Застольные разговоры Гитлера
Застольные разговоры Адольфа Гитлера за период с 21 июля 1941 года по 11 марта 1942 года
Выписка из стенограмм министерского советника Генриха Гейма, сделанные доктором Генри Пикером
1
В сущности, мы должны быть благодарны иезуитам. Не будь их — кто знает, смогли бы мы в архитектуре перейти от готического стиля к легким, открытым и ясным композициям эпохи контрреформации. В отличие от Лютера, стремившегося вновь пробудить в душах князей церкви, погрязших в мирских делах, утраченную ими мистическую веру в таинства, иезуиты апеллировали к чувственности.
При этом в намерения Лютера вовсе не входило заставить человечество следовать букве Святого Писания; целый ряд его высказываний свидетельствует о неприятии им Писания, ибо ему там далеко не все нравилось.
В протестантских странах тоже сжигали ведьм, в то время как в Италии такое случалось крайне редко. Южане вообще гораздо терпимее в вопросах веры. Француз тоже свободно расхаживает в церкви взад-вперед, а у нас стоит лишь не преклонить колени, как уже рискуешь привлечь к себе внимание.
С другой стороны: Лютер осмелился восстать против Папы и всей церковной системы! Это была первая революция!
А своим переводом Библии он создал общепризнанный канон немецкого языка, заменив им наши диалекты, то есть сделал его символом воплощения характера и духа единой нации.
Бросается в глаза, сколь схожи пути развития Германии и Италии. Создатели итальянского и немецкого языков — Данте и Лютер — противостояли всемогущему Папе.
Нации объединил вопреки династическим интересам один человек. Они стали единым народом вопреки желанию Папы.
При встречах с дуче я всегда испытываю особую радость; он грандиозная личность. Самое удивительное, что он в то же время, что и я работал на стройке в Германии. Безусловно: моя программа написана в 1919 году, тогда я еще ничего о нем не знал. Наши учения отнюдь не заимствовали друг у друга духовные основы, но каждый человек есть продукт как своих, так и чужих идей. И нельзя сказать, что события в Италии не оказали на нас никакого влияния. Без черных рубашек, возможно, не было бы и коричневых. Поход на Рим в 1922 году был одним из переломных моментов в истории. Уже сам факт, что такое вообще возможно, послужил нам хорошим стимулом. (Через несколько недель меня принял министр Швейер[2], в противном случае он бы никогда этого не сделал.)
Если бы марксисты одолели Муссолини, не знаю, смогли бы мы выстоять. Национал-социализм был тогда растеньицем со слабыми корнями.
Смерть дуче была бы величайшим несчастьем для Италии. Кто прохаживался с ним по залам виллы Боргезе[3] и видел его голову на фоне бюстов римлян, тот сразу почувствовал: он один из римских цезарей! В чем-то он прямой потомок великих людей той эпохи.
При всех их слабостях итальянцы нам во многом симпатичны[4]. Италия — родина идеи государственности, ибо единственным подлинно великим государством была лишь Римская империя. Музыкальность народа, его чувство красоты и пропорции, красота этих людей! Возрождение — это заря нового дня, когда ариец наконец смог обрести себя.
А события нашей истории, происходившие на итальянской земле! У кого нет чувства истории, тот подобен глухому или уроду. Жить он может, но разве это жизнь?!
Колдовское очарование Флоренции и Рима, Равенны и Сиены или Перуджи, а как прекрасны Тоскана и Умбрия! Любой дворец во Флоренции или в Риме гораздо ценнее всего Виндзорского замка. Если англичане разрушат Флоренцию или Рим, они совершат преступление. А вот Москвы не жаль[5], и, к сожалению, Берлин в его нынешнем виде тоже не великая потеря.
Я видел Рим и Париж[6]. Признаться, в Париже, за исключением, может быть, Триумфальной арки, нет шедевров в стиле Колизея, Замка ангела или, скажем, Ватикана; общественные здания превосходят индивидуальные постройки. Что-то всегда нарушает композицию парижских строений, будь то «бычьи глаза»[7], которые явно не к месту, когда смотришь на здание в целом, или фронтон, который подавляет фасад. Когда я сравниваю античный Пантеон с парижским — какая же у него ужасная конструкция! А скульптуры! Все, что я видел в Париже, оставило меня равнодушным, в Риме же, напротив, я был просто потрясен увиденным.
Когда мы принимали дуче у себя[8], то полагали, что все было просто великолепно; но наша поездка по Италии, прием, который нам там устроили (пусть даже церемониал отличался излишней старомодностью), поездка на Квиринал — все было как-то совсем иначе.
Неаполь, если не считать средневековых замков, мог бы вполне сойти за южноамериканский город. Но двор в замке, какие изумительные пропорции, как все продумано, как одно сочетается с другим! Моя мечта — безвестным художником приехать сюда и просто бродить здесь. А вместо этого: тут отряды, там отряды, да еще дуче, которого хватает самое большее на три картины; так я из картин ничего и не увидел.
Думаю, что Сицилия тоже чудесное место.
2
Англичанин превосходит немца своим чувством собственного достоинства. Оно есть лишь у того, кто имеет возможность повелевать людьми.
Повсюду в мире трудятся немцы, не получая, однако, за свой труд должного вознаграждения. Их достижения признаются, но они живут только своим трудом и поэтому достойны лишь жалости в глазах тех, кто зарабатывает на них.
Чем же объясняется тот факт, что вплоть до самой мировой войны к немцу в англосаксонских странах относились весьма недоброжелательно?
Примерно в 1870 году у нас произошел колоссальный прирост населения. В результате ежегодно вынуждено было эмигрировать от 200 000 до 300 000 человек[1]. Противостоять этому можно было лишь путем вовлечения этих людей в трудовой процесс. Производились тогда исключительно изделия из такого немецкого сырья, как уголь и руда. Но Англия до поры до времени полностью удовлетворяла спрос на изделия из этого сырья. Англичане по обыкновению предъявляли очень высокие требования к качеству, чтобы соответственно установить высокую цену. И тому, кто хотел заняться этим делом, не оставалось ничего другого, как попытаться сбить монопольную цену.
Благодаря упорству и трудолюбию мы наладили выпуск товаров массового спроса. Они отличались дешевизной, но не обладали качеством английских изделий: мы были новичками и еще не знали всех секретов производства. И на Всемирной выставке в Филадельфии в восьмидесятые годы[2] немецкая продукция получила оценку «дешевая и плохая». Однако постепенно образовались три отрасли, в которых труд наших людей давал более эффективные результаты, чем труд англичан: химическая промышленность, главным образом фармацевтическая, изготовление красителей и, уже накануне мировой войны, получение азота из воздуха; изготовление электрических приборов и оптических инструментов. Англия настолько остро почувствовала конкуренцию, что бросила на борьбу с нами всю свою мощь. Но их товарам не помогли ни такие меры из области торговой политики, как льготный таможенный тариф и межгосударственные договоры, ни фабричная марка «Сделано в Германии».
Идеал англичанина — викторианская эпоха: ему были подвластны бесчисленные миллионы жителей колоний и 35 миллионов в собственной стране. Для сравнения: среднее сословие составляло 1 миллион человек, да еще 1000 господ-бездельников, пользовавшихся плодами чужого труда. Для этого английского правящего слоя превращение Германии в великую державу было величайшим несчастьем. По сути дела, наш экономический подъем уже решил судьбу Англии, и в будущем Британская империя сможет выстоять лишь при поддержке Германии.
Я уверен, конец войны положит начало прочной дружбе с Англией. Мы будем жить с ними в мире. Предпосылка — нокаут, который англичанин должен получить от того, кого обязан уважать: необходимо искупить позор 1918 года.
Когда я спрашиваю себя, сможем ли мы противостоять опасностям жизни в довольстве, которые угрожают погубить Англию, то ответ может быть только один: да. И именно поэтому я так забочусь об искусстве. На той стороне Ла-Манша культура, равно как и спорт, — привилегия аристократов, и ни в одной стране не ставят так скверно Шекспира, как в Англии. Они любят музыку, но музыка не любит их. И нет у них истинно крупных мыслителей. А разве основную массу народа интересует Национальная галерея? Реформация у них в отличие от немецкой родилась не в муках совести, а была вызвана исключительно государственными соображениями. В Байройте можно встретить больше французов, чем англичан. У них нет оперы и нет театра, в котором работали бы так, как в любом из сотен немецких театров.
И все же я познакомился со многими англичанами, достойными уважения. Но даже тех, с которыми мы вели официальные переговоры, никак нельзя назвать мужчинами. И все же это тот народ, с которым мы можем заключить союз.
3
От меня постоянно требуют, чтобы я сказал похвальное слово бюрократии. Но я не могу этого сделать.
Разумеется, в нашем аппарате работают чистые, неподкупные чиновники, аккуратные и очень педантичные. Но: аппарат слишком заорганизован и штаты кое-где чрезмерно раздуты. И еще: никого не интересует конечный результат, никто не стремится получить под свое начало определенный участок и отвечать только за него, все зависят друг от друга. И потом, они вечно цепляются за свои кресла. За исключением одного рода войск[1], у нас в вермахте больше самостоятельности и меньше казенщины, чем в гражданских учреждениях! И это при мизерных окладах военных.
А этот идефикс: законодательство может быть лишь единым для всей территории рейха. А почему бы не разработать проект указа лишь для части рейха? Но для них единство рейха — это: лучше плохо, но для всей его территории, чем хорошо, но не для всей. Главное, чтобы руководство было в курсе деятельности аппарата и держало в руках все нити.
В вермахте высшая награда полагается тому, кто вопреки приказу, по собственному разумению, своими решительными действиями спас положение. В аппарате же любое нарушение предписаний может стоить головы: здесь он не допустит никаких исключений. Поэтому чиновникам не хватает мужества взять на себя всю ответственность.
Радует лишь то, что под нашей властью (в ходе этой войны) постепенно оказался целый континент. И уже из-за разного положения солнца над различными его частями невозможно никакое «единообразие». Мы вынуждены управлять округами размерами от 300 до 500 километров, имея в распоряжении лишь небольшую кучку людей. Естественно, полиция вынуждена там свободно обращаться с пистолетом. Люди партии сделают все как надо.
За науку приходится платить: злоупотребления неизбежны. Ну и пусть, если только мне через 10 лет доложат: «Данциг, Эльзас, Лотарингия онемечены, но при этом в Кольмаре выявлено 3 и 4, а там-то и там-то 5 и 10 случаев злоупотребления». Мы готовы примириться с этим, лишь бы только не потерять провинции. Через 10 лет в нашем распоряжении окажется отборный человеческий материал, о котором мы будем знать: для этой цели мы возьмем того, для другой — другого, если для выполнения определенных новых задач потребуются испытанные мастера.
Будет выведена новая порода людей, истинных повелителей по своей натуре, которых, конечно же, никак нельзя будет задействовать на Западе: вице-королей[2].
4
Неудивительно, что самой мощной опорой коммунистов была Саксония и что мы далеко не сразу смогли привлечь саксонских рабочих на свою сторону, как, впрочем, и то, что теперь они считаются вернейшими из верных: тамошняя буржуазия отличается тупостью и косностью.
В глазах представителей саксонской экономики мы тоже были коммунистами. Кто выступал за социальное равноправие широких масс, тот был для них большевиком. Даже представить себе невозможно, как саксонцы оскверняли родной очаг. Там была такая же плутократия, как сейчас в Англии. В Саксонии вермахт установил, что шла постепенная деградация человеческого материала.
Я никогда не попрекну какого-нибудь маленького человека в том, что он был коммунистом. Попрекать в этом можно только интеллигента; для него беды народные были лишь средством для достижения определенной цели. Стоит приглядеться повнимательнее к этому бюргерскому отребью, как вас от негодования сразу бросит в жар. Для массы просто не было другого пути. Рабочий не имел возможности проявить свои патриотические чувства: ни на открытие памятника Бисмарку, например, ни на торжественный спуск кораблей на воду никогда не приглашали делегацию рабочих; куда ни кинешь взгляд — одни цилиндры да мундиры. Для меня теперь цилиндр символизирует буржуазию.
Нет ничего приятнее, чем листать старые номера «Вохе»[1]. Могу только сказать, что все это надо изучать: при спуске кораблей на воду — одни цилиндры и после революции тоже; народ нужен исключительно для того, чтобы на его фоне их высочества и их величества могли продемонстрировать себя.
Кайзер как-то раз[2] принял делегацию рабочих; он лишь наорал на них и сразу предупредил, что лишит их своей милости. На окружных собраниях делегатам достаточно было только изложить его речь. Ну а в войну уже было слишком поздно.
С другой стороны, представители буржуазии были слишком трусливы и не осмелились вонзить кинжал в сердце социал-демократии. Бисмарк намеревался это сделать; социальное законодательство в сочетании с последовательной репрессивной политикой — таким путем в течение 20 лет можно было бы достичь цели.
Тельман[3] — типичный маленький человек, который и не мог действовать по-другому. Самое скверное в нем то, что он не так умен, как, к примеру, Торглер[4]. Он очень недалекий человек. Поэтому Торглера я отпустил, а Тельмана — нет, и не из мести, а потому, что он опасен. И как только с той страшной угрозой, которую таит в себе Россия, будет покончено, пусть себе идет куда хочет.
Социал-демократов мне незачем было сажать за решетку[5], ни одно иностранное государство не могло стать им оплотом в их подрывной деятельности.
Пакт с Россией[6] не мог побудить меня по-иному отнестись к внутреннему врагу. Но сами по себе коммунисты мне в тысячу раз симпатичнее того же Штархемберга[7]. У них здоровые натуры, и, побудь они подольше в России, наверняка бы вернулись домой исцеленными.
5
Если какая-нибудь страна, подобно России, отгораживается от всего мира, то лишь с целью лишить своих граждан возможностей для сравнения.
Сталин установил в Балтии большевизм потому, что солдаты его оккупационной армии были бы просто ошарашены, сравнив тамошнюю жизнь со своей. Сперва он этого не хотел.
Мы намерены так преобразовать Германию, чтобы тот, кто к нам придет, избавился от своих прежних взглядов. Но я никому не хочу навязывать национал-социализм. Если некоторые заявляют, что они хотят остаться демократами, ладно, пусть в любых обстоятельствах остаются либеральными демократами. Французы, например, должны сохранить свои партии; чем больше у них будет социал-революционных движений, тем лучше для нас. Мы сейчас действуем правильно, именно так и надлежит поступать; многие французы вовсе не жаждут, чтобы мы покинули Париж. Из-за своих связей с нами они не вызывают доверия в Виши; в свою очередь в Виши из-за страха перед революционными движениями, в общем-то, благосклонно относятся к тому, что мы в Париже.
В своем стремлении к развитию нашей экономики мы не должны забывать о необходимости приумножить поголовье скота. Далее, очень важно владеть 400 000 гектарами каучуковых плантаций[1] для удовлетворения наших потребностей.
Из-за того, что у нас властвует частнокапиталистический интерес, мы лишь едва приступили к использованию водной энергии. Энергией крупных гидроэлектростанций в первую очередь пользуются крупные получатели, химическая промышленность и так далее. Впрочем, достойны поощрения и те, кто использует каждую лошадиную силу так, как когда-то ее использовали на наших мельницах. Вода течет себе и течет, нужно лишь устроить каскад, и все будет как надо. Если запасы угля когда-нибудь подойдут к концу, то с водой такого не произойдет. Тут вообще нужен другой подход. Надо строить каскад за каскадом, используя любой, даже самый небольшой склон. И тогда вода будет стекать равномерно. И ее можно будет использовать абсолютно надежно. Метод Фишера — одно из самых гениальных изобретений.
Норвегия станет у нас центральной электростанцией для Северной Европы. Тем самым норвежцы наконец-то выполнят свой долг перед Европой. Относительно Швеции я еще не решил. В Финляндии, к сожалению, это не получится.
Если бы во всех наших городах применяли разработанный в Мюнхене метод по использованию сапропеля (благодаря ему на 12 процентов была удовлетворена обычная потребность Мюнхена в газе), то мы свершили бы великое дело. В Велской пустоши обнаружены залежи природного газа: им топят в городе Велсе. Не удивлюсь, если однажды там откроют нефтяное месторождение.
Но совершенно очевидно, что будущее за водой, ветрами и приливной энергией. Топить будем, вероятнее всего, водородом.
6
Поделиться книгой: