– Это сделал Топтыга, ма, – ответил Джоди. – Следы его, это точно.

– А собаки-то, собаки были дома и спали?

Все три собаки были уже тут как тут и принюхивались к свежему запаху крови. Она бросила в них палкой.

– Ах вы, негодные твари! Едите наш хлеб и дозволяете такое!

– Ещё не родилось собаки ловчее этого медведя, – сказал Пенни.

– Ну хоть бы залаяли!

Она бросила в них ещё палку, и собаки понуро пошли прочь.

Наконец всем семейством они направились к дому. Джоди под шумок сразу прошмыгнул на кухню: запах еды был невыносим. Но никакое расстройство не могло помешать матушке Бэкстер следить за тем, что делает сын.

– Ну-ка, назад! – окликнула она его. – Отмой сперва свои грязные руки.

Он присоединился к отцу у лотка для умывания. Завтрак ждал на столе. Матушка Бэкстер сидела, горестно покачиваясь всем телом, и не притрагивалась к еде. Джоди навалил себе полную тарелку. На завтрак была каша из кукурузной сечки с подливкой, горячие оладьи, пахтанье.

– Ну хоть теперь поедим сколько-то мяса, – сказал он.

Мать круто повернулась к нему:

– Теперь-то поедим, а зиму без мяса сидеть будем.

– Я выпрошу у Форрестеров свинью, – сказал Пенни.

– Ну да, и будешь в долгу перед этими негодяями. – Мать снова запричитала: – Проклятущий медведь!.. Я бы ему показала!

– Я скажу ему это при встрече, – незлобливо вставил Пенни, не переставая набивать желудок.

Джоди громко расхохотался.

– Чего ещё от вас ждать, – сказала она. – Только бы потешаться надо мной.

Джоди потрепал её по руке.

– Я просто подумал, ма, как бы это выглядело – ты сцепившись с Топтыжкой.

– Бьюсь об заклад, мать победила бы, – сказал Пенни.

– Никто, кроме меня, не принимает жизнь всерьез, – пожаловалась она.

Глава четвертая

Пенни отодвинул тарелку и встал из-за стола.

– Ну что ж, сын, дневной урок ждёт нас.

У Джоди упало сердце. Опять мотыжить…

– Сегодня мы, очень даже может статься, достанем этого медведя.

Снова выглянуло солнце.

– Сходи за моей сумкой для дроби и пороховым рогом. И рог с трутом тоже принеси.

Джоди вприпрыжку побежал исполнять приказание отца.

– Ишь запрыгал, – сказала мать. – Как мотыжить, так улитка улиткой, а скажи: «Пойдём на охоту», так враз станет юркий, что твой угорь.

Она достала из кухонного шкафа одну из немногих банок варенья, которые у неё ещё оставались, намазала вареньем не съеденные за завтраком оладьи, завязала их в узелок и положила в котомку Пенки. Потом собрала остатки лепёшки из сладкого картофеля, отложила кусок для себя и, завернув их долю в бумагу, отправила туда же. Она ещё раз взглянула на кусок, который приберегла для себя, и решительным движением сунула его в мешок.

– Не ахти какой обед, – сказала она. – Да и вы, может, скоро будете обратно.

– Не ищи нас, заявимся сами, – сказал Пенни. – Да и не бывало такого, чтобы человек помер с голоду в один день.

– Послушать Джоди, – ответила она, – так он помирает с голоду уже час спустя после завтрака.

Пенни закинул за плечо котомку и рог с трутом.

– Возьми большой нож, Джоди, и поди отрежь лоскут мяса побольше с хвоста аллигатора.

Мясо, закопчённое на корм собакам, висело в коптильне. Джоди подбежал к тяжёлой деревянной двери и распахнул её. В коптильне было сумрачно и прохладно, пахло копчёной свининой, пол и стены запорошены золой от сгоревшего орешника. Балки, утыканные гвоздями с квадратной головкой, служившими для подвешивания мяса, были теперь почти совсем пусты; лишь три тощих, сморщенных окорока да два куска грудинки висели на них. Рядом с копчёным мясом аллигатора свисала вяленая оленья нога. Старый Топтыга произвёл в хозяйстве форменное опустошение. К осени Бетси наполнила бы коптильню своим пухлым потомством. Джоди отсёк ножом кусок мяса аллигатора. Оно было сухое, но нежное. Он коснулся его языком. Мясо было приятно солоноватое на вкус. Он вернулся на двор к отцу.

При виде старой, заряжаемой с дула шомполки Джулия залилась радостным лаем. Рвун выскочил из-под дома и присоединился к ней. Резвуха глупо махала хвостом, ничего не понимая. Пенни по очереди похлопал собак.

– Посмотрим, какие вы будете резвые к концу дня, – сказал он. – А ты, мальчуган, надевай-ка лучше башмаки. Дорога будет негладкой.

Всякая отсрочка была невыносима. Джоди бросился к себе в комнату, вытащил из-под кровати тяжёлые башмаки из воловьей кожи, сунул в них ноги и сломя голову побежал за отцом, словно вся охота могла пройти и закончиться до того, как он догонит его. Старая Джулия вприскочку бежала впереди, уткнувшись своим длинным носом в медвежий след.

– А след не остынет, па? Ты не боишься, что он уйдёт слишком далеко и мы не сможем его догнать?

– Пускай уходит, мы догоним его наверняка, ежели не станем тревожить его раньше времени и дадим ему залечь. Медведь, когда слышит за собой погоню, бежит куда шибче, чем ежели он думает, что может спокойно шастать и кормиться в своих угодьях.

След шёл дубняком на юг. Крупные комковатые отпечатки медвежьих лап четким узором прорисовывались на песке, ещё влажном после вчерашнего дождя.

– Ну и здорова лапа, бочка, а не лапа, – сказал Пенни.

Дубы кончились внезапно, словно их сеяли от руки и в мешке больше не оказалось семян. За ними начиналась низина, поросшая крупными соснами.

– А какой он величины, па? Большой?

– Большой. Он ещё не в своём весе, желудок-то у него после спячки спавшись и пустой. А ты погляди на след. След изрядный, весь он в нём виден. А ещё, примечай, он сзади поглубже будет. И олений след тоже такой бывает. Что олень, что медведь, когда жирный да тяжёлый, так вот и ступает с провалом. Лёгонькая олениха или там годовалый олешек идут ровно на цыпочках, только передок копытец у них и увидишь. Ну, а этот – будь спокоен – большущий.

– А ты не забоишься, когда мы с ним повстречаемся, па?

– Нет, если только не стрясётся чего-нибудь неладного. За кого я боюсь, так это за собак. Им, бедолажкам, всегда больше всех достается.

В глазах Пенни сверкнул огонёк.

– Ну, а ты-то не забоишься, сын?

– Нет! – Джоди подумал с минуту. – Ну, а если вдруг забоюсь, можно мне влезть на дерево?

Пенни коротко хмыкнул:

– Можно, сын. Если даже не забоишься, оттуда удобно наблюдать свару.

Они продолжали идти молча. Старая Джулия уверенно продвигалась вперёд. Бульдог Рвун послушно шёл её следом, принюхиваясь, где принюхивалась она, останавливаясь, когда она в нерешительности замирала на месте. Она громко отфыркивалась, когда травинки щекотали её нежный нос. А Резвуха делала стремительные броски то в одну, то в другую сторону, а раз даже очертя голову погналась за кроликом, порскнувшим у неё из-под носа. Джоди попробовал подсвистать её назад.

– Пускай бежит себе, сын, – сказал Пенни. – Она вернётся, как только сообразит, что осталась одна.

Джулия тоненько заскулила и поглядела на них через плечо.

– Старый хитрец взял в сторону, – сказал Пенни. – Похоже, двинулся к мочажинам, туда, где пила-трава. Коли так, может, повезёт взять его скрадом.

Джоди приоткрывался секрет охотничьего искусства отца. Форрестеры, подумал он, ринулись бы за Топтыгой в ту же минуту, как обнаружили его жертву. Они бы кричали и горланили во всю глотку; свора, науськиваемая хозяевами, огласила бы лаем весь скраб, и сторожкий старый медведь был бы задолго предупреждён об их приближении. Отец, маленький человек, был вдесятеро удачливее на охоте и повсеместно этим знаменит.

– Ты можешь наперед рассчитать, что сделает зверь, – сказал Джоди.

– Поневоле приходится рассчитывать. Дикий зверь быстрее человека да и сильнее намного. Что есть у человека, а у медведя нет? Чуток побольше соображения. Человек не может обогнать медведя, но грош ему цена, коли он не может обхитрить его.

Сосновая чаща постепенно редеет, выклинивается. Неожиданно открывается полоса субтропического леса – хэммок – местечко, поросшее живыми дубами и пальмами. Подлесок здесь густой, переплетённый кошачьим терновником. Но вот кончился и хэммок, и на юге и западе распахнулось широкое открытое пространство, с первого взгляда напоминающее луговину. Это и была пила-трава. Она росла в мелкой, по колено, воде, и её жёсткие, зазубренные листья смыкались так плотно, что, казалось, перед тобой сплошная стена растительности. Джулия с всплеском нырнула в неё. Пошедшая по воде рябь обозначила мочагу. Над открытым простором потянуло ветерком, заросли пилы-травы зазыбились, раздались, обнаружив ещё с десяток мочаг. Пенни не спускал глаз с собаки. Здесь, на безлесье, Джоди волновался больше, чем в тенистом лесу. В любой момент перед ними могла вздыбиться огромная чёрная фигура.

– Пойдём в обход? – тихо прошептал он.

Пенни отрицательно покачал головой.

– Ветер не с той стороны. Да что-то и непохоже, чтобы он прошёл здесь насквозь.

Собака с плеском бежала по зигзагообразному следу, который шёл по кромке твёрдой почвы, смыкавшейся с зарослями пилы-травы. Местами запах терялся в воде. Один раз она нагнула голову к воде и стала лакать её – не для того, чтобы утолить жажду, а чтобы определить след на вкус. Затем уверенно направилась к середине мочаги. Резвуха и Рвун попробовали было сунуться за ней, но их короткие ноги слишком глубоко увязали в грязи; они отступили на местечко повыше и, отряхнувшись, с напряжённым вниманием следили за Джулией. Рвун коротко взлаял, и Пенни шлёпнул его, чтобы молчал. Джоди осторожно ступил в мочагу вслед за отцом. Он испуганно вздрогнул, когда низко над ним, ничем не предупредив о своём появлении, пролетела цапля. Вода на мгновение облегла холодом его ноги, штанины облипли на щиколотках, башмаки засосало в жидкую грязь. Затем вода стала приятной, и хорошо было брести в прохладной влаге, оставляя за собой водовороты взмученного песка.

– Объедает молочаи, – пробормотал Пенни, показывая на плоские стреловидные листья. Одни были с неровным следом зубов по краям, другие начисто скушены со стебля. – Это он окрепляет себя по весне. Медведь, он как встанет весной из берлоги, так первым делом идёт искать молочай. – Пенни наклонился к самой земле и потрогал лист с рваным краем, окрашенным в коричневый цвет. – Будь я неладен, ежели он не был тут прошлой ночью. То-то у него разыгрался аппетит, и он оттяпал кусочек от бедной Бетси.

Джулия тоже приостановилась. Запах лип теперь не к земле, а к стеблям тростника и травы, по которым прошлась пахучая шерсть. Джулия уткнулась своим длинным носом в тростник, постояла, уставившись взглядом в пространство, затем, убедившись, что направление определено верно, резвым шагом захлюпала на юг. Пенни говорил теперь в полный голос:

– Он кормился тут. Старая Джулия говорит, с этого места он отправился домой.

Не выпуская собаку из виду, Пенни перешёл туда, где повыше. Он шёл быстро, не переставая разговаривать на ходу:

– Не раз мне случалось видеть, как медведь пасётся на молочае при луне. Он фырчит и топчется на месте, плещется и ворчит. Он, совсем как человек, срывает листья со стеблей и запихивает их в своё поганое грызло. Потом он поводит носом в воздухе и хамкает, как собака, траву. А над ним кричат ночные птицы, гавкают, точно собаки, лягушки-быки, дикие утки выкликивают: «Змея! Змея!» – и капли воды на листьях молочая ярко горят и светятся красным, точно глаза козодоя…

Слушать Пенни было всё равно что своими глазами видеть то, о чём он рассказывает.

– Ой, как мне хочется увидеть медведя на такой кормёжке, па!

– Вот поживешь с моё, так увидишь и это, и ещё много всяких диковин.

– А ты стрелял их на кормёжке, па?

– Я воздерживался от выстрела, сын, с меня хватало и того, что я много раз видел, как животное кормится, не причиняя никому вреда. Не по нутру мне стрелять в такое время или ещё в брачную пору. Иногда, конечно, чтобы добыть мяса или когда мы голодаем, я иду наперекор себе. Но ты, когда вырастешь, не будь таким, как Форрестеры: они убивают больше, чем им нужно, убивают так просто, забавы ради. А это дурно, совсем по-медвежьи. Ты слышишь?

– Да, папа.

Старая Джулия пронзительно тявкнула. След под прямым углом повернул на восток.

– Вот этого-то я и боялся, – сказал Пенни. – Лавр…

Заросли красного лавра казались непролазными. Внезапно меняющаяся местность служила тут хорошим укрытием для зверей. При всей беззаботности, с какой он кормился, Топтыга никогда не уходил слишком далеко от убежища. Деревца лавра стояли тесно, словно колья частокола. Удивительно, подумал Джоди, как только медведь протиснулся здесь своей тушей. Но чащоба местами прореживалась или состояла из молодых, податливых деревцов, и в ней отчетливо обозначалась тропа. Ею пользовались и другие животные. Их следы сплетались и пересекались. Дикая кошка преследовала оленя, за нею кралась рысь, и повсюду виднелись отпечатки лап животных помельче: енотов и кроликов, опоссумов и скунсов, с опаской добывавших себе пищу в сторонке от их хищных сородичей.

– Пожалуй, впору зарядить, – сказал Пенни.

Он щёлкнул языком, приказывая Джулии подождать. С понимающим видом она легла на землю, Резвуха и Рвун послушно опустились рядом с нею. Пороховой рог висел у Джоди за плечом. Пенни открыл его, всыпал в дуло добрую мерку пороха, затем отщипнул в охотничьей сумке клочок сухого чёрного мха, забил его туда же вместо пыжа и плотно умял шомполом. После этого он засыпал дробь, добавил ещё мха, вставил наконец капсюль и ещё раз легонько примял заряд шомполом.

– Всё в порядке, Джулия. Ату его!

До этой минуты преследование было словно праздной забавой, не охотой, а скорее прогулкой в своё удовольствие. А теперь над головой у них сомкнулись сумрачные заросли лавра, из чащобы с пугающим хлопаньем крыльев вылетали красноглазые тауи, земля была чёрная и рыхлая, в кустах по обе стороны тропы беспрестанно слышались какие-то шорохи, снование чьих-то лап. Время от времени там, где деревья расступались, на тропу падал сноп солнечного света. Собаки не теряли следа, хотя по тропе в обоих направлениях проходило бесчисленное множество животных: медвежий дух густо висел в лиственном туннеле. Но вот короткая шерсть на спине бульдога вздыбилась. Джулия бросилась вперёд. Пенни и Джоди, пригнувшись, побежали за ней. Пенни перебросил шомполку в правую руку и держал её чуть наклонно, так, чтобы случайным выстрелом не задеть бегущих впереди собак, если вдруг он запнётся и ружьё разрядится. Позади хрустнула ветка. Джоди судорожно вцепился в рубаху отца. Белка, вереща, улепетывала прочь.

Чаща поредела. Местность понизилась, стала топкой. Солнечный свет падал на землю пятнами с корзину величиной. Тут росли гигантские папоротники, приходившиеся им выше головы. Один был сломан наскочившим на него медведем. Тёплый воздух был густо напоен его пряной сладостью. Молодой усик на папоротнике распрямлялся, вновь занимая вертикальное положение. Пенни указал на него, и Джоди понял, что Топтыга прошёл здесь всего несколько минут назад. Старая Джулия дрожала как в лихорадке. Тропа дурманила её своими запахами. Собака чуть ли не бороздила носом влажную землю. Перед нею летела сойка, предостерегая обитателей зарослей. «Плик-ап-во-о-о…»

Болото сваливалось к бегучему ручейку, который был никак не шире столба для изгороди. Отпечатки комковатой лапы переступали с одного берега на другой. Водяной щитомордник с любопытством поднял голову из воды и плавными коричневыми спиралями заструился вниз по течению. По ту сторону ручья росли пальмы. Звериная тропа шла дальше через болото. Джоди заметил, что рубашка на спине отца взмокла. Он тронул рукав собственной рубашки. Рукав был насквозь мокрый. Джулия вдруг подала голос, и отец пустился бегом.

– Река! – закричал Пенни. – Он хочет к реке!

Болото наполнилось шумом. Трещали молодые деревца. Медведь чёрным ураганом сокрушал препятствия на своём пути. Собаки безудержно лаяли. У Джоди гудело в ушах, и это был гул ударов его собственного сердца. Он зацепился за плеть смилакса, растянулся во весь рост, но тут же вскочил. Короткие ноги Пенни мелькали перед ним, словно лопасти бешено работающих вёсел. Топтыга поспевал к Можжевеловой реке раньше, чем собаки могли остановить его.

На берегу речки открылся просвет. Джоди увидел, как что-то огромное, чёрное и бесформенное ринулось в него. Пенни остановился, вскинул ружьё. В тот же момент что-то коричневым метеором метнулось в косматую голову зверя: Джулия настигла врага. Она прыгала, отскакивала и, едва отскочив, налетала снова. Рвун бросился ей на подмогу.

Топтыга круто повернулся и с размаху хватил его лапой. Джулия вцепилась медведю в бок. Пенни выжидал. Стрелять было нельзя. Слишком велик был риск попасть в собак. Топтыга неожиданно напустил на себя обманчиво безразличный вид. Казалось, он стоит в недоумении, неповоротливый, нерешительный, тихонько раскачиваясь взад и вперёд. Он издал жалобный звук, словно хнычущий ребёнок. Собаки на мгновение попятились. Момент для выстрела был самый подходящий. Пенни вскинул ружьё к плечу, взял на мушку левую щёку медведя и нажал на спуск. Послышался безобидный щелчок. Пенни взвёл курок и снова потянул за спуск. На лбу у него выступил пот. Курок снова щёлкнул безрезультатно. И тут грянула чёрная буря. С невероятной быстротой и рёвом она обрушилась на собак. Словно прочерки молний, мелькали белые клыки, изогнутые когти. Медведь рычал, кружился, как смерч, скрежетал зубами и разил сплеча во все стороны. Собаки не уступали ему в проворстве. Джулия делала стремительные выпады с тыла, и, когда Топтыга оборачивался, норовя сгрести её лапой, Рвун кидался под самую его волосатую глотку.

Джоди оцепенел от страха. Он видел, как отец снова взвёл курок и теперь стоит полусогнувшись, лихорадочно облизывая губы, теребя пальцами спусковой крючок. Джулия впилась медведю в правый бок. Тот круто развернулся на месте, но не в её сторону, а к бульдогу, который был от него слева. Он подцепил его сбоку лапой и швырнул вверх тормашками в кусты. Пенни снова нажал на спуск. Раздался хлопок, за ним какой-то шипящий звук, и Пенни навзничь упал на землю. Ружьё разрядилось через казённую часть.

Рвун возобновил попытки повиснуть у медведя на глотке, а Джулия вновь принялась теребить его с тыла. Медведь опять был вынужден обороняться и стоял на месте, покачиваясь. Джоди бросился к отцу. Пенни уже встал на ноги. Правая половина его лица была черна от пороха. Топтыга стряхнул с себя Рвуна, резко повернулся к Джулии и, сграбастав её своей когтистой горстью, притиснул к груди. Она пронзительно завизжала. Рвун бросился на него сзади и вцепился зубами в его шкуру.

– Он убьёт Джулию! – закричал Джоди.

Не помня себя Пенни ринулся в гущу свары и всадил дуло ружья медведю под рёбра. Джулия, несмотря на боль, крепко держала зубами чёрную глотку у себя над головой. Топтыга зарычал, потом вдруг повернул, сбежал по берегу к реке и кинулся на самую глыбь. Собаки не отпускали его. Топтыга бешено заработал лапами. От Джулии одна лишь голова виднелась над водой, под самой медвежьей мордой. Рвун бесстрашно восседал на широкой чёрной спине. Топтыга переплыл реку и стал взбираться на берег. Джулия разомкнула челюсти и мякло шлёпнулась на землю. Медведь кинулся к густой чаще леса. Рвун повисел ещё немного на звере, затем, обескураженный, скатился с него и с нерешительным видом вернулся к реке. Он обнюхал Джулию, сел на задние лапы и завыл. Какое-то время в дальнем подлеске на том берегу слышался треск, потом всё стихло.

– Ко мне, Рвун! Ко мне, Джулия! – позвал Пенни.

Рвун помахал хвостом-обрубком, но не пошевелился.

Пенни приложил к губам охотничий рожок и издал ласкающий звук. Джулия посунулась вперёд, пытаясь подняться, но тут же сникла.

– Придётся забрать её, – сказал Пенни.