Утро их отъезда было серым, туманным и дождливым. С залива дул влажный восточный ветер. На этом отрезке побережья зима не была столь суровой, как в горах. Впитав в себя тепло морских течений, ветры несли его на берег и иногда баловали жителей по-весеннему теплой погодой. На подъезде к Джелоту лед в колеях сменился глинистой жижей. По ней катились телеги и повозки. Колеса то хлюпали, разбрызгивая мутно-коричневую грязь, то отчаянно скрипели, когда повозка ненадолго вырывалась на каменистый или щебнистый участок дороги. Медлир шел впереди, чтобы придержать беднягу пони, когда тот начинал скользить или вязнуть. Так продолжалось уже несколько лиг подряд. Халирон сидел на козлах, дополнительно укутанный в несколько выцветших одеял. Вид у старого менестреля был больной и усталый.

— Я решительно не желаю останавливаться в Джелоте,- с непривычным упрямством твердил он.- Этот город — настоящее средоточие дурного вкуса. Не хватает только, чтобы ты понапрасну растрачивал свой талант на тамошних ослов.

— Ого, кто-то едет нам навстречу,- не отвечая на его сетования, произнес Медлир.

Он отвел пони и тележку на обочину, пропуская торговый караван. Повозки, груженные южными пряностями и шелками, с трудом пробирались сквозь дорожную грязь. Погонщики ругали погоду, ленивых волов и свою судьбу. Подойдя к учителю, Медлир сказал:

— Помнится, недавно ты говорил совсем обратное. Ты ругал мою нескладную игру и заявлял, что тебе стыдно выпускать меня на публику.

— Значит, у меня были основания так говорить, — шмыгая носом, из которого постоянно текло, отозвался Халирон. — Не воображай, что ты многого достиг. Тебе еще учиться и учиться.

Скрипели колеса повозок каравана, звенела и лязгала упряжь. Возницы делали все, чтобы волы не свернули в сторону, дабы познакомиться с парой лошадей. У пони появился товарищ — тощий гнедой мерин, на котором, подобно гигантскому сурку, сейчас восседал Дакар. Коня он выиграл у одного из наемников, обставив того в кости. Мерин был тягловым животным, более привычным нести на себе тюки, нежели седло и всадника. Пучеглазый, с кривыми ногами и длинным крысиным хвостом, он отнюдь не являлся образцом лошадиной стати. Неудивительно, что косматый пони не обрадовался сородичу. Мерин не столько шел, сколько ковылял. Нрав его был похож на флюгер в местности, где ветер постоянно меняет направление.

Дакар никогда толком не умел ездить верхом. Этому мешала не только его полнота, но и короткие ляжки. Ему стоило больших трудов забраться в седло, не говоря уже о том, чтобы там удержаться. Медлир не мог без смеха наблюдать, как мерин и его всадник, качаясь из стороны в сторону, объезжают караван. Дакар то и дело ронял поводья и лупил коня по бокам, а тот ошалело махал уродливым, облезшим хвостом.

Халирон тоже смеялся, пока его смех не перешел в кашель и ему не пришлось спрятать лицо в одеяла.

Наконец мимо них проехала последняя повозка. Мерина продолжало мотать из стороны в сторону, как будто он напрочь сбился с пути. Дакар то остервенело хлестал его концами поводьев по крупу, то резко дергал поводья, но все напрасно. После каждого удара узкая, костлявая голова мерина, насаженная на длинную, как у цапли, шею, оборачивалась назад и отупело разглядывала место, по которому хлестанули поводья.

Медлир даже прикрыл глаза.

— Что, потешаешься? — прорычал Дакар.

Он продолжал дубасить коня по впалым ребрам и пихать локтями, пока тот не уразумел, чего от него хотят.

Сначала Медлир прятал лицо в гриве пони, затем упер подбородок в рукавицы и усилием воли превратил смех в кашель.

— Мне не до смеха,- сказал он Дакару, держась за грудь.- Слышишь, как Халирон раскашлялся? Наверное, я тоже простыл.

В ответ Дакар выругался, но его ругательства заглушило хриплое ржание мерина, отозвавшееся таким же хриплым, скрипучим эхом. Медлир успел совладать со своим лицом, и теперь оно было серьезным и даже суровым. Подойдя к бурым придорожным лопухам, он взял под уздцы пони и повел лошадку вместе с повозкой на дорогу. Халирон тяжело, с присвистом, дышал. Вытерев слезящиеся глаза, старик пробормотал:

— Эт милосердный, только еще не хватало, чтобы у меня заболел живот.

Путешествие продолжалось под блекло-золотистыми лучами послеполуденного солнца. Ленивые чайки ненадолго взмывали в воздух и вскоре опускались на прибрежные низины. Справа за каждым поворотом дороги открывался вид на узкие лесистые долины с крутыми склонами. Одни из них обрывались у края ущелий, другие перемежались водопадами, чем-то похожими на куски ветхого шелка. Тут и там лунными камнями блестели небольшие, но глубокие озера.

Места здесь были живописные, однако пустынные. Крутые каменистые склоны холмов не годились для земледелия. Обманчивой была и прозрачная голубизна небес. Бури налетали внезапно, и тогда штормовые ветры швыряли на холмы клочья соленой пены. Сломанные ветви деревьев застревали во мху, оставаясь молчаливыми свидетелями этих бурь. Кое-где соленые языки ветров начисто слизывали с камней полосы лишайников. Особой свирепостью отличались бури в дни равноденствий, им ничего не стоило снести крыши и повалить стены нехитрых крестьянских построек. Потом все это наспех чинилось; в дело шли не только обломки самих построек, но и куски корабельных переборок, выброшенные приливом на берег. Постоялые дворы попадались редко; выехав утром из одного, можно было не рассчитывать к вечеру оказаться вблизи другого.

Когда солнце скрылось за вершинами гор и дорогу перечеркнули лиловые тени — предвестницы наступающего холодного вечера, Халирону стало хуже. Его бил озноб. Нос распух и сделался пунцовым, в глазах появился нездоровый блеск, и даже самые теплые одеяла не могли согреть старика.

Путникам пришлось ненадолго остановиться, чтобы напоить лошадей. Медлир молча наблюдал за учителем, не выказывая, но и не скрывая своей тревоги.

Сознавая, в сколь плачевном состоянии он находится, Халирон решил больше не упорствовать.

— Будь по-твоему, — сказал он Медлиру. — Мы едем в Джелот. Понимаю, как тяжело тебе возиться с больным стариком в этой глуши. Я избавлю тебя от подобных тягот, но не смогу избавить от дурного вкуса жителей Джелота.

— Разве я жаловался на тяготы? — спросил Медлир, поплотнее укутывая колени Халирона одеялом, забрызганным дорожной грязью. — Просто холод и ветер — негодные лекари. А если у горожан дурные вкусы, почему бы не попробовать спеть им баллады, которые мы слышали в матросских кабаках Верпонта?

Халирон ответил сдавленным кашлем. Возможно, он собирался что-то сказать, но его внимание отвлек Дакар. Тот решил схитрить и залезть на своего гнедого мерина не с земли, а с валуна, используя последний в качестве помоста. Хитрость не удалась: Безумный Пророк вторично шлепнулся в грязь.

— Так недолго и шею себе сломать! — крикнул ему Медлир, затягивавший у пони ремень подпруги.

Дакар весь раскраснелся. Он тяжело дышал и вовсе не был настроен выслушивать замечания того, кому неведомы муки толстяка. Безумный Пророк вновь вскарабкался на валун.

— И когда ты успел столько узнать о лошадях? — сердито спросил он, оказавшись наверху.

— Допустим, мои родители были табунщиками, — ответил Медлир.

— Так я и поверил! — Дакар стоял на одной ноге, намереваясь закинуть другую на спину мерина. — Скорее они были лисами и тебя научили скрытничать. Ты готов говорить о чем угодно, только не о себе.

Медлир слегка улыбнулся и с искренним простодушием вскинул брови.

— Лисы, если желаешь знать, кусаются.

— Вечно я сую нос в чужую жизнь, — пробурчал Дакар.

Он напрягся и прыгнул, вцепившись в гриву мерина, пока тот еще стоял возле камня, переминаясь с ноги на ногу. Произошло великое чудо: Безумный Пророк оказался-таки на спине своего коня. Он продолжал цепляться за гриву, боясь перегнуться через седло и упасть назад. Потом Дакар кое-как заставил мерина прекратить блуждания по кругу и произнес:

— Легче найти общий язык с Волшебным Копытцем.

— И ты называешь эту клячу Волшебным Копытцем?

Халирон высунул нос из-под одеял и недоверчиво поглядел на круглые плоские копыта мерина, напоминавшие тарелки для мяса.

— Да, называю, — тоном обиженного ребенка подтвердил Дакар. — Это имя как нельзя лучше подходит моему коню.

Путники двинулись дальше, сопровождаемые тенями ранних сумерек и наползавшим с залива туманом.

К широким городским воротам Джелота они подъезжали уже в темноте. Город располагался на мысе, который птичьим клювом вдавался в залив. Крепостные сооружения и стены были сложены из черного камня. На башнях горели факелы, воткнутые в железные корзины. Сами башни были восьмиугольными, а над их крышами корчились, изгибались и скалили морды химеры. Из бесстыже разинутых пастей высовывались длинные языки. Башенки ворот были одеты белым кварцем. На каждой красовался резной герб: лев на задних лапах, держащий в зубах змею.

— Какое убожество, — сказал вконец уставший и продрогший Халирон.

Рядом нестройно позвякивали, раскачиваясь на ветру, закопченные жестяные талисманы.

— А когда-то здесь были ворота, сработанные еще паравианцами. Рассказывают, их створки состояли из цельных кусков агата. Ворота были снабжены противовесами и открывались легко и неслышно.

— Здесь во Вторую эпоху была паравианская крепость? — спросил Медлир.

Халирон молча кивнул.

— Удивительно, что потом люди не испугались и не посчитали это место нечистым.

Медлир взялся за оглоблю, чтобы остановить упрямого пони. Он ждал ответа Халирона, но вместо ответа услышал вопрос.

— Кто такие? — грубым сиплым голосом осведомился стражник у ворот.

— Двое странствующих менестрелей. С нами попутчик. Мы не намеревались заезжать в Джелот, но мой учитель сильно занемог и нуждается в крыше над головой.

— Обождите в стороне, — лениво потягиваясь, велел караульный. Он шумно дышал, выпуская подсвеченные пламенем факелов струйки пара. — Мы заждались гонца из Та-ридора. Пока он не явится, ворота не откроют.

— Очень любезно с вашей стороны, — произнес расчихавшийся Халирон. — Чуяло мое сердце, что нам нужно переночевать в лесу. Даже если с гонцом ничего не случилось и он все же явится, выбор у нас невелик. В городе три постоялых двора. Все темные и грязные, да и хозяева не обременяют себя честностью.

— А в каком из них лучший эль? — поинтересовался Дакар.

— Поди узнай,-вздохнул Халирон. — В Джелоте привыкли разбавлять эль водой.

Ожидание оказалось недолгим. Пока Медлир старался хоть как-то согреть учителя, а Дакар находил общий язык со своим мерином, к воротам подкатила повозка, запряженная четверкой лошадей. С козел соскочил широкоплечий возница в дорожном плаще из овчины и разразился руганью. Он бранил неизвестно в чем провинившихся лошадей и сетовал, что не поспеет к ужину. Возница, словно мечом, размахивал хлыстом, требуя открыть ворота. Взмыленные лошади испуганно шевелили ушами и били копытами, высекая из булыжников голубые искры.

— Мне велели спешно доставить этот треклятый груз! Мэр сам распорядился, чтобы его не задерживали. Не верите — смотрите сами. Там герб мэра и печать.

Ворота начали открывать. Ничего необычного в этой процедуре не было, однако гнедой мерин тут же вытянул свою верблюжью шею. То ли вид ворот, то ли их скрип явились для него обещанием теплой конюшни, сытного корма и долгожданного отдыха. Мерин навострил широкие кроличьи уши и вознамерился любым способом опередить лошадей сердитого возницы.

На глазах у передней пары были шоры, так что ближайшая к Волшебному Копытцу пристяжная лошадь не видела мерина, а лишь почувствовала на своей шкуре болезненный укус его зубов. Лошадь шарахнулась в сторону. Отчаянно заскрипел валек упряжи. Дакар взревел, выпустил из рук поводья и шлепнулся вниз. К счастью, он не потерял самообладания, чего нельзя было сказать о вознице. Тот сыпал ругательствами, а хлыст так и гулял по лошадиным спинам.

Досталось и мерину: возница ударил его в нос. Волшебное Копытце подпрыгнул на своих раскоряченных ногах, грозно вращая своим крысиным хвостом. Глаза мерина выпучились еще сильнее, из ноздрей повалил пар. Конь захрапел, привстал на дыбы и загрохотал копытами по брусчатке. Попутно он ударил своим костлявым задом коренную, та пошатнулась и пронзительно заржала. Задняя пара лошадей рванулась в разные стороны, увлекая за собой повозку, в результате чего она въехала в ворота наискось и плотно заклинилась. Что касается Волшебного Копытца, тот тоже застрял, оказавшись между четверкой лошадей, словно сиротливое бревно на стремнине.

Проклятия возницы потонули в грохоте кованых копыт: образовалось нечто вроде лошадиной свалки. Надо отдать должное гнедому мерину: он мужественно противостоял всем четверым чужакам.

Ошалевший возница цеплялся за качавшуюся повозку с отчаянием пассажира на тонущем корабле. Напрасно он размахивал хлыстом: лошади, на которых он жаждал обрушить удары, находились по другую сторону повозки. А тем временем начали трещать и рваться ремни упряжи; из хомутов вылетали кольца и скобы, увлекая за собой куски дерева. Веревки, которыми был перевязан важный груз, от толчков и сотрясений начали елозить и ослабли. Доски из дорогого кипарисового дерева, получив свободу, радостно запрыгали, затем встали громадным веером, наклонились через борт и полетели на булыжники мостовой.

Треск ломающегося дерева гулким эхом ударил под своды воротной арки. Обе коренные лошади с диким ржаньем подались назад… Возница мог сколько угодно рубить воздух хлыстом и грозить лошадям смертной карой. Но он не мог повернуть время вспять и предотвратить случившееся. Восемьдесят погонных футов кипарисовых досок, покрытых искусной, сделанной на заказ лепниной, превратились в груду никчемных обломков. Тяжелые тележные колеса уничтожили подарок городского главы своей жене.

Налетевший ветер ненадолго раздул пламя факелов, и оно зловещим красным светом залило возницу. Тот стоял, вцепившись руками в собственные короткие бачки. Его лошади, похожие на запутавшихся в неводе рыбин, всеми силами пытались освободиться от мешающих постромок. Чужая уродливая кляча — виновница всей этой чудовищной трагедии — смущенно топталась возле коренных и чмокала губами, пытаясь что-то объяснить им на лошадином языке.

— Даркарон, чем я заслужил твою месть?

С этим риторическим вопросом возница по-лягушачьи спрыгнул с остатков своей телеги и очутился возле красно-коричневой туши, в которой безошибочно узнал Дакара.

— В какой дыре Ситэра ты раздобыл своего недоноска? Язык не поворачивается назвать это позорище лошадью!

— Недоноска? Позорище?

Дакар смерил взглядом свирепого возницу. Тот навис над ним со стиснутыми кулаками, явно готовый пустить их в ход. Его шапка съехала набекрень, и из-под нее выбились пряди волос, больше похожие на клочья свалявшейся шерсти.

— Прежде чем оскорблять моего коня, ты бы лучше на себя поглядел.

Возница на время лишился дара речи, а Безумный Пророк прошел мимо, нагнулся за поводьями и вывел Волшебное Копытце из плена чужих оглоблей и остатков упряжи.

Все это время Халирон и Медлир оставались возле своей повозки, молчаливо наблюдая за происходящим. Дакар вернулся к ним, ведя за собой мерина. Он невозмутимо смотрел на разъяренного возницу и совсем не обращал внимания на то, что из будок у ворот к ним обоим уже бежали встревоженные караульные, дабы предотвратить стычку.

— Думаю, тебе стоит простить моего шалунишку, — сказал Дакар.

Ободренный словами хозяина, мерин ткнул возницу головой в плечо, заставив попятиться.

— Вот видишь. Ты ему понравился.

Возница побагровел и качнулся вперед. Однако нахальная толстая физиономия, в которую он метил, исчезла. Дакар успел нагнуться и проползти под брюхом у мерина. Кулаки возницы ударили по впалым ребрам Волшебного Копытца. Конь отозвался на этот выпад громким храпом и еще более громким пуканьем.

— Эт милосердный! — вскричал Дакар, давясь от смеха. — Если ты так же отвечаешь на поцелуи своей жены, ее нос давно превратился в лепешку!

Возница был готов убить насмешника на месте. Не желая огибать мерина, он набычился и двинулся напрямик. Волшебное Копытце щелкнул костлявыми челюстями и укусил его за спину.

Лошадиные зубы вонзились в грязную шерсть плаща и скользнули ниже. Послышался громкий треск разрываемой штанины. Безумный Пророк, весьма довольный таким оборотом дела, похлопал коня по взмыленному крупу.

— Отпусти его, Волшебное Копытце. Ты малость перепутал его с кобылой. Не надо лишать беднягу портков. Уверяю тебя, без них он и вовсе будет похож на химеру с крыши.

Подбежавшие караульные тоже давились со смеху. Возница попытался вырваться из лошадиных зубов, но мерин хлестнул ему хвостом по лицу. Голос возницы возвысился до хриплого фальцета. Изрыгая самые непристойные проклятия, бедолага был готов измолотить мерина вместе с хозяином. По-видимому, конь это тоже почуял, ибо разжал челюсти. Его ребристая спина изогнулась, задние ноги с их мощными копытами приподнялись и шумно ударили по земле. Впрочем, не только по земле. Мерин лягнул переднее колесо искореженной телеги, чем пополнил список разрушений и утрат. Выбитые спицы жалобно заныли, а ступица, подпрыгивая, глухо приземлилась на булыжники.

Тем временем четверка лошадей, о которой все забыли, не оставляла попыток высвободиться из своих хомутов. Сделать этого им не удалось, зато бывшая телега превратилась в гигантский плуг и пропахала шесть ярдов мостовой, вывернув все камни. Какой-то расторопный горожанин сумел поймать лошадей за удила и остановил их. Однако на это даже не обратили внимания. Основные события по-прежнему разворачивались вблизи городских ворот.

Возница исчерпал весь свой запас заковыристых ругательств. Односложные эпитеты тоже были на исходе. Дакар взялся за поводья и собрался оттащить мерина подальше. То ли он дернул слишком сильно, то ли Волшебное Копытце поскользнулся на мокром булыжнике, но конь рухнул брюхом вниз, расставив неуклюжие ноги и фыркая от удивления.

Объятый безудержным весельем, Дакар тоже повалился на колени. Отирая рукавом катившиеся слезы, он зажмурился и не заметил, как начальник караула вдруг перестал смеяться. Солдаты тоже вмиг умолкли и встали навытяжку. С внутренней стороны к воротам подкатила черная карета, запряженная четверкой ладных лошадей. В свете факелов блеснули золотые львы на дверцах.

Караульные замерли. Неожиданный затор на пути не сулил им ничего хорошего. Конюшенные спрыгнули вниз и схватили под уздцы переднюю пару лошадей. Мальчишки были либо близнецами, либо просто очень похожими друг на друга. Одинаковым был и их наряд: черные бархатные ливреи и белые чулки. Вслед за конюшенными с козел спустился дворецкий и направился прямо к несчастному вознице. Тот зорко следил за мерином и, едва Волшебное Копытце попытался встать, проворно отпрыгнул назад.

— Это твоя телега перегородила дорогу? — холодно спросил дворецкий.

Коптящее пламя факелов плясало на золотой косице его парика и гербе господина, которому он служил.

Возница вторично потерял дар речи и лишь ткнул оцарапанным пальцем в сторону мерина. Тот, взбрыкивая мосластыми ногами и отчаянно фыркая, наконец-таки сумел подняться.

Из кареты послышался женский голос. Дворецкий почтительно кивнул, затем вновь повернул к вознице шею, стянутую крахмальным воротником с перламутровыми пуговицами.

— Насколько мне известно, ты вез важный груз — доски с лепными украшениями, изображающими атрибуты власти господина мэра. Это был личный заказ его супруги. Вместо этого я вижу одни щепки. Ты что, первый раз въезжаешь в эти ворота? Как тебя угораздило застрять и угробить столь ценную работу?

Возница подтянул сползавшие штаны. По его вискам струился пот.

— Я? Даркарон мне свидетель, во всем виновата вон та кляча!

Волшебное Копытце равнодушно выпятил нижнюю губу и по-собачьи мотнул головой, потрясая поводьями и стременами. Дворецкий недоверчиво поморщился.

— Сомневаюсь, что этот мешок с костями способен пройти несколько шагов и не растянуться.

— Я готов под клятвой подтвердить свои слова.

— Чья лошадь?

Дворецкий обвел глазами собравшихся, ненадолго задержался на пони и двух окоченевших путниках и, как того следовало ожидать, переместился к Дакару. Безумный Пророк тяжело сопел, счищая с плаща грязь.

— Так это ты — владелец лошади? Дакар понял, что шутки кончились.

— Я только что решил передать ее городской богадельне.

Дверцы кареты открылись и быстро захлопнулись. Дворецкий отступил, пропуская чиновника в мантии. Он двигался короткими шажками, словно бойцовый петух, распушивший оперение и приготовившийся к схватке. Почти вплотную подойдя к Дакару, он с нескрываемым презрением взглянул на толстого неопрятного человека в грязном плаще.

— Тебя закуют в цепи и препроводят в тюрьму, где ты останешься до завтра. Завтра твое дело будет решаться в городском суде Джелота согласно нормам правосудия, установленным господином мэром.

Чиновник повернулся к собравшимся.