Нормы кодекса офицерской чести в последние дни неоднократно были предметом обсуждения во время застольных бесед Гитлера с генералами. В результате главнокомандующий сухопутными войсками[1] составил перечень этих норм, который приводится ниже.
По словам главнокомандующего сухопутными силами, его побудило к этому то обстоятельство, что, как недавно выяснилось, в вермахте отсутствуют четкие представления об офицерской чести. Это обусловлено тем, что война размыла и сместила все понятия о ней, а также значительным увеличением численности офицерского корпуса и омолаживанием командных кадров. И хотя мы исходим из того, что такого рода явления следовало ожидать, все равно надлежит своевременно принять необходимые контрмеры, дабы не был причинен ущерб всему офицерскому корпусу.
(Ознакомление с разработанными с учетом особых потребностей офицерского корпуса правилами поведения допускается в доверительном порядке. От использования их в партийной работе следует воздержаться.)
(Обсуждено Гитлером с Кейтелем, проинформирован Борман.)
Офицер обязан не только образцово выполнять свои непосредственные обязанности. Он должен также служить всему народу примером благородного образа мыслей и истинно германского образа жизни.
Высшей моральной нормой для немца является честь. Поэтому хранить ее — высший долг офицера. Уровень его личности и степень уважения к нему определяются тем, насколько развито у него чувство чести, и отсутствием своекорыстных побуждений. Смысл воспитательного воздействия в том, чтобы он еще более укрепился в этой позиции и сделал для себя более глубокие выводы.
Засим я излагаю следующие нормы поведения:
Любовь к фюреру, народу и отечеству превыше всего. Поэтому офицер обязан четко отделить себя от тех, кто стоит в стороне от германского пути и борьбы. Он обязан с твердой верой в победу быть рядом с теми, кто робок и малодушен. Его близкие должны придерживаться тех же убеждений, что и он. Если, к примеру, супруга офицера позволяет себе высказывания, которые могут повлечь за собой уголовное наказание за «подстрекательство»[2], то это никак не делает ему чести.
Офицер как образцовый представитель руководящего слоя германского народа и в этой войне доказал, что гибель на «поле чести» есть для него исполнение высшего солдатского долга.
Но и повседневные обязанности зачастую требуют храбрости, и иной раз бойцу, проявившему стойкость в боях с врагом, недостает именно гражданского мужества. Не бояться ответственности за свои ошибки и упущения, обсуждать неприятные или даже постыдные для себя темы и делать надлежащие выводы, отстаивать, разумеется, в уважительной форме свое мнение перед командиром, если того требуют интересы сообщества или долг, преодолевать все препоны, добиваясь исполнения признанного правильным решения, вести борьбу с собственными слабостями и недостатками — это также требует стойкости и мужества.
Верность — это значит до конца исполнять свой долг.
Верность — это забота о подчиненных. Тот, кто в первую очередь заботится о собственных удобствах и о собственном обеспечении, кто не желает оказать своим солдатам помощь делом и советом в их нуждах и повседневных заботах, кто требует от них стойко переносить лишения, но сам отнюдь не намерен делить с ними все тяготы, тот нарушает принцип верности своему долгу.
Верность — это чувство товарищества. Товарищество же — это не только веселая компания, это еще и верность друг другу в беде и опасности. Товарищество — это самоотверженность и жертвенная готовность прийти на помощь как в бою, так и в повседневной жизни.
Верность — это уважение к нашей великой истории. Судить о прошлом подобает лишь тому, кто своими достижениями завоевал на это право.
Офицер должен всегда держать слово. Уже из уважения к себе он обязан быть хозяином своего слова. Никто не смеет усомниться в его честном слове.
Неискренность есть признак нехватки мужества, и поэтому она затрагивает честь офицера. Для суда офицерской чести тот, кто неискренне ведет себя, и тот, кто небрежно дает показания, пятнают свою честь. Ложь из соображений личной выгоды на суде офицерской чести есть признак бесчестного образа мыслей.
Выполнять свой долг означает самоотверженно служить всему обществу. Скромность, высокая требовательность к себе и постоянная готовность пожертвовать собой — вот необходимые предпосылки для пользования теми привилегиями, которые полагаются в соответствии со званием и служебным положением. Поскольку офицер днем и ночью должен заботиться о своем подразделении, поскольку он несет ответственность за жизнь каждого из своих солдат, поскольку круг его обязанностей гораздо шире, а сами они несравнимо более тяжелые и поскольку он последним в месте расположения своей части отходит ко сну, то ему, к примеру, полагается отдельное помещение и денщик.
Какого бы то ни было рода чрезмерные привилегии несовместимы с нормами кодекса офицерской чести и подрывают репутацию офицера.
Любая война опасна уже тем, что слабохарактерный человек может на ней в какой-то степени превратиться в ландскнехта. Появляются такие качества, как неумение сдерживать себя, эгоизм, бахвальство и тщеславие. Тот, кто не может совладать с собой и умерить свои притязания, кто хвастается своими подвигами и стремится принизить заслуги других, чьими поступками движет исключительно жажда отличий и наград, кто распускает слухи, желая похвалиться «хорошими связями», тот теряет уважение окружающих, которое они оказывают лишь людям с благородной душой. Благородство души предусматривает рыцарственность в мыслях и делах, то есть скромность, сдержанность, отсутствие карьеризма и зависти. Кодекс чести требует от офицера свято хранить в себе эти качества, особенно в условиях войны.
Любая женщина вправе требовать от мужа уважительного отношения к своей чести, за исключением тех случаев, когда она из-за своего недостойного поведения, преступлений и прочих безнравственных поступков сама утратила на него право. Уважение к чести женщины несовместимо с расспросами о ее личной, частной и особенно семейной жизни.
Брак как основа семьи есть залог жизни и будущего народа. Сохранение в чистоте его устоев есть нравственный долг. Офицер, который уже в силу своего знания и положения является представителем руководящего слоя, через безупречное поведение обязан стать как бы эталоном нравственности и стремиться претворить в жизнь этот принцип в своей семье. Прелюбодеяние и разрушение чужой семьи есть осквернение чести, а измену собственной жене следует в общем и целом дополнительно квалифицировать как вероломство. Измена жены обязывает супруга во имя защиты чести своего дома призвать обидчика к ответу.
Честь подвержена нападкам извне. Любое оскорбление и любое сомнение в благородном образе мыслей затрагивают честь, за исключением тех случаев, когда оскорбителем выступает человек, не отвечающий за свои поступки или же признанный неполноценным.
На оскорбление действием офицер обязан ответить немедленно и тем самым предотвратить все попытки повторно оскорбить его. Кроме того, в данном случае следует подать в суд, как и при прочих оскорблениях, обидах и тому подобных покушениях на честь, например на супружескую честь, а также рапорт командиру. Тот в свою очередь обязан в случае, если обидчик сам не пожелает пойти навстречу законному требованию оскорбленного, стать посредником в вопросе о восстановлении попранной чести или же добиться какого-либо приемлемого для обеих сторон исхода.
Не следует поощрять вызовы на дуэль и прочие меры такого рода (например, развод).
Есть разница между понятиями «честь» и «поведение, достойное офицера». Под последним подразумевается поведение офицера в публичных местах (например, манера держать себя, внешний облик, дисциплинированность, форма одежды). К солдатской форме ни в коем случае нельзя относиться как к чему-то второстепенному. Командир обязан в воспитательных целях постоянно следить за ней. За нарушения виновные подвергаются наказанию в дисциплинарном или судебном порядке.
7
10.09.1941, полдень, вечер и ночь
Английское самосознание зародилось в Индии. 400 лет тому назад англичане не имели даже представления о нем. Управлять миллионами приходилось с помощью лишь небольшой кучки людей. К этому их вынудили гигантские пространства Индии. При этом большую роль сыграла необходимость снабжать крупные опорные пункты европейцев продуктами и предметами потребления.
Имея в своем распоряжении только эту кучку людей, англичанам и в голову не могло прийти регламентировать жизнь новых континентов; англиканская церковь также не направляла сюда миссионеров[1]. Это имело свою положительную сторону, ибо жители дальних континентов видели, что никто не покушается на их святыни.
Немец же повсюду в мире возбуждал к себе ненависть, так как, где бы он ни появлялся, везде начинал всех поучать. Но народам это не приносило ни малейшей пользы; ведь ценности, которые он пытался им привить, не являлись таковыми в их глазах. В России отсутствует категория долга в нашем понимании. Зачем же нам воспитывать это чувство в русских?
При заселении русского пространства мы должны обеспечить «имперских крестьян» необычайно роскошным жильем. Германские учреждения должны размещаться в великолепных зданиях — губернаторских дворцах. Вокруг них будут выращивать все необходимое для жизни немцев.
Вокруг города в радиусе 30...40 километров раскинутся поражающие своей красотой немецкие деревни, соединенные самыми лучшими дорогами. Возникнет другой мир, в котором русским будет позволено жить, как им угодно. Но при одном условии: господами будем мы. В случае мятежа нам достаточно будет сбросить пару бомб на их города, и дело сделано. А раз в год проведем группу киргизов по столице рейха, чтобы они прониклись сознанием мощи и величия ее архитектурных памятников.
Восточные пространства станут для нас тем, чем была для Англии Индия. Если бы я мог втолковать немецкому народу, как они важны для будущего!
Колонии — весьма сомнительное приобретение. На здешней земле мы себя чувствуем гораздо увереннее. Европа — это не географическое понятие. Это проблема кровной близости.
Теперь понятно, как китайцам пришла в голову мысль окружить себя стеной для защиты от постоянных вторжений монголов. И как не пожелать, чтобы гигантский вал защищал бы новый Восток от среднеазиатских полчищ[2]. Вопреки всем урокам истории, которые гласят, что на хорошо защищенном пространстве начинается упадок сил. В конце концов, по-прежнему лучшая стена — это живая стена.
Если какая-либо страна и имеет право переселять своих граждан, то это именно наша, поскольку нам неоднократно приходилось проводить эвакуацию своих собственных сыновей: из одной только Восточной Пруссии было выселено 800 000 человек[3]. Насколько мы, немцы, чувствительны, видно хотя бы из того, что пределом жестокости для нас было освобождение нашей страны от 600 000 евреев[4], в то время как мы со спокойной душой восприняли как нормальное явление выселение наших братьев.
Мы не позволим больше германцам эмигрировать в Америку. Норвежцев, шведов, датчан, голландцев — всех их мы направим на восточные земли; они станут провинциями рейха. Нам предстоит великая задача — во имя будущего планомерно проводить расовую политику. Мы должны это делать хотя бы ради борьбы с инцухтом, получившим у нас широкое распространение. Швейцарцы будут у нас трактирщиками, не более.
Болота мы не будем осушать. Мы возьмем только лучшие земли и в первую очередь обоснуемся там, где самая лучшая почва. В болотистой местности мы устроим гигантский полигон протяженностью 350...400 километров с водными преградами и всевозможными препятствиями, которые природа воздвигает на пути войск.
Само собой разумеется, что наши закаленные в боях дивизии без труда справились бы с английскими сухопутными силами. Англичане хотя бы уже потому слабее нас, что не имеют в своей стране условий для проведения учений; если бы они захотели освоить соответствующие обширные пространства, им бы пришлось снести слишком много замков.
Пока что мировая история знает лишь три битвы на уничтожение: Канны, Седан и Танненберг[5]. Мы можем гордиться тем, что в двух из них победу одержали немецкие войска. Теперь к ним следует отнести наши сражения в Польше, на Западе и, в данный момент, на Востоке. Целью всех остальных битв было вынудить врага отступить. Ватерлоо не исключение. О битве в Тевтобургском лесу у нас совершенно неверное представление; вина за это лежит на наших историках-романтиках: как тогда, так и в наши дни в лесу невозможно вести бои.
Что же касается русской кампании, то здесь столкнулись два взгляда. Одни считали, что Сталин изберет отступательную тактику 1812 года; другие — что мы встретим ожесточенное сопротивление.
Я как представитель второй точки зрения почти не встретил поддержки. Я сказал себе, что сдача таких промышленных центров, как Петербург и Харьков, равносильна капитуляции, что отступать в таких условиях — значит обречь себя на уничтожение, и поэтому русские будут при любых обстоятельствах пытаться удержать эти позиции. Затем мы бросили наши силы в бой, и развитие событий подтвердило мою правоту[6]. Даже если американцы будут как безумные трудиться не покладая рук четыре года, им все равно не возместить потерь русской армии.
Если Америка и оказывает Англии помощь, то лишь затем, чтобы приблизить тот миг, когда она окажется в состоянии стать ее наследником.
Мне уже не суждено дожить до этого, но я рад за немецкий народ, который однажды увидит, как Англия и Германия плечом к плечу выступят против Америки. Германия и Англия будут знать, чего можно ожидать друг от друга. У нас будет надежный союзник; они жуткие наглецы, и все же я восхищаюсь ими: нам еще нужно многому у них научиться.
Если кто и молится о победе нашего оружия, то это персидский шах: рядом с нами он может не бояться Англии.
Первое, что мы сделаем, — это подпишем с Турцией договор о дружбе, основывающийся на том, что ей будет поручена защита Дарданелл[7]. Другим державам там делать нечего.
Что касается планового хозяйства, то оно у нас еще только в зародыше, и я представляю себе, какая это великолепная вещь — единый экономический порядок, охватывающий всю Германию и Европу.
Польза, к примеру, будет уже от того, что нам удастся использовать выделяемые при получении газов водяные пары, не нашедшие пока своего применения в системе теплоснабжения, для обогрева теплиц, и наши города всю зиму будут обеспечены свежими овощами и фруктами. Нет ничего прекраснее сада и огорода. Я всегда считал, что вермахту без мяса не обойтись. Но теперь я знаю, что в античные времена воинам лишь в случае крайней нужды выдавали мясо и римскую армию снабжали в основном хлебом.
Если собрать воедино все творческие преобразовательные силы, которые пока еще дремлют на всем европейском пространстве — в Германии, Англии, северных странах, Франции, Италии, — то можно лишь сказать: «Что по сравнению с ними американский потенциал?»
Англия гордится готовностью доминионов встать на защиту империи. Замечательно, но такая готовность существует лишь до тех пор, пока власти в центре в состоянии их к этому принудить[8].
Огромную роль играет то, что вся территория нового рейха находится под контролем единого вермахта, единых войск СС и единого административного аппарата!
Подобно тому как композиция стиснутой в стенах старой части города отличается от композиции современных окраинных кварталов, так и наши методы управления новыми пространствами отличаются от методов управления старого рейха. Решающее значение имеет то, что все необходимые меры проводятся в общеимперском масштабе.
В отношении территории Остмарка самое правильное было бы лишить Вену роли центра и возродить законы короны[9]. Разом можно ликвидировать все территориальные споры. Любой гау[10] будет счастлив, став сам себе хозяином.
Оружие будущего? В первую очередь сухопутные войска, затем военно-воздушные силы и лишь на третьем месте военно-морской флот.
Будь у нас летом 1918 года четыреста танков, мы бы выиграли мировую войну. Наше несчастье в том, что тогдашнее руководство не сумело своевременно распознать значение боевой техники. Военно-воздушные силы — самый молодой род войск. Но всего лишь за несколько десятилетий они достигли огромного прогресса в развитии, и пока еще нельзя сказать, что они на пределе своих возможностей. Военно-морской флот, напротив, со времен мировой войны не претерпел каких либо изменений.
Есть нечто трагическое в том, что линкор — этот символ свершений человека в деле преодоления сопротивления металла — в условиях развития авиации утратил свое значение. Его можно сравнить с таким чудом древней техники, как великолепное вооружение закованного в броню рыцаря конца средневековья. При этом на постройку линкора уходит столько же средств, сколько идет на производство 1000 бомбардировщиков. А сколько времени требует постройка одного линейного корабля! Стоит лишь изобрести бесшумные торпеды, и 100 самолетов будут означать гибель линкора. Уже теперь ни один большой боевой корабль не может находиться в гавани.
8
Любое существо, любое вещество, но также любой общественный институт подвержены процессу старения. Однако всякий общественный институт обязан считать, что он вечен, если только не желает самоликвидироваться. Крепчайшая сталь устает, все без исключения элементы распадаются. Поскольку Земле суждена гибель, несомненно, уйдут также в небытие и все общественные институты.
Этот процесс идет волнами, не прямо, а снизу вверх или сверху вниз. У церкви вековой конфликт с наукой. Бывали времена, когда церковь такой несокрушимой преградой вставала на пути научных исследований, что это приводило к взрыву. Церковь была вынуждена отступить. Но и наука утратила свою убойную силу.
Ныне в 10.00 на уроке закона божьего к детям обращаются со словами из Библии, излагая историю сотворения мира, а в 11.00 на уроке природоведения им начинают рассказывать историю развития. Но они же полностью противоречат друг другу. Я в школе очень остро воспринимал это противоречие и был настолько убежден в своей правоте, что даже заявил учителю природоведения о том, что его рассказ расходится с тем, что нам рассказывали на первом уроке, и привел учителей в отчаяние! Церковь ищет выход, утверждая, что библейские сюжеты не следует понимать буквально. Скажи это кто-нибудь 400 лет тому назад, его бы точно сожгли на костре под молебны.
Теперь церковь стала гораздо терпимее и по сравнению с прошлым веком обрела почву под ногами. Она использует то обстоятельство, что суть науки — в отыскании истины. Наука — это не что иное, как лестница, по которой можно взбираться вверх. И с каждой ступенькой цель все яснее и яснее. Но что там, в самом конце, наука тоже не знает. Оказывается, то, что еще недавно считалось истиной, далеко не полная истина, и ей не дано распахнуть ворота в вечность, и тогда церковь заявляет: мы с самого начала об этом говорили! Но: наука и не может по-другому. Если в ней будет властвовать догматизм, она сама превратится в религию. Когда говорят, что молния — дело рук божеских, это не так уж и неверно. Но безусловно, господь управляет молнией вовсе не так, как это утверждает церковь. Она спекулирует на идее сотворения мира во имя сугубо земных целей. Подлинное благочестие там, где укоренились глубокие знания о греховности всего человеческого.
Тот, для кого символ бога лишь дуб или дарохранительница, а не вся совокупность явлений, не способен до глубины души проникнуться благочестием, он скользит по поверхности и во время грозы боится, что бог в наказание за нарушение той или иной заповеди поразит его молнией.
Когда читаешь французские памфлеты XVII или XVIII века или беседы Фридриха Великого с Вольтером, то становится стыдно за наших современников с их примитивными разговорами.
Наука, хотя и разрешила в значительной степени проблему, вновь застряла на полпути, так и не сумев четко ответить на вопрос, существует ли вообще в природе разница между органическими и неорганическими веществами: видишь тело и не знаешь толком, из каких веществ оно состоит.
А церковь то начнет вопить, то опять сидит тихо и не препятствует распространению других взглядов. Но догматам веры не выдержать конкуренции с такой мощной силой, как естествознание, их ждет забвение. Это вполне логично. Если человеческий мозг устремлен в будущее и ему выпадает счастье приподнять плотную завесу, окутывающую тайну, то это не может остаться без последствий. Десять заповедей — это законы, на которых зиждется мироздание, и они полностью достойны похвалы. Вот основа церковной жизни и религиозной.
Церкви возникли потому, что у религии появилась организационная структура. Подсознание же у всех людей одинаковое, только понимание каких-то вещей происходит у них по-разному. Один сознает низменность своей натуры, лишь когда над ним нависла смертельная угроза. Другой же с самого начала понимал это, и ему не нужны были наводнение, пожар или землетрясение. В подсознании каждый чувствует ограниченность власти человека.
Благодаря микроскопу мы видим порядок величины не только с внешней стороны, но и изнутри: вот микрокосмос — вот макрокосмос. Добавим сюда также некоторые выводы — естественно-научного свойства, например что те или иные вещи вредны для здоровья. Отсюда традиция поста и многие медицинские трактаты со сведениями о том, как сохранить здоровье человека. Не случайно, что жрецы в Древнем Египте одновременно занимались врачеванием. Если современная наука ограничится лишь тем, что уничтожит память об их методах, то она причинит вред людям. Если же, напротив, церковь будет стремиться остановить прогресс, то создастся совершенно невыносимая ситуация, и это однажды приведет к краху всех церквей.
У стареющего человека ткани уже недостаточно эластичны. Нормальный человек вряд ли будет с охотой смотреть, как умирает другой. Когда двое любят друг друга и один из них вдруг начинает говорить о смерти, это означает: «Уходи, между нами все кончено!»
«Вы уже составили завещание?» Вопрос считается бестактным, чем моложе, тем меньше думаешь об этом. Но старики просто как одержимые цепляются за жизнь. Большинство из них верующие. Церковь открывает им перспективу: уход из жизни ничего не решает, дальше все будет гораздо лучше. Как тут не завещать церкви свои тысячи! И так везде и всюду. Есть ли вообще хоть одна церковь, которая бы более гибко подходила к достатку? Нет, ибо в таком случае она превратилась бы в науку. Наука не в состоянии объяснить, почему в природе все обстоит именно так, как это открывается глазу естествоиспытателя. Тут вмешивается религия и вносит успокоение в умы и души. Между тем, выражая себя только через церковь, она входит в противоречие с жизнью. Авторитет церковных иерархов основывается на том, что их вероучение объявляется догмой и церковь просто-напросто самоликвидировалась бы, не придерживайся она твердо основных догматов веры. Но то, что не радует глаз, должно или измениться, или исчезнуть. Таков закон вечного движения.
Нам только всегда надо помнить:
1. Мы — современные люди, можем заглянуть в глубины прошлого, а наши предки тысячу лет тому назад такой возможности не имели.
2. Древние не обладали таким кругозором, как мы.
Среди двух с половиной миллиардов жителей Земли мы можем обнаружить 170 основных вероисповеданий, каждое из которых утверждает, что именно оно придерживается истинных представлений о потустороннем мире. Получается, что 169 религий — ложные и лишь одна истинная. Из тех религий, что мы имеем на сегодняшний день, самая древняя возникла максимум 2500 лет тому назад. Человек же, то есть во многом похожая на него обезьяна — павиан, живет на Земле минимум 300 000 лет. А человекообразная обезьяна отличается от человека, стоящего на низшей ступени развития, гораздо меньше, чем этот человек от такого гения, как, например, Шопенгауэр. Когда заглядываешь в такие глубины, видишь, что 2000 лет — лишь небольшой отрезок времени. Материальный мир для нас во всей Вселенной совершенно одинаков. Неважно, идет ли речь о Земле, Солнце или других планетах. В наши дни даже представить себе невозможно, что хотя бы на одной из этих планет существует органическая жизнь.
Сделали ли научные открытия людей счастливыми? Не знаю. Но они счастливы, имея возможность придерживаться самых различных вероисповеданий. Значит, нужно быть терпимее в этом вопросе.
Самым нелепым было бы пытаться внушить человеку, что он управляет миром, как это делали в прошлом столетии назойливые либеральные ученые: тому самому человеку, который, желая быстрее добраться куда-либо, садится верхом на лошадь, то есть на ящера с микроскопическим объемом мозга. Вот это я считаю самым ужасным.
Русские имеют право выступать против своих попов, но они не смеют использовать их в борьбе против высших сил. Мы жалкие, безвольные создания, это факт, но есть также созидательная сила. И было бы глупо отрицать это.
Человек, придерживающийся ложной веры, выше того, кто вообще ни во что не верит. Так профессор-большевик воображает, что одержал победу над божьим Промыслом. Этим людям с нами не совладать. Неважно, черпаем ли мы свои идеи из катехизиса или из философских трактатов, у нас всегда есть возможности для отступления, они же с их сугубо материалистическими взглядами в конце концов просто сожрут друг друга.
9
Партия хорошо делает, не вступая ни в какие отношения с церковью. У нас никогда не устраивались молебны в войсках[1]. Пусть уж лучше — сказал я себе — меня на какое-то время отлучат от церкви или предадут проклятию. Дружба с церковью может обойтись очень дорого. Ибо, если я достиг чего-либо, мне придется во всеуслышание объявить: я добился этого только с благословения церкви. Так я лучше сделаю это без ее благословения, и мне никто не предъявит счет.
Второго такого ханжеского государства, как Россия, не найти. Там все построено на церковных обрядах. И тем не менее русские получили крепкую взбучку. К примеру, молитвы 140 миллионов русских во время войны с японцами (1904...1905) принесли, совершенно очевидно, меньше пользы, чем молитвы гораздо меньшей по численности японской нации. Точно так же во время мировой войны наши молитвы оказались весомее, чем их. Но даже внутри страны попы не смогли обеспечить прочную опору существующему строю. Появился большевизм. Разумеется, этому способствовали также реакционные круги: они устранили Распутина, то есть единственную силу, способную привить славянскому элементу здоровое миропонимание[2].
Поделиться книгой: