— Здравствуйте, — ответила она, с интересом приглядываясь ко мне. — Вам кого?

Что я могла ей ответить? Я ищу девочку, которая утонула двадцать лет назад? После этакого ответа меня заподозрят в сумасшествии и вряд ли захотят разговаривать.

— Извините, — не спеша произнесла я, надеясь придумать что-то убедительное. — Несколько лет назад мы отдыхали здесь неподалеку, и вот я хотела узнать, нельзя ли снять дачу на лето? На месяц.

— Дачу? — вроде бы удивилась девушка. — Мама! — крикнула она, отворачиваясь, и тут же сказала:

— Проходите.

Я вошла и встала возле порога, из передней появилась женщина лет пятидесяти. Я была уверена, что раньше ее не видела, и почему-то расстроилась. В доме сменились хозяева, и эта женщина и ее дочь к той Лене не имеют никакого отношения.

— Здравствуйте, — нараспев сказала женщина, приглядываясь ко мне.

— Я по поводу дачи, — торопливо сказала я. Вышло как-то испуганно, мне казалось, что женщина видит меня насквозь: и мое притворство, и мою досаду, что я зачем-то зашла в этот дом, вру этим людям. Какой во всем этом смысл, раз они ничего не знают о той девочке?

— А вам на какое время надо? — спросила она.

— В июле, числа с десятого и до пятнадцатого августа, — с упрямством продолжала врать я.

— Вы проходите, садитесь, — вдруг засуетилась женщина.

— Спасибо. Я на минутку, не буду вам мешать. Просто проезжала мимо, увидела вашу деревню, живописные места у вас.

— Это да. Художники приезжают. Из Москвы и из Питера двое были. Тот год все лето жили. Не у нас, у Самойловых, дом напротив. Они на все лето сдают, бабушка умерла, а сын в городе, хотел дом продать, а теперь передумал, говорит, выгодное это дело, если жильца найдешь с весны до осени.

— Мне только на месяц.

— Ага. Я живу здесь постоянно, но у нас есть пристройка летняя. Хорошая, светлая. Можете там жить или здесь живите, а я туда уйду.

— Пристройка мне вполне подойдет.

— А вы как, с ребенком или тоже художница? — Она все-таки настояла, чтобы я прошла в переднюю. Я вошла, оглядываясь: печь, старый комод, зеркало в резной раме, диван с подушками, расшитыми крестиком, за деревянной перегородкой кровать, шифоньер, круглый стол посередине, над ним абажур оранжевый, с кистями. — Настя, поставь чаю, — сказала женщина дочери.

Я запротестовала:

— Что вы, не беспокойтесь.

— Какое же это беспокойство, — улыбнулась она и пошла в кухню, а я подумала, что раньше у нее были длинные волосы, она заплетала их в косу и укладывала наподобие короны. Теперь волосы едва доставали до плеч, жесткие тугие кольца химической завивки, волосы совсем седые, седина с неприятным желтоватым оттенком. Но улыбка осталась прежней, и я едва не вскрикнула. Может, от неожиданности, что вдруг увидела в ней ту, прежнюю.

Тогда она казалась мне красавицей, Василисой из сказки, может, из-за косы, которую она укладывала короной. У меня защемило сердце, точно встретилась с человеком, которого долго искала и вот через годы наконец нашла, а он тебя не узнает, и хочется плакать от обиды и несправедливости.

— Тетя Валя, — прошептала я и испугалась, что она услышит, но она не слышала, о чем-то разговаривая с дочерью, а я перевела взгляд на фотографии в рамках в простенке между окон, подошла ближе и увидела Лену. Девочка в белом платье с огромным бантом на голове смотрела на меня очень серьезно. На фотографии она казалась старше. Что я почувствовала в тот момент? Наверное, облегчение. Это звучит странно, но так оно и было. Потому что многое теперь становилось понятным, не в банальном житейском смысле, а в чем-то ином, чему пока я не находила названия, но подумала: «Все правильно». — Это ваша дочь? — спросила я, когда женщина заглянула в комнату.

— Да. Старшая. Леночка.

— Живет в городе? — Мне хотелось, чтобы она что-то сказала о ней, вот я и спросила.

— Она утонула. Давно. Сейчас бы ей было двадцать семь.

— Какое несчастье, — пробормотала я, хотела спросить, как это случилось, но побоялась.

— Не знаю, как я смогла пережить такое. Потом вот Настя родилась. Слава богу, понемногу отпустило, но все равно этот пруд до сих пор видеть не могу, за версту обхожу. Пойдемте в кухню чай пить.

Мы пили чай и обсуждали условия моего будущего проживания здесь. Я старательно отводила глаза. Я вру этой женщине, а она потчует меня чаем, заботливо пододвигает печенье и не догадывается, кто перед ней. «Я сделала это нарочно, — хотелось сказать мне. — Я ее ненавидела и сделала это нарочно…»

— Большое спасибо, — сказала я, поднимаясь. — Значит, договорились.

Они вышли на крыльцо, чтобы проводить меня, а я, отъехав на километр от деревни, не выдержала и разревелась.

«Неужели я убила ее? Мог ли пятилетний ребенок… Господи, господи… прости меня. Я всегда знала, я всегда чувствовала: что-то со мной не так. Я мечтала о любви, но почему-то точно знала, что недостойна ее. Я боялась этого и знала, что всю жизнь проживу одна, прислушиваясь к шуму дождя за окном или глядя на пламя свечи. Счастье получают достойные…»

Я вытерла слезы, постаралась успокоиться. Девочка не сон, она действительно погибла.

* * *

Я вернулась домой и сразу позвонила тетке. Странное дело, врать я не любила и, как мне казалось, не умела, но, начав, продолжила увереннее и даже с фантазией:

— У моей знакомой проблемы с ребенком, им советовали обратиться к психиатру. Помнишь, мама водила меня к врачу? Не могу вспомнить фамилию. — На мгновение мне показались, что тетка все поняла и в мои россказни не поверила, в трубке царила тишина. Однако тетя, должно быть, успокоилась, вспомнив, сколько прошло лет, даже если и подозревала меня в хитрости. В общем, она ответила:

— Латунина, она заслуженный врач. Но что-то я о ней последнее время ничего не слышала. Ей сейчас должно быть лет шестьдесят пять — семьдесят. Возможно, уже и не практикует; Ковалева неплохой врач. Можно к ней. Если надо, я договорюсь.

— Я тебе перезвоню, — сказала я и поторопилась проститься, сославшись на то, что у меня сидит подруга.

На поиски Латуниной у меня ушло не так уж много времени. Через полчаса я уже знала, что принимает она трижды в неделю в первой городской поликлинике. Позвонила туда, но регистратура уже не работала. Завтра суббота, но, возможно, мне повезет, врачи работают и по субботам.

Утром я встала в восемь и сразу же позвонила в поликлинику. Латунина принимала с девяти. Я быстро выпила кофе и на такси отправилась в Западный район, где находилась поликлиника. В длинном коридоре с кушетками, обитыми бордовой искусственной кожей, не было ни души. Я нашла дверь с нужной мне табличкой и постучала, после чего открыла дверь.

— Здравствуйте, — кивнула мне женщина, сидящая за столом. В кабинете она была одна, я не знала, полагалась ли медсестра врачу-психиатру, но забеспокоилась, женщина выглядела молодой, лет тридцати пяти от силы, а тетка говорила, что Латунина гораздо старше. — Присаживайтесь, — кивнула она на стул напротив. Сомнения меня оставили, она врач. Либо тетка перепутала фамилию, либо та Латунина и эта — однофамильцы.

— Простите, двадцать лет назад я лечилась у психиатра с такой же фамилией, как у вас. Ведь вы Латунина?

— Да. Латунина Лариса Львовна, а вы, скорее всего, лечились у моей мамы, Ольги Вениаминовны.

— Да-да. Именно так. Извините ради бога, но у меня к ней дело. Вы не скажите, могу ли я с ней поговорить? По телефону или при личной встрече. Это очень важно для меня.

— К сожалению, это невозможно, — вздохнула Лариса Львовна. — Мама умерла восемь месяцев назад.

— Извините. Я не знала, — пробормотала я, понятия не имея, что делать дальше. Я надеялась поговорить с врачом, выяснить, что было правдой в моем сне. О чем я думала тогда, что чувствовала? Господи, о чем может думать пятилетний ребенок? И все же я хотела знать. — Простите, наверное, я спрашиваю глупости, но, как я уже сказала, для меня это очень важно. Вдруг остались какие-то записи…

— А что, собственно, вас интересует?

— Двадцать лет назад меня преследовал один сон, то есть это родители убедили меня в том, что мне снятся кошмары. Теперь этот сон неожиданно вернулся, но я думаю, что это воспоминания. Я думаю, что была свидетелем убийства, об этом я и собиралась поговорить с вашей матерью.

— Я бы очень хотела вам помочь, но не в силах этого сделать. То есть как практикующий врач я вам, конечно, помогу. Но что касается бумаг… Выйдя на пенсию, мама собиралась писать книгу, у нее был собран огромный материал. Но после ее смерти, когда потребовалось срочно освободить ее квартиру, мы временно перевезли все бумаги на дачу. А дача сгорела. Говорят, бомжи подожгли. Ничего не осталось. Только головешки.

— Ясно, — кивнула я. — Извините. — Я поднялась и направилась к двери под испытующим взглядом женщины. — Простите, — уже взявшись за ручку двери, спросила я. — А может где-то сохраниться история болезни или что-то в этом роде? Я не знаю, как это назвать правильно.

— Двадцать лет назад мама работала в областной больнице. Двадцать лет — большой срок, но вполне возможно… обратитесь к ним.

— Спасибо, — кивнула я и покинула кабинет.

Я возвращалась домой пешком. Мне не удалось поговорить с врачом, и я по-прежнему не знала, что я чувствовала двадцать лет назад, но одно несомненно: я виновата в смерти Лены. «Я на тебя смотрю. Я тебя вижу».

Автомобильный сигнал заставил меня вздрогнуть, я резко обернулась и увидела машину, которая прижалась к тротуару. Левая передняя дверь распахнулась, и появился Олег.

— Ульяна! — окликнул меня он и широко улыбнулся. — Привет. Я тебе звонил, мобильный не отвечает.

— Я забыла его дома. Ты на работу?

— Побойся бога. У меня тоже бывают выходные. Может, сходим куда-нибудь?

— Куда? — спросила я. Вопрос, конечно, дурацкий, задала я его машинально, потому что думала о другом.

— Ну… не знаю. Можно в кафе или в кино. А можно просто прогуляться по городу.

— Хорошо, идем в кафе, — точно очнувшись, сказала я. — Угощу тебя кофе. Любишь капуччино?

— Я больше чай люблю, — засмеялся он.

— Чай там тоже хороший, — кивнула я. — Кафе в переулке, перегоняй туда машину.

Я свернула в переулок, Олег подъехал следом.

В маленьком кафе, которое я очень любила, мы оказались единственными посетителями в этот час. Нам принесли наш заказ, я пила капуччино и смотрела в окно.

— Ульяна, — начал Олег. — Я вчера поговорил кое с кем об этих… несчастных случаях…

— Не надо, — не отрывая глаз от окна, перебила я.

— Что не надо? — вроде бы растерялся Олег.

— Ничего, — пожала я плечами. — Это совсем не то, что ты думаешь.

— Что-то я не пойму. Объясни, пожалуйста.

— Я считала, что это убийства. Кто-то сознательно доводит людей… Впрочем, ты знаешь, мы ведь говорили об этом. И я считала, что возможная причина — предстоящие изменения в расстановке кадров. Чушь какая… — Я невольно засмеялась и покачала головой. — Дело не в этом.

— А в чем? — нахмурился Олег, а я поняла, как нелепо прозвучит то, что я собиралась ему сказать, вздохнула и ответила уклончиво:

— У каждого из нас есть свой скелет в шкафу. Мы старательно оберегаем свою тайну, прячем ее от людей, иногда сами о ней забываем… — Я вдруг задумалась, глядя в окно. Я думала о Людмиле и ее матери, Ольге и ее неродившемся ребенке.

— Эй, — усмехнулся Олег. — Что с тобой?

— Извини, — вздохнула я, оглядываясь с некоторым удивлением. — В общем, теперь я уверена, что это не имеет никакого отношения к тому, кто будет начальником отдела. Мы никого не найдем.

— Постой. А парень в черном свитере? А тот тип в подъезде?

— Его нет, — вздохнула я. — То есть он, конечно, есть. Но его нет.

— Что-то слишком заумно для меня. Кто есть и кого нет?

— Азазель. Он сам себя так назвал. Назови это страхом расплаты. Какая разница? Спасибо тебе за то, что хотел мне помочь. Но теперь я в помощи не нуждаюсь. Я сама.

— Что сама?

— Сама как-нибудь справлюсь. Милиция здесь не поможет.

— А я не милиция. Я просто друг. Другу ты можешь довериться?

— Наверное. Только… я не хотела бы тебя разочаровывать.

— Так, — кивнул Олег, сосредоточенно разглядывая мою физиономию. — У тебя этот самый скелет в шкафу тоже есть, как я понял?

— Есть. Мне очень жаль, но нам не стоит видеться.

— Из-за твоего скелета? — Олег злился, хотя и пытался скрыть это.

— Из-за него тоже.

— Хорошо, я не буду спрашивать тебя о твоем скелете в шкафу, но о том, что ты узнала об этих двух женщинах, ты можешь мне рассказать?

Я пожала плечами.

— Если ты этого хочешь… Я думаю, Людмила была уверена, что убила свою мать. Уморила голодом парализованную женщину, которая не хотела для дочери неприятностей и молчала об этом. Ольга переживала из-за того, что ей пришлось убить своего неродившегося ребенка.

— Подожди, подожди, — поднял руку Олег. Не знаю, чего он ожидал, но услышанное его явно разочаровало. — Ты хочешь сказать, что они погибли из-за… Хорошо, допустим, угрызения совести из-за смерти матери — это объяснимо, но аборт… чушь, миллионы женщин…

— Ты не понял, — вздохнула я, хотя непонимания ожидала и была к нему готова. — Неважно, миллион или два, важно, как ты сам к этому относишься. Он пришел, чтобы напомнить…

— Кто он? — перебил Олег. — Эй, очнись. Кто пришел? Азазель? Дух пустыни? Только мистики мне и не хватало. Послушай, послушай меня… черт. Ты-то кого убила, а? Котенка дверью прихлопнула или сбила собаку на дороге? Вовремя не полила цветок, и он завял? Точно, цветок. Над собакой или котом ты бы до сих пор рыдала. Значит, цветок загубила. Или разбила чью-то чашку.

— По-твоему, то, что ты сейчас говоришь, смешно? — поморщилась я.

— Расскажи мне о своей страшной тайне. Ну… — потребовал он, а я вдруг разозлилась и сказала:

— Двадцать лет назад из-за меня погиб человек. Девочка. Утонула в пруду. Я ее терпеть не могла. Она постоянно меня дразнила, смеялась… Кажется, я ее ненавидела. И сделала так, что… баллон, на котором мы катались, перевернулся и ударил ее по голове. И никто не заметил, как она ушла под воду.

— Двадцать лет назад? — протянул Олег. — Сколько лет тебе тогда было? Два, три?

— Пять. И я убила человека. Этого на моем лице не написано? Извини, мне надо идти.

— Подожди, — схватил он меня за руку. — Сядь. Пожалуйста. Если честно, я занялся этим делом… просто ты мне понравилась, и я хотел… короче, ты понимаешь. Я хотел, чтобы в твою голову не лезла всякая чепуха и ты бы жила спокойно. А теперь я вижу, что все не так просто. Этот тип… этот Азазель, черт бы его побрал. Он очень умело манипулирует людьми, он… он настоящий убийца. И я его найду. Слышишь? А ты мне поможешь. Потому что этот гад…

— Успокойся, — попросила я. — Хочешь провести расследование, пожалуйста. В конце концов, это твоя работа. Но… очень жаль, что ты не понял главного…

Я поспешно поднялась и пошла к двери. Слава богу, он остался сидеть за столом. Не знаю, что еще мы могли сказать друг другу.

* * *