошки лишь подчеркивал его раздражение.

— Маги Содружества согласятся со мной. Тебе нужно в Шанд. Только еще не хватало, чтобы ты ломал свои замыслы, исправляя последствия забав Безумного Пророка.

Халирон усмехнулся, обнажая редко посаженные передние зубы.

— Мне все равно, в каком месте учить тебя. Шанд никуда не денется.

— Если только эти полгода в Джелоте не погубят нас обоих.

Медлир не умел долго сердиться. Он встал, чтобы подкинуть поленьев в затухающий очаг. В каменной нише мерцали и удушливо дымили угли. Невзирая на сквозняки, тяга в очаге была прескверная. Глядя, как огонь обрадованно лижет дрова, ученик менестреля вздохнул.

— Обязательства перед Содружеством заботили меня прежде, пока я не согласился стать твоим учеником. Сейчас мне важнее, чтобы на твои плечи не ложился ненужный груз.

— Ты для меня больше, нежели ученик.

Яркое пламя осветило Халирона, придав бронзовый оттенок его испещренному морщинами лицу. Отсветы огня золотили его скулы, обветренные десятками лет странствий.

— И в то же время никто не причинял мне столько беспокойства, сколько ты. Не хотел бы я оказаться на твоем месте, когда Безумный Пророк раскроет обман.

Полуобернувшись, Медлир пожал плечами.

— Сначала ему надо отбыть каторгу, а там и иных забот хватит.

Прозрачные, как небо, глаза старика заметили и сведенные плечи Медлира, и сосредоточенный, полный отчаяния взгляд, устремленный в черные плитки пола. Медлир словно хотел пробиться сквозь закопченную поверхность плиток и их каменистые слои, чтобы увидеть искрящийся танец первичных сил, лежащих в основе бытия. Когда-то он умел это делать. Халирон был свидетелем битвы в Страккском лесу. Не ради своекорыстия или любопытства его ученик злоупотребил тогда магическими силами. Он защищал бойцов из деширских кланов, поклявшихся ему в верности. Но это стоило ему утраты магического зрения. Медлир перешел черту допустимого, и магические силы нанесли ответный удар. С тех пор его душа оставалась слепой и немой.

Растирая заложенную грудь, старый менестрель мягко и ласково сказал:

— Будь терпелив. Твое магическое зрение к тебе вернется. Заграждая один путь, природа обязательно предлагает другой. Возможно, твои музыкальные дарования откроют новую дверь для магии.

Человек, называющий себя Медлиром, сел и прикрыл лицо руками. Тесемки, скреплявшие его манжеты, раскачивались, слегка ударяя его по коленям. Так он просидел достаточно долго, потом совладал с собой, встал, подошел к учителю и с невыразимой болью сказал:

— Иногда я улавливаю отзвуки прежней силы. Они подобны эху, вклинивающемуся между нотами. Но это только отзвуки.

Горечь и отчаяние в его голосе свидетельствовали, что он так и не смирился с переменой. Силы, которые он когда-то научился воспринимать в виде чистого духовного света, не выражались звуками либо проявлялись с неприемлемым для него искажением.

Улыбка Халирона одновременно выражала сочувствие и твердость.

— Так познай магию звуков. Эти полгода в Джелоте могут оказаться для тебя очень плодотворным временем.