– Откуда ты, Робер? – лукаво протянула девушка.

– Ты вряд ли знаешь эту страну, – с коротким вздохом отозвался я. Ах как волшебно искрились в полутьме синие, как море, глаза! – Зато все мужчины у нас там очень галантные, вежливые и куртуазные.

– Это как? – насторожилась девушка, даже кубок отставила в сторону.

– Ну, мы знаем всякие там штучки, ухватки… – на секунду замялся я.

– Звучит заманчиво… – Девица завлекательно улыбнулась. – Особенно если кавалера здесь никто не знает, а завтра поутру, оставив девушке подарок, он навсегда исчезнет из города.

Я понимающе кивнул.

– Этот таинственный незнакомец ведь не будет трепать имя несчастной, соблазненной и брошенной им девушки на каждом углу? – Девица вопросительно улыбнулась, наклонила голову влево, блеснула быстрыми глазками.

– Да, мадемуазель, – поклонился я, – вы можете быть в этом уверены. Я буду нем как рыба!

– Ну ладно. – Девица бросила быстрый взгляд назад, в круг танцующих. – Когда часы пробьют полночь, я жду тебя у часовни Святого Игнатия!

Гибко повернувшись, она пошла обратно к танцующим. Я вновь сглотнул. Не знаю точно, как у женщин получается этот фокус, но одним движением они могут нам пообещать больше чудес, чем вся пещера Али-Бабы, что он делил с сорока разбойниками. Вообще-то сомнительный герой этот араб, что-то с ним не так. Многое в давней истории сильно напутано, а может быть, и подтасовано.

Али баба, али нет… Как говорится: кто вы, доктор Зорге? А ну, покажите нам истинное лицо! Уверен, что источником красивой сказки является банальнейшая история о прекрасной женщине с сильным характером, что пережила сорок апашей, причем многим помогла отправиться на тот свет сама. Накопила кучу денег, недаром в легенде говорится о целой пещере, под завязку набитой сокровищами. А под конец жизни под бойким пером нанятых сказителей превратилась в честного человека, жертву трудных жизненных обстоятельств.

Я внимательно проводил взглядом таинственную незнакомку. Понятно, единственная тайна в ней – имя, но зачем оно мне? Девушка бережет репутацию, возможно, копит деньги на приданое. Грех было бы не помочь такой сочной красотке, а потому я невольно облизнулся. Господь велит нам делать добрые дела, помогать ближнему. А кто может быть ближе молодому симпатичному, если не молодая привлекательная девица?

Давно хотел заметить, что главное в женщине – вовсе не богатое приданое! Понимаю, мысль для Франции пятнадцатого века крамольная, чуть ли не еретическая, постараюсь объясниться. Да, многие плюнули бы мне в глаза, а остальные осуждающе покачали головой. Потом, немного успокоившись, критики списали бы этот бред на мою родовую травму, возможно, выпили бы по чарке вина за мое здоровье. Ну а все-таки? Красивое лицо, полные бедра, длинные волосы, пышная грудь – несомненные достоинства. Веселый легкий характер и ум в женщине желательны, но даже это – не главное!

Главное, други мои, как женщина двигается! По походке женщины, по манере держаться я могу рассказать о ней многое, если не все. Так вот, эта двигалась так, что у меня даже спина покраснела. Казалось, воздух вокруг нее поскрипывает и искрится от переполняющей красотку жизненной силы. Думаю, дело здесь во внутренней энергии, что заключена в каждом из нас. Бывает с виду здоровяк, матерый человечище, а глянешь, как двигается, сразу ясно – слабак, полный ноль.

Бывает и наоборот, с виду человек так себе, соплей можно перешибить, приглядишься внимательнее – ан нет, с таким по пустякам лучше не связываться. Да пусть и по-крупному, сперва пару раз надо крепко подумать. Женщины же, как и прочие хищники, могут при желании одним плавным движением рассказать о себе так, что и сотней слов не опишешь. Есть, разумеется, и другая разновидность женщин – этакие безобидные цветочки-припевочки. Их кажущаяся беззащитность подобна лишь искренней наивности мужчин. Те сломя голову кидаются защищать от всех жизненных невзгод нежную избранницу, тут же вляпываясь по самые уши, как муха в лапы росянке.

Мне могут возразить, мол, вы, мужчины, сами виноваты – все бы вам порхать по жизни, соблазнять и бросать женщин. Вот и пришлось бедолагам «в процессе эволюции», как туманно выражаются иногда ученые, «выработать необходимые защитные механизмы». Что ж, я не специалист по проблемам семьи и брака, я всего лишь философ-самоучка. Констатирую жизненные факты по мере их возникновения.

Я выпил подряд еще пару кубков вина, немного пришел в себя и пригляделся к окружающим. Музыканты дудели в какие-то странного вида трубы, гремели барабанами, пиликали на чем-то вроде скрипок, больших и маленьких. Люди вокруг сверкали улыбками, слышался громкий смех. Беззаботность происходящего захватила меня, я счастливо вздохнул, с интересом покосился на яркие звезды, те игриво подмигнули в ответ. Новая луна равнодушно покосилась сверху, тут же отвернулась: мол, ей без разницы, чем мы тут занимаемся. Ближе к полуночи люди начали потихоньку расходиться. Выбрав момент, я небрежно поинтересовался у одного из уходящих:

– Подскажите, любезный, как мне пройти к часовне Святого Игнатия.

Тот махнул куда-то влево:

– Вон по той улице, на втором перекрестке свернете налево, дальше прямо, не пропустите.

Остановился, вгляделся повнимательнее в мое лицо:

– А что, вы собрались гулять по городу в такой поздний час? У нас тут тихо и спокойно, английский гарнизон следит за порядком, но все же?

– Да вот, что-то не спится, – отшутился я.

– Если у вас нет денег на постоялый двор, вы можете переночевать у меня, – предложил собеседник. – Живу я небогато, но принимать гостей нам велит Господь.

– Нет, спасибо, – решительно отказался я.

– Как угодно, – равнодушно пожав костлявыми плечами, старик побрел прочь.

Я внимательно осмотрелся по сторонам, праздник практически завершился, собравшийся народ расходится, шумно прощаясь. Гектора нигде не было видно. Какое-то время чувство долга боролось с жаждой приключений, в конце концов я решил, что имею законное право на лево. Путь до часовни оказался недолог, по дороге я один раз притаился в подворотне, пропуская мимо себя английский патруль. Пятеро солдат с факелами, в кольчугах и железных шлемах мерно прошли мимо, так и не заметив меня.

– Ну-ну, – скептически прошептал я, – бродите пока. Скоро Гектор все здесь перевернет с ног на голову.

Девушку я ждал недолго, красавица не стала томить воздыхателя ожиданием, а явилась ровно через десять минут после меня.

– Пойдем, – ухватила она за руку мягкими пальчиками.

– Куда это? – Я откровенно любовался девицей, она была чудо как хороша в лунном свете.

– Тут рядом есть один сарай, там нас никто не увидит и не услышит, – шепнула красотка.

Ну и как было ей отказать? Скажу одно: если бы Гектор не потратил столько сил на то, чтобы научить меня не раздумывая реагировать на опасность, я бы не вышел из того сарайчика. Девушка пропустила меня вперед, тут же коварно пихнув в спину так, что я буквально влетел в пресловутый амбар. Моментально обманщица захлопнула тяжелую дверь, громко лязгнула засовом. Пятеро дюжих парней, истомившихся в ожидании, не говоря худого слова, кинулись на меня. У них были окованные медью дубинки, острые ножи и кулаки, как дыни, у меня – пара кинжалов в рукавах и один на поясе. Я не мог не победить.

Драка вышла жаркой, но чересчур суматошной, через пару минут все закончилось. Двое убитых, трое раненых, я весь в ссадинах и синяках, но главное – жив, а пара глубоких порезов не в счет. Зашью сам на себе, чем я хуже Рембо? Легкая хромота через неделю пройдет, это меня ловко пнул в колено вон тот труп. Дружелюбно улыбнувшись коварной обольстительнице, что как приклеенная прижалась спиной к входной двери, я аккуратно собрал кинжалы и, припадая на правую ногу, направился к выходу. К чему слова, если и так понятно, что, вместо обещанной большой и чистой любви, она привела меня в какой-то местный притон на верную смерть.

– А ну, стой, – шипит девица.

– Что, надеешься, что я приму тебя на перевоспитание? – поражаюсь я.

– Да кто ты вообще такой? Откуда взялся на мою голову? – Девушка чуть не плачет от незаслуженной, по ее мнению, обиды.

– Доктор Лектор. – Я улыбаюсь краем рта, получается в меру иронично и остроумно, жаль, ей не понять.

Как ни странно, я в ней ошибаюсь, оказалось, что девица вполне способна уловить издевку. Я и заметить не успеваю, откуда та выхватывает нож, только красавица мигом оборачивается разъяренной фурией и с перекошенным от бешенства лицом прыгает на меня. Французы – сама галантность, но и русские не пальцем деланы. Хоть режь меня, не могу поднять руку на женщину. Я сбиваю ее ловким ударом ноги, тут же наступаю на руку, постепенно усиливая давление. Не потому, что я садист и обожаю разные увлекательные игры с кнутом, намордником и цепями, все гораздо проще: даже рухнув на пол амбара, девица не выпустила острый предмет, а оставлять такую фурию за спиной… Наконец, громко вскрикнув от боли, девушка разжимает пальцы.

– Так-то лучше, – назидательно говорю я, – а то взяли моду: чуть что, резать кого не попадя.

Девица шипит что-то ядовитое, хорошенький алый ротик гадко кривится, я предпочитаю не прислушиваться к брани. В конце концов, я ей не мама и не папа, чтобы мыть рот мылом за всякие грязные словечки. Я скидываю засов, беззаботно насвистывая, выхожу из чуть было не ставшего моей могилой сооружения.

Гектор задумчиво рассматривает меня сверху. Я с недоумением пялюсь на знакомую фигуру, пытаюсь встать, резкая боль с готовностью стегает по голове.

– Что такое? – шепчу я. – Откуда ты взялся, я же был… тут… по одному делу… – Я кидаю короткий взгляд, знает ли; понимаю: знает прекрасно.

– Ничего особенного, – хмыкает рыцарь. – Уходить из подобных мест рекомендуется особенно осторожно, расслабляться нельзя. Снаружи всегда дежурит один-два человека, аксиома. Тебя просто ждали на выходе, только высунул голову из дверей – огрели дубинкой. Если бы не захотели отомстить, убили бы на месте.

Я передергиваюсь. Еще неизвестно, что лучше. Взяли бы живьем, потом долго изгалялись, думать не хочу, на какие гнусности способны такие вот примитивные, жестокие личности. Если власти их ловят, то сразу за шею развешивают по деревьям, в назидание людям и из любви к животным, чтобы поголовье воронов не сокращалось.

– Плохо, что нам нельзя вмешиваться, сообщить в местную мэрию, – продолжает рыцарь. – Наша миссия, как ты, конечно, помнишь, тайная.

Я вздыхаю, слабо переспрашиваю:

– А ты, значит, все равно вмешался?

Гектор ухмыляется:

– Сначала хотел проследить, куда это ты направился, не дождавшись меня. Затем стало любопытно, выпутаешься ли сам. Ну а когда запахло жареным, я не мог не вмешаться.

– Спасибо, – шепчу я.

– Забудь, – легко отзывается рыцарь, – в аду угольями сочтемся.

– Надеешься прямо туда? – От удивления голова перестает болеть, как бабка пошептала.

– Там посмотрим. Часок у тебя еще есть, чтобы окончательно прийти в себя, ну а потом – в путь-дорогу.

Ревущее пламя иссушающим жаром пыхает прямо в лицо, а я все никак не могу согреться. Насквозь промокший плащ исходит густым паром, медленно высыхая, а на тяжелом, грубой ковки шампуре вращается небольшой поросенок, распространяя по всему трактиру чарующий запах. Слюни не то что текут, они льются ручьем, падают водопадом прямо в пустой желудок, но того на мякине не проведешь, настойчиво требует мяса. Такое впечатление, что в желудке завелись зубы, с такой силой он терзает меня изнутри, еще чуть-чуть, и разорвет на части.

– Пива? – с немалым изумлением переспрашивает озадаченный Гектор. – Какого к черту пива, ты что, проклятый англичанин?

– Нет, – твердо признаюсь я, – просто пиво очень люблю.

– В такую погоду надо пить только вино, разогретое и с пряностями!

Рыцарь сует мне в озябшую ладонь громадную кружку, исходящую паром. Я с опаской глотаю обжигающую жидкость, тут же начинаю прогреваться изнутри. Незаметно для себя выхлебываю всю кружку, с облегчением отставляю в сторону: наконец-то согрелся. Возвращаюсь за стол, с тоской оглядываясь на пылающий очаг. Но делать нечего, если огонь никуда не денется, то поросенок, которого только что бухнул на стол слуга, долго не протянет. Больно азартно горят глаза у моего спутника, для него поджаренный зверек – на пять минут трудов. Если не поспею, останется глодать кости.

Вообще-то я люблю дождь, особенно если сижу в теплом помещении, а он льет себе снаружи. Таким образом наша любовь проявляется на расстоянии, и чем оно между нами больше, тем мои теплые чувства к дождю сильнее. Раньше я и не задумывался, каково это – жить под защитой цивилизации. Непонятно? Объясню на пальцах. В двадцать первом веке мы привыкли передвигаться по ровной поверхности в легкой обуви. Положа руку на сердце, кто из нас много ходит? Автомобилисты – те вообще крайний случай, даже в ближайший киоск за сигаретами выбираются только на «железном друге». Пешеходы ничуть не лучше, тоже ходят крайне мало, причем все по асфальту. Да, пробежки в кроссовках по парку для здоровья – это замечательно. А ведь под тонким слоем асфальта прячется земля, глина, песок.

Ямы и холмы, разбитые грязные дороги – вот что такое пятнадцатый век. А уж если приключился дождь, так хоть всех святых выноси. Грязюка просто непролазная. А так как никто не знает, когда собственно пройдет ливень, мгновенно размывающий все дороги, то все время приходится носить тяжелую обувь, что гарантированно не пропустит воду хотя бы в первые пару часов. И подметки у нее толстые: попадет под ногу острый камень – и не почувствуешь.

Поверьте испытавшему на себе: невеликое удовольствие тащиться по глубокой грязи в насквозь промокшей обуви. Лошадь… Кто сказал – лошадь? Лошадь, уважаемый, денег стоит, и немалых. Частенько приходится слезать с нее, болезной, и вести за собой в поводу. Поскользнется в глубокой грязи, сломает или вывихнет ногу – пиши пропало. Придется убить, чтобы бедное животное не мучилось. Тогда снимай седло и клади себе на спину, это вещь достаточно дорогая, чтобы бросать вместе с мертвой лошадью. Так что, если не углядел за верным скакуном, приходится топать на своих двоих до ближайшего лошадиного барышника. А седло – увесистая штука, спину натирает на раз-два, потому – берегите лошадей.

С вечера лошадь принято расседлывать и чистить, внимательно осматривать копыта, не дай бог, животное захромает. Ее надлежит любить, холить и лелеять. А кроме того, в густых кустах по обочинам обычно сидит достаточное количество желающих покататься именно на вашей лошади, а потому всадник, как пионер, должен быть всегда готов силой доказать права на четвероногого друга. Нет здесь и электричества, а потому вечерние развлечения резко ограничены, спать приходится ложиться рано, чтобы так же рано вставать. Бананы, фейхоа и прочие излишества остались в будущем, и вряд ли удастся еще раз попробовать ананас. Да и черт с ними. Я ловлю себя на мысли, что мне все равно здесь нравится.

Понятно, что в данный момент я согрелся, наелся и напился так, что живот вот-вот лопнет, а потому приходится дышать с некоторой осторожностью. В общем, к вечеру жизнь наладилась. Но только ли в этом дело? Зачем себя обманывать, просто у меня появился настоящий друг. Человек, которому я не раз спас жизнь и который пару десятков раз спасал мою, да что толку считаться? У меня появился друг, который, не задумываясь, встанет рядом, а при нужде защитит спину, так же поступлю и я, а это греет, знаете ли.

Я немного пришел в себя после трехдневного путешествия под проливным дождем и романтических ночевок на природе, а потому начинаю анализировать окружающее. Трактир, само это слово навевает кучу ассоциаций, тут и вечно сладкий слоеный пирожок, и тройка с бубенцами, на которой подкатывает укутанный в шубу купец, и море водки, и бесконечные драки, и…

– Гектор… – Я опасливо озираю дюжего трактирщика, что выше нас на голову, в плечах шире вдвое, а в области талии, если так можно назвать гигантское чрево, – впятеро. Рожа у него самая бандитская, нос сломан раза четыре, а уши смяты в лепешки. Пара шрамов через всю физиономию не добавляет верзиле шарма, скорее – наоборот. Подобно ему выглядят и посетители, звероватые мужики с голодными глазами каннибалов.

– Что? – невнимательно откликается мой спутник. Сейчас он занят тем, что пристально изучает, как поджаривается заказанный нами гусь.

– Оторвись на секунду, – шепчу я, краем глаза следя за присутствующими.

– Легко сказать – оторвись, – отзывается наконец рыцарь. – Ты же видишь, как ненадежен поваренок. Стоит лишь отвлечься, тут же перестанет поливать гуся стекающим жиром, тот вконец засохнет, и мы будем давиться черт знает чем!

– Приглядись к трактирщику повнимательнее!

– А что там глядеть, – рассеянно отзывается Гектор, – это бывший ярмарочный борец. Накопив денег, купил трактир, чем обеспечил себе спокойную старость. Еда у него вкусная, вино не разбавляет, в комнатах порядок. Вполне положительный мужчина, о его трактире слава по всей округе, вот только этот маленький бездельник…

– А ну внимательней, каналья! – ревет он трубным голосом, уставив обвиняющий палец в нерадивого труженика общепита.

«Ладно, – стиснув зубы решаю я, – буду следить сам».

Из пары прочитанных исторических книг я вынес твердое убеждение, что все трактирщики – изверги и маньяки, злодеи, каких свет не видывал. Эти низкие, недостойные люди специально открывают постоялые дворы и трактиры, дабы заманить ничего не подозревающий народ. Обильно накормив и напоив клиента, каждый трактирщик только и ждет ночи, чтобы прийти за своим гостем и мелко покрошить его на гуляш. В верных приспешниках у них ходят все люди из ближайшей деревни.

Обычно, если трактирщик сам не может справиться с гостем, крестьяне тут же бегут на подмогу с вилами, косами и граблями. За ними нужен глаз да глаз, а уж если увидят, что у тебя в кошельке есть золото, можешь смело считать себя покойником! Непонятно одно: почему люди в Средние века так и не догадываются о грозящей им опасности, а с детской беззаботностью и наивным простодушием продолжают посещать смертельно опасные места. Уму непостижимо! Да вырезали бы давно всех трактирщиков, а заведения сожгли. И дороги стали бы намного безопаснее…

Не сочтите меня за параноика, но с некоторых пор я стараюсь, насколько возможно, просчитывать события вперед, а в подобном месте мы впервые. Обычно мы останавливаемся в городских либо деревенских трактирах, хозяева которых люди вполне благообразные, да и посетители немногим им уступают. Этот же расположен в глухом лесу, а у посетителей вид бывалых разбойников, контрабандистов и браконьеров.

– Ах Робер, Робер, – смеется рыцарь, когда я быстрым шепотом делюсь с ним познаниями, – да если бы трактирщик грабил клиентов, слухи разнеслись бы тут же, и злодея мигом вздернули на суку. Ну посуди, зачем разбойнику вся эта возня с едой и комнатами, не проще ли на глухой тропинке потрошить кошельки? И потом, зачем портить место, где люди сами суют тебе деньги, да еще и спасибо говорят? Если он и грабит, то где-нибудь в далеких лесах, совсем не в нашем районе… Аккуратней с гусем, мошенник. Клянусь, я оборву тебе уши!

Но я не сдаюсь.

– А еще говорят, будто трактирщики недоеденные котлеты перемалывают и на другой день вновь продают всяким бедолагам, как свежие, – ябедничаю я.

– Да какие к черту котлеты? – непонимающе качает головой рыжеволосый.

– Ну, там, по-киевски или биточки по-селянски, – доходчиво поясняю я.

– Да нет. Тебе-то они зачем? Ты что, беззубая старуха или больной, какой требует особого питания? Мужчины едят только мясо. Много мяса! И запивают добрым французским вином, а не каким-то подозрительным пивом, от которого лишь брюхо надувается, а голова окончательно тупеет.

Рыцарь торжествующе смотрит на меня. У него вид человека, наконец-то нашедшего совершенно убойный аргумент. Полностью насладившись чувством превосходства, Гектор заявляет:

– Вот ответь мне как на духу, когда тебя сильнее тянет к женщинам: после пива или после вина?

Не раздумывая, отвечаю:

– А меня всегда тянет, ни пиво, ни вино не помогает, сколько ни пью. Даже наоборот, усиливают тягу.

– Это по молодости, – машет рукой Гектор. – Вот повзрослеешь, поймешь, что главное в жизни мужчины – это спокойствие, а женщины лишь вносят недоразумения и хаос в наше существование. И вообще, как говорят в Бретони, если женщина молчит хотя бы десять минут, она или спит, или умерла.

На стол бухают тяжелое блюдо с зажаренным гусем, что по размеру больше походит на крупного индюка. Как по волшебству, появляются миски с холодной отварной говядиной, тонко нарезанными ломтями окорока, сыром трех сортов, кусками пшеничного хлеба. С удивлением чувствую, как только что проглоченный поросенок незаметно растворяется в недрах организма, а желудок вновь пуст. Это что, здесь воздух такой целебный, что сколько ни съешь, все мало? Рот наполняется слюной, одной рукой цепко хватаю увесистую гусиную ножку (а это точно не индюк?), другой тянусь к стоящему в центре стола здоровенному кувшину с молодым вином. Что огорчает, из острого на столе присутствует лишь молотый хрен.

Ну конечно, французы и не знают, что такое хренодер, то бишь перемолотый хрен с помидорами, приправами и изрядно посоленный. Да и самих томатов в глаза не видели, лет через триста «чертовы яблоки» начнут выращивать в горшочках на подоконниках, чисто для красоты. А есть начнут еще позже, бедняги.

Еще в конце восемнадцатого века Джорджа Вашингтона на полном серьезе пытались отравить спелыми красными помидорами. Как ни странно прозвучало для заговорщиков, будущий гарант конституции выжил. Вдобавок, явно насмехаясь над поваром-отравителем, надежда американской демократии настойчиво требовала добавки. Недаром глухо поговаривали, что он состоит в масонских рядах: тем ведомы секреты всех ядов и тайные противоядия, а может быть, просто сказалась врожденная устойчивость к томатам. Я с трудом сглатываю, так захотелось тяжелого сочного томата. Дело в том, что с раннего детства я проникся страстью к этому овощу. Помню, даже маму называл своей любимой помидоркой.

– Приступим, помолясь, – плотоядно облизывается Гектор.

Я согласно киваю, в руках у нас хищно поблескивают ножи, глаза горят, слюни – как у сенбернара, то есть стекают на грудь. Мгновенье – и мы кидаемся в атаку. Когда через каких-то полчаса мы бессильно отваливаемся на спинки стульев, сомнений не остается: победа за нами. Стол выглядит сиротливо, пустая посуда, жалкая горка костей да пара крошек – вот все, что осталось. Два кувшина из-под вина лежат на боку, но пьяным я себя не ощущаю. Вино довольно слабое, это вам не медицинский спирт. К тому же, если хорошенько подумать, а что еще здесь пить взрослому мужчине?

Кофе нет, чай не распространен, сидром, что ли, запивать? Надоело, он сладкий, и вообще. Вот кваску бы я хлебнул от души, но боюсь, что пенный напиток здесь появится лет через четыреста, вместе с казаками.

На четвертом месяце пути, когда появились первые признаки приближающейся зимы, мы подъезжаем к замку Ла-Котонель. Возведенный на верхушке холма, замок выглядит… грозно. Вид его словно говорит: тут не пройдешь. Пока я восхищенно мерю взглядом высоченные стены и гордо возносящиеся башни, Гектор рассеянно замечает:

– Остался от тамплиеров. Сто лет назад воины Филиппа Красивого ухитрились взять храмовников так неожиданно, что из трех тысяч замков по всей Франции только два-три успели захлопнуть ворота перед королевскими войсками.

– Что-то слышал, – признаюсь я, – вроде бы тамплиеры готовили государственный переворот, целовали в грязный зад самого дьявола, а еще у них была чертова куча денег.

– Вот-вот, – назидательно кивает Гектор, – именно, что была! Все золото и серебро храмовники ухитрились вывезти за день до начала арестов. Даже под жестокими пытками гроссмейстер ордена Яков Молэ, а с ним и прочие тамплиеры не открыли тайну пропавших сокровищ. Учись, как надо себя вести настоящему рыцарю!

Я послушно киваю: время от времени Гектор пытается привить мне ценности, принятые в рыцарском мире. Увы, век рыцарства на исходе. Бурное развитие городов и огнестрельное оружие в ближайшие пятьдесят – семьдесят лет уничтожат бронированных конных воинов как класс. Они останутся жить только в книгах и красивых легендах. Вот интересно, хоть в чем-то люди здесь более простодушны, чем мы, или же рыцарь попросту лукавит? Бросаю быстрый взгляд на суровое, словно высеченное из камня лицо. Твердые губы крепко сжаты, глаза сощурены, непривычно хмурый лоб собрался в такие складки, что утюгом не разгладишь. Похоже, Гектора что-то беспокоит.