Анну он побаивался — от нее зависело кормление, она требовала становиться на ненавистный предмет — на весы, заставляла залезать на велотренажер и ругала, если он забывал воспользоваться туалетной бумагой. Ирину Юра любил рефлекторно, как маленькие дети любят няню или кормилицу. Есть теплое существо, которое меня защищает, ласкает, кормит, — надо держаться ближе к этому существу, требовать от него внимания и заботы. Почти двухметровый, толстый, обрюзгший, Юра ластился к худенькой Ирине, которая едва доставала ему до подмышек, и хныкал:

— Тетя, Юла холосый, дай Юле кусать.

— А Юра хочет пи-пи? — Ира гладила его по, плечу. — Пойдем делать пи-пи, а потом кушать.

Сейчас Юра, старательно не глядя на Анну, вяло прокручивая педали и пуская слюни, канючил:

— Хосю кафетку. Тетя, дай кафетку!

— Юрочка, тетя даст конфетку. Но нужно немножко позаниматься. Мама будет недовольна.

— Мама пахая.

Анна видела подобные сцены ежедневно, и они ее не шокировали. Но иногда пронзало раскаяние: во что она превратила жизнь подруги! Для Ирины весь мир сейчас заключался в Юре — в его мокрых штанах, в машинках, в мультиках, в сюсюканье и в баюканье. Самое ужасное, что Ирина была довольна жизнью, даже счастлива. Молодая женщина, здоровая и умная!

Живя в доме престарелых, со временем сам начнешь подволакивать ноги. Ухаживая за вечным ребенком, перестаешь видеть мир за пределами его кругозора.

И это Анне выгодно, другой такой сиделки не найдешь. Может быть, посоветоваться с Колесовым? С него, собственно, все и началось.

Кооператив, где работал Колесов, Аннин центр поглотил, как поглотил многие другие. Они не умели вести дела, и она скупала их по дешевке — за долги по аренде и оплату электроэнергии. Вместе с лучшими специалистами в ее центр переходили и прирученные пациенты — самое ценное, ради чего и огород городили.

К Колесову Анна привела Ирину и ее мужа Олега, хронического алкоголика. После приема Колесов заглянул к ней в кабинет.

— Анна Сергеевна, я хотел бы поговорить по поводу пары, которую вы ко мне направили. Ситуация выглядит следующим образом: эта семья гораздо крепче, чем может показаться на первый взгляд. Это союз людей, получающих большую психологическую выгоду один от другого.

— Не может быть! — возмутилась Анна. — Ирина совершенно измучилась, она говорила о разводе. Поверьте, для нее это шаг немыслимый.

— Разговоры — еще не шаг, и она его вряд ли совершит. Если вы не будете меня перебивать, то, с вашего позволения, я закончу свою мысль.

Осадил ее. Доктор Колесов вызывал у Анны странное чувство. Он был очень похож на Юру — того, прежнего, до болезни. Но похож только внешне. Юра легко заводил друзей, а Колесов выстраивал километровую дистанцию в общении — вы начальник, я подчиненный, у вас бумажки, у меня люди, я к вам снисходителен — радуйтесь.

— Закончите свою мысль, — сказала Анна.

— Итак, это союз людей, получающих взаимное удовольствие. С ним, с мужем, все понятно. Трезвая жизнь не дает ему радостей бытия. В опьянении снимаются тревоги, неуверенность в себе, он талантлив, умен, обаятелен, громадье планов и полет фантазии. Плюс избавление от проблем. Проблемы есть, их надо решать, нести ответственность за себя, за жену, за близких. Водка снимает эту ответственность. Проблем нет — жизнь прекрасна.

Недаром алкоголизм называют болезнью безответственности.

Теперь жена, Ирина Дмитриевна. Крайне заниженная самооценка, Пока она вовлечена в проблемы мужа, есть повод не заниматься собственными. Влечение к святости. Ей приятно повторять: “Без меня он пропадет”. Приятно чувствовать себя почти богом. Ей нужен муж, потому что только он подпитывает ее чувство самоуважения и нужности другому человеку. Стать кому-то нужным — классический суррогат любви. Взлеты и падения — то он бросает пить, то снова в запое — рай и ад, тоже дают ощущение эмоциональной наполненности жизни.

Они никогда не разойдутся, подвел итог Костя, поскольку перемены нужно начинать с самих себя, а они к этому не готовы. Сцепка, основанная на получении подсознательного удовольствия, в подобных семьях очень крепка. Все удивляются — как они могут жить? — и мало кому в голову приходит, что именно это им и нужно, несмотря на манифестации и заявления противоположного толка. Возможна длительная психоневрологическая терапия, направленная на разрушение удовольствия от саморазрушающего поведения. Особых надежд на успех от нее именно у этой пары Костя не возлагает, но и не отказывается от них.

Анна поблагодарила Колесова, а когда он ушел, подумала о том, что надо делать его заведующим отделением.

Как помочь подруге, она не решила, но жизнь подсказала выход. Как раз в это время назрела ситуация, когда к Юре нужно было брать сиделку. Луиза Ивановна попала в больницу, дети постоянно скандалили с Юрой, дрались из-за игрушек, обзывали его и выгоняли из комнаты. Галина Ивановна не справлялась. Анна попросила Ирину посидеть несколько дней с Юрой, та как раз была в отпуске. Несколько дней обернулись годами. Муж Ирины пропил квартиру — у них теперь была только комната в грязной коммуналке. Ирина привязалась к Юре и осталась жить с ним. Еще один суррогат любви, теперь уже материнской.

“Бедная подружка, я нещадно эксплуатирую твои комплексы, — думала Анна. — Но что же мне делать?”

— Ириша, давай я отправлю тебя на месячишко в хороший санаторий. За свой счет, конечно, — предложила Анна.

Ира быстро уловила настроение подруги.

— Нет, не надо, — ответила она. — Купи лучше Юре железную дорогу с поездами и светофорами.

— Куплю, — кивнула Анна. — Чего я только не куплю для родного мужа.

— Аня, ты из-за кого переживаешь, из-за Юры или из-за меня?

— Юра… мой муж… Юра, — позвала она, — ну-ка, посмотри на меня. Как меня зовут?

— Мама пахая, — насупился Юра, — тетя холосая.

— Наш ответ Чемберлену, — усмехнулась Анна.

Она уже давно перестала строить планы и мечтать о том, что Юра станет нормальным человеком. Анна научилась жить, выделив мужу не только отдельную жилплощадь, но и отдельный участок в своей душе. И в то же время Анна любила мужа. Любовь была странной — не материнской, не женской, а какой-то другой, замешанной на воспоминаниях и жалости, на привычке и долге, на непрожитом, невысказанном, неисчерпанном. Ее чувство походило на иррациональную любовь к родине или на то чувство, которое архитектор испытывает к недостроенному зданию, студент — к вузу, в котором недоучился. Анна не могла представить свою жизнь без Юры, но и не могла посвятить свою жизнь ему.

Ирина все это прекрасно знала и понимала. Они много говорили о Юре. Ирина шутила, что ему повезло — две женщины его любят, но одна больше, она имела в виду себя, потому что была готова находиться рядом с ним день и ночь. Анну подобная жертвенность приводила в замешательство. Но Ирина ее разубеждала:

— То, что чувствую я, тебе кажется примитивным, ущербным, уродливым, правда? Так многие думают. И меня это не волнует. Но я не хочу, чтобы ты видела во мне страдающее существо, находящееся у тебя в рабстве. Аня! У меня подобного покоя и благости не было никогда в жизни. Пойми! Мне необыкновенно хорошо, когда он тянется ко мне, когда просыпается ночью и зовет меня. Я даю ему соску. Да, да, признаюсь, у нас теперь есть соска-пустышка. Может, я всю жизнь искала подобного умиротворения и наконец его обрела. Мне плевать, если при этом я всем вам кажусь моральным уродом. Впервые в жизни плевать, что думают остальные. Потому что я счастлива каждый день. Мы с Юрой два человеческих мутанта, которым хорошо вместе. Это преступление? Не знаю, сколько времени все продлится, но сейчас не смущай меня, пожалуйста, своими сочувственными взглядами и попытками подкупить меня. Впрочем, ты еще не подозреваешь, какая я корыстная натура. Я хочу, чтобы ты сняла нам отдельную дачу на следующее лето. Дети травмируют Юру. И давай оборудуем для него комнатный спортивный зал — шведская стенка, перекладина, кольца и прочее.

— Ирка! — растроганно проговорила Анна. — Будь ты правильного, нашего вероисповедания или если бы это можно было купить за деньги, я бы записала тебя в святые.

— Ты плохо знаешь Библию, там одни наши.

— Ира, ты все равно не пользуешься своей зарплатой. Ты ее в чулок складываешь? Давай я буду перечислять ее в один надежный банк под проценты, а деньги на текущие нужды ты просто будешь брать у меня. Так у тебя и жалованье повысится, и накопления появятся.

— Делай, как находишь нужным. Принесешь Юре ужин или я сама схожу? Он сегодня заслужил шоколадку.

Глава 3

Вторая загранкомандировка Крафтов в Мексику разительно отличалась от первой в Перу. Времена изменились: не было в посольстве партийной организации, колпак родных спецслужб, под которым сидели все посольские, из чугунного превратился в стеклянный. Дух свободы проявлялся в возможности перемещения и общения с иностранцами без специального разрешения и отчетов. Посол, который приехал в Мехико почти одновременно с Крафтами, был выходцем из академической среды, а не карьерным, то есть служившим от самых низов, дипломатом. Волна перестройки выбросила его на работу в Думе, а потом задвинула в почетную ссылку на Латиноамериканский континент. Этот шестидесятипятилетний академик нравился Вере интеллигентностью, широчайшей эрудицией и полным равнодушием к интригам. Сергея посол раздражал незнанием нотной грамоты посольской партитуры и пренебрежением к дипломатическому протоколу.

Жена посла вместе с ним в Мексику не приехала, осталась в Москве воспитывать внуков и продолжать научную и преподавательскую карьеру. Она приезжала только в отпуск летом и никак не вмешивалась в дела посольства. Отсутствие первой леди делало жизнь еще более раскрепощенной и свободной.

Вера всегда интересовалась историей, этнографией и антропологией, а Мексика в этом отношении была сущим раем. Вся страна усеяна островками древних цивилизаций — ансамблями пирамид, поражающих архитектурной мощью.

На вечерах Ассоциации жен зарубежных дипломатов Вера познакомилась с Лаурой Гонсалес, доктором антропологии и женой чиновника из мексиканского МИДа. Они подружились. Лаура советовала Вере, что посмотреть, где побывать, о чем почитать. И даже познакомила ее с мероприятиями, на которые чужих, тем более иностранцев, не допускали.

— Моя племянница выходит замуж, — как-то сказала Лаура. — Мы устраиваем “деспедида де сольтера”. Как это будет по-русски?

Лаура пыталась с помощью Веры учить русский язык.

— Дословно: прощание с женским одиночеством. У нас называется девичник.

— Ты увидишь, что такое мексиканский девичник.

Вера приняла приглашение, не подозревая, что ее ожидает. Обычно если мексиканцы приглашали к себе в дом на обед, ужин, именины или свадьбу, то организовывали их по принятым во всем мире стандартам.

Они только подъезжали к дому — небольшому двухэтажному особняку, — а Лаура уже обратила ее внимание:

— На два квартала вокруг — ни одного мужчины не допускается, детей тоже всех увезли.

Первое, что попросили Веру сделать, когда познакомили с уже прибывшими женщинами, — отломить и съесть кусочек мягкой карамели от большой, с метр, конфеты, прикрепленной к люстре. Полагалось не отламывать, а, убрав руки за спину, откусывать зубами. Но для Веры сделали исключение. С кусочком карамели она отошла в сторону, стала наблюдать, как следующая гостья пытается ухватить зубами конфету. И обомлела! Длинное карамельное лакомство было сделано в форме огромного… мужского члена! Пришли еще две девушки, под шутки и прибаутки окружающих они старались остановить раскачивающегося гиганта, став с противоположных сторон… А украшения в комнате! С потолка на ниточках свисали разноцветные презервативы, на стенах порноплакаты, вместо лиц на которых были вклеены фото жениха и невесты, лозунги с такими скабрезностями, что русские эротические частушки — просто детсадовское творчество.

Лаура, заметив Верино замешательство, подошла к ней, подала стакан с коктейлем и “успокоила”:

— Расслабься, это только начало.

А далее последовали конкурсы на знание любовного мастерства, мужской анатомии и пристрастий. Спиртного пили очень мало — тянули весь вечер по коктейлю, ненормативной лексики не употребляли, но хохот стоял оглушительный. Три десятка женщин разных возрастов — от семидесяти до восемнадцати — на разные лады высмеивали сексуальные утехи. Постепенно Вера справилась с оторопью и неожиданно для себя поддалась общему веселью.

Ей достался конкурс напутствия невесте в первую брачную ночь. Вере, как замужней женщине, называли неожиданные ситуации, в которые могла попасть Анхелика (так звали невесту), и нужно было дать мудрый совет. Если совет не нравился окружающим или Вера не могла ответить, то она расставалась с частью туалета. Прежде чем она начала наконец отвечать “правильно”, с нее успели снять пиджак, блузку, юбку, один чулок и туфлю.

— Что Анхелике делать, если муж завалится в спальню вместе со своим дружком?

— Предложить им помериться гениталиями.

— Если он, прежде чем лечь в постель, достанет деньги и заплатит?

— Требовать удвоения суммы.

— Станет хвастаться, что у него три яичка?

— Пусть Анхелика скажет, что у нее три груди.

Постепенно к Вере вернулась ее одежда, и настала очередь Лауры читать свиток — поэтическое сексуальное напутствие. В некоторых, особенно сальных местах Лаура спотыкалась и восклицала:

— Какая извращенка это сочиняла?

Кульминацией вечера стало появление женщин, переодетых в “Педро”, жениха Анхелики, его тайной жены и трех детей. “Педро” изображала невысокая худенькая женщина в косматом парике, с огромными разлапистыми губами, вылепленными из красной жевательной резинки, в мятых штанах и порванной рубахе. Ширинка у “Педро” была не застегнута, и из нее свисал длинный, ниже колен, чулок, набитый тряпками. “Жена” возвышалась над “Педро” на две головы, а “дети” хныкали и размазывали искусственные слезы. Речь держала “жена”. Она обвиняла “Педро” во всех смертных грехах, прежде всего в прелюбодеянии, в доказательство хватала чулок и размахивала им в воздухе.

“Педро”, когда вопли “жены” и обвинения зрителей становились особенно ядовитыми, только восклицал:

— А что? Я же мачо!

После этого спектакля гостей пригласили в столовую на ужин, во время которого шутки продолжались, но уже не достигали такой сокрушительной остроты.

К моменту разъезда гостей комната была убрана — никаких свидетельств недавней вакханалии, появились дети, стали подъезжать мужья на машинах. И на их вопросы — как прошел вечер? — сдержанные женщины и невинные девушки скромно отвечали: замечательно, мы хорошо поболтали.

Лаура отвозила Веру домой на своей машине.

— Как тебе понравился этот разгул бесстыдства? — спросила она.

— Я поражена. — Вера развела руками. — Никогда ни в чем подобном не участвовала. Поражаюсь самой себе.

— И тебе тоже, очевидно, полезно вывернуть свою изнанку и прилюдно ее вытрясти. Хотя не думаю, что тебе захочется еще раз побывать на подобном мероприятии.

— Это утрированное осмеяние интимности, какой в нем смысл, идея?

— Неужели не догадываешься? Молодая девушка выходит замуж, ее обуревают страхи перед первой брачной ночью, перед супружеской жизнью. Ее нужно подготовить к возможным и неизбежным трудностям, которые ей, с ее невинностью, могут показаться роковыми.

“Меньше всего там было уместно слово “невинность”, — подумала Вера.

— Эмоционально разрушить невинность в присутствии старших и подруг, — продолжала Лаура, — в этом идея. Фарс и бурлеск — лучшие средства от страха. Не морали же всем по очереди читать — их Анхелика уже наслушалась и еще наслушается.

Ту же компанию женщин Вера увидела через год. Тоже на женском празднике — теперь посвященном ребенку Анхелики, который должен был родиться через два месяца. Многие пришли с детьми, веселились вполне целомудренно. Никаких сальных шуток, намеков, пошлых конкурсов.

Угол комнаты до потолка был заставлен большими коробками с приданым для младенца, колясками, стульчиками, манежами, ходунками и прочими вещами для новорожденного. Подарков было такое количество, что хватило бы Анхелике на дюжину младенцев. Вера подозревала, что эти вещи кочуют с одного праздника на другой. Но само по себе приобретение молодой семьей стольких детских вещей, конечно, облегчало их материальные проблемы.

Вера уклонилась от веселых конкурсов и заданий: пеленать младенца, роль которого выполняла кукла, смешивать молоко в бутылочках, заплетать косички маленькой девочке — она не обладает подобными навыками, да и вряд ли приобретет их.

Вера всегда много читала, и мировая художественная литература подтверждала ее мысли по поводу собственной семьи — их отношения с Сергеем укладываются в типичные рамки типичного супружеского сосуществования после десяти лет брака. В романе Эрве Базена “Супружеская жизнь”, в повести Льва Толстого “Семейное счастье” великолепно описано, как двое людей, вначале спаянные в одно целое, потом делятся на две половинки, живущие каждая своей жизнью. Процесс деления происходит болезненно, но он естественен, и поэтому его нужно принимать смиренно. Между половинками могут установиться связи нового порядка, но эти связи образуют только дети. Их семья была бездетной, а посему отношения, при которых один признавал за другим право на собственные интересы, пусть и далеки от гармонии, зато комфортны и удобны.

Сергей мог демонстрировать свои особые права в постели, мог брюзжать из-за складки на отутюженной рубашке, сваренных вкрутую, а не в мешочек, как он любит, яиц на завтрак, маникюрного набора, который никогда не лежит на месте, и прочих бытовых мелочей — все это Вера принимала как неизбежную плату за внутреннюю свободу, которую она обрела в последнее время.

Вера была довольна своей жизнью. Чувственные волнений и переживания замещались интеллектуальными. На третий год их пребывания в Мексике она решила систематизировать свои знания мексиканской литературы, живописи и истории. Записалась в один из университетов, где читался курс лекций для иностранцев. По письму из Ассоциации жен иностранных дипломатов Вере предоставили большие скидки, обучение было почти бесплатным. Она окунулась в забытую академическую обстановку — лекции, семинары, домашние задания. Впервые в жизни испытывала удовольствие от учения не ради экзаменов и зачетов, а ради знаний как таковых. Выполняя домашние задания, сидела в библиотеках, ходила в музеи, покупала книги, смотрела старые черно-белые мексиканские фильмы.

Сергей не противился этим занятиям. Даже гордился своей женой, которая выделялась среди соотечественниц, разбиравшихся в мексиканских рынках и магазинах лучше, чем в музеях. И мексиканцев Вера легко покоряла — их очаровывала красивая женщина, прекрасно говорившая по-испански, знающая и изучающая их страну, способная поддержать беседу и высказать оригинальные мысли. Многочисленным приглашениям, нужным связям и завязавшимся отношениям Сергей был обязан Вере. Кроме того, она часто пополняла его пассивный багаж, которым Сергей с ловкостью, унаследованной от матери, мог пользоваться. Он запоминал несколько фраз, сказанных Верой о писателе Хуане Рульфо как предтече Кортасара и Маркеса с их литературным стилем, который называют магическим реализмом, и в нужной беседе мог бросить эти фразы, присовокупив название повестей Рульфо, им не читанных. В какой-то период мексиканцы активно обсуждали роман модной писательницы Лауры Эскибель “Как вода для шоколада”, и Сергей поддерживал разговор, рассуждая о многих ошибках в русском переводе этого романа — ни в оригинале, ни в переводе он его не читал, но Вера обнаружила огромное количество несоответствий.

С точки зрения Сергея, Верина плата — за статус его жены, за деньги, которые он приносил в дом, за его терпение, за ее холодность — была почти адекватной. Все женщины примитивны и несовершенны, но Вера менее других.

Покой и счастье для Веры заключались в определенности, и организованности ее жизни. Месяц назад они вернулись из отпуска. Она знала, что будет делать завтра — покупки, аэробика, новая книга. Послезавтра — пробежка, обед в Ассоциации жен зарубежных дипломатов. Через неделю начнутся занятия в университете. Через месяц поедут на рождественские каникулы к приятелям в Акапулько. Через год — снова отпуск в Москве.

Утром Сергей плохо себя чувствовал, но на работу все-таки пошел — был день зарплаты, а у них после отпуска совсем не осталось денег. С приступом острого аппендицита Сергея прямо из посольства увезли в госпиталь и прооперировали. Вере позвонили коллеги мужа, она примчалась в госпиталь, когда еще шла операция. Ждала сорок минут, затем к ней вышел хирург и сказал, что все закончилось благополучно. Сергея, если не возникнут осложнения, выпишут уже через три-пять дней, Вера может проведать мужа. Сергей еще не проснулся после наркоза. Ей дали пять минут, в течение которых она гладила его по руке — больной и беспомощный, он всегда вызывал у нее умиление. Медсестра сказала, что она может прийти завтра после обеда.

Вера успевала заехать в посольство до конца рабочего дня, нужно было взять зарплату Сергея, как и другие дипломаты, он, опасаясь ограбления, хранил деньги в сейфе канцелярии. Секретарь выдала ей большой запечатанный конверт, на котором рукой Сергея было написано “Крафт”. Вера распечатала конверт — не было смысла забирать все восемьсот долларов, достаточно сотни, остальные она положит на место. Кроме денег, в конверте лежали еще какие-то бумажки, Вера машинально вытащила их. Сунула обратно, достала деньги, и память вдруг вернула увиденное секунду назад. Письмо. “Здравствуй, мой любимый Сереженька!” — на первой строчке. “Серенький котенок, как я без тебя соскучилась! Целую твою мордашку и тебя всего-всего”, — на второй строчке.

Вера достала письмо. Их было даже два: послание Ольги Носовой, институтской подруги Анны, к Сергею и начало ответного письма Сергея Ольге. Когда Вера закончила читать, она едва нашла в себе силы положить конверт в сумку, улыбнуться секретарше, попрощаться, выйти, пройти по территории посольства, отвечая на приветствия встречных. По дороге домой нужно было перейти оживленную магистраль — восемь рядов движения, она не помнила, как пересекла их, как шла по улицам, как поздоровалась с портье в вестибюле, поднялась на лифте, ответила на звонок посла, справлявшегося о здоровье Сергея.

Вера долго сидела в кресле и тупо смотрела на конверт, который вытащила из сумки. Потом встала, сделала себе крепчайший коктейль из рома с кока-колой, выпила его залпом. Взяла письма и перечитала их.

“Здравствуй, мой любимый Сереженька!

Серенький котенок, как я без тебя соскучилась! Целую твою мордашку и тебя всего-всего. Нет, не целую, тихонько кусаю, мой сладкий. Ты у меня как сдобная булочка, и что ни кусочек, то орешек. Я вспоминаю каждую нашу встречу и дрожу от нетерпения снова почувствовать тебя глубоко-глубоко. Так жаль, что мы с тобой только пять раз были близки — и каждый раз все лучше было, правда? Почему я раньше не обращала на тебя внимания, не догадалась тебя соблазнить? Ты был бы рад, если бы все началось не этим летом, а на год, три года раньше? О, как я хочу тебя! Как я тоскую без тебя! Я целую этот листочек, которого коснутся твои руки.

Серенький котенок! А теперь я сообщу тебе самое главное! Большую-большую радость! У нас с тобой будет ребеночек! Я беременна! О, как я счастлива! Я ношу в себе кусочек тебя! Сереженька, ты станешь отцом хорошенькой, похожей на тебя девочки или хорошенького, похожего на тебя мальчика. Правда, здорово?

Сереженька, ты ведь не хочешь, милый, чтобы я сделала аборт? У тебя ведь нет детей, а жена твоя пуста и суха в гинекологическом смысле как старая тыква. Давай родим ребеночка? Хорошенького-хорошенького!

Я так люблю тебя, что согласна на любое решение, но, пожалуйста, любимый, не заставляй меня убивать нашего ребенка! Умоляю тебя! Тебе не нужно сейчас разводиться, приезжать, я никому не признаюсь, от кого беременна, только скажи, напиши “да!”. Ты ведь мне ответишь? Ты не станешь наказывать меня молчанием? А вдруг тебе нельзя отвечать и писать об этом в письмах? Тогда я восприму твое молчание как “да!”.

Любимый папочка, приезжай скорее, мы тебя встретим и будем жить все вместе долго-долго и счастливо-счастливо. Целую все свои (твои) орешки. Твоя Ольга”.

Ответное письмо Сергея, незаконченное — очевидно, приступ помешал, — было, не в пример Ольгиному, бесстрастным и даже грубым.

“Здравствуй, Ольга!

Я получил твое письмо. И хочу сказать следующее:

1) Я никогда, не просил тебя писать мне и вообще вступать в какое-то общение, пока я нахожусь за границей.