— Был. Муж заболел, и заботы об обеспечении семьи мне пришлось взять на себя. — Это она напрасно сболтнула. Сейчас он уцепится.

— А что с ним случилось?

— Черепно-мозговая травма.

— Ясно.

“Ничего тебе не ясно. Разве ты поймешь, что значит видеть сына и быть неспособной накормить его своим молоком. Когда не хватает денег на еду, лекарства, когда продаешь вещи и клянчишь в долг у малознакомых людей, когда засыпаешь в ужасе оттого, что наступит завтра, такое же безотрадное, как сегодня. Попробуй, каково закрывать за собой дверь квартиры, в которой остались беспомощный муж, полуживая свекровь и дети с ангиной”.

— Анна Сергеевна, чтобы начать дело, необходим первоначальный капитал. Каков он был у вас и откуда, извините, взялся?

“Дурашка, кто же тебе честно ответит на подобный вопрос. Допустим, на одном вертолетном заводе, не без некоторого влияния нужных людей, отменили государственный заказ. Десять новеньких, самых современных вертолетов стоимостью пять миллионов долларов каждый стояли на заводском дворе, а людям не платили зарплату, долги объединения росли снежным комом. Мы купили те машины по двадцать тысяч долларов, а продали в Латинской Америке по миллиону за штуку. Вот откуда денежки”.

— Первоначальный капитал заключался в машине “Жигули”, которую мы с мужем привезли из заграничной командировки. Я продала ее за три тысячи долларов. С них все и началось.

“В какой-то статье я уже читала сказочку о проданном автомобиле как зародыше крупного процветающего бизнеса. Ничего. Сказки — жанр повторяющийся”.

— Что было самым трудным для вас на первых порах?

“Избавиться от страха: ничего не получится, деньги пропадут, я с семьей окажусь на улице, опутанная кредитами и долгами”.

— Пожалуй, физическая нагрузка. Найти людей, помещение, оборудование, освоить бухгалтерию и налогообложение. Суток не хватало.

— Почему вы решили связаться именно с медициной?

“Потому что это было единственным, в чем я что-то соображала после четырех курсов института. Идея медицинского центра понравилась Игорю и его шефу, они вложили свои деньги, гораздо большие, чем мои. Они и сейчас главные акционеры. У меня только десять процентов акций и должность генерального директора”.

— Несколько лет назад государственное медицинское обеспечение вызывало еще большие нарекания, чем сейчас, — говорила она. — Люди были готовы платить за свое здоровье, а врачи хотели наконец хорошо лечить и достойно получать за свою работу. Словом, ниша пустовала, и мы ее заняли.

— Ведь вы начинали как гинекологический центр? Попросту говоря, делали аборты?

“Ишь ты, подготовился, навел справки. Коммерческие аборты были самым простым и дешевым, по сравнению со стоматологией, например, способом доказать Игорю и Павлу Евгеньевичу перспективность вложения их денег”.

— Совершенно верно, — кивнула Анна.

— Анна Сергеевна, а вы не считаете аборт операцией убийства? Какая разница, три недели человеку или тридцать лет, пяти сантиметров он росту или полутора метров?

“Провоцирует. Такие, как он, своих подружек ничтоже сумняшеся на аборт отправляют. Что я раздражаюсь? Держать доброжелательное лицо. Вопросы как вопросы”.

— Первую смерть пациента я увидела на практике в больнице. Это была молодая женщина, здоровая и сильная, мать двоих детей. Подпольный аборт, неудачный, ее привезли, когда уже ничего нельзя было сделать. И это во время, когда аборты уже не были запрещены. А прежде, старые доктора рассказывали, редкое дежурство обходилось, чтобы кого-нибудь с того света не вытаскивали. Есть такой фильм американский — с помощью хитрой техники сняли процедуру искусственного прерывания беременности. Смотреть страшно: трехнедельный зародыш пищит, морщится, а его кромсают на части. Многим гинекологам плохо делалось во время сеанса, до обмороков и истерик доходило — они эти манипуляции сотни раз совершали. А с другой стороны… Лет десять назад в одном нашем крупном городе проводили эксперимент, создали городской абортарий. Две сотни абортов в день. Громадная, как вокзал, операционная, ряды столов, на них женщины в соответствующей позе, анестезии минимум, крик, плач, проклятия, трехлитровые банки с абортной кровью. Это не издевательство? Не ужас? Вы полагаете, что, прерывая нежелательную беременность, мы противостоим природе?

— Безусловно.

Анна отрицательно покачала головой:

— Законы природы не так просты, как может показаться с первого взгляда. Если в организме беременной женщины наблюдается жизнеугрожающий дефицит каких-то веществ, то природа недодаст их ребенку, а не матери, сохранит ее жизнь, в ущерб плоду. При нехватке йода обмен веществ перестроится таким образом, что щитовидная железа матери будет защищена, а ребенок родится умственно отсталым кретином.

Кроме того, многие врачебные принципы с точки зрения обывательской логики кажутся кощунственными. Представьте ситуацию: война, масса раненых, или из мирной жизни — катастрофа, крушение поезда, а врач один. Что он делает? Бросается к первому же потерпевшему? Ничего подобного. Он идет по рядам и сортирует раненых — этот во вторую очередь, этот в последнюю, безнадежен, этот в первую очередь. По-человечески, с позиции страдающего человека, подобный отбор негуманен. Но именно он поможет сохранить жизни большему числу людей. Выбор: мать или ребенок — из того же порядка.

“Слишком много про аборты. Надо перевести на работу центра и назвать имена врачей, не все же про себя, любимую”.

— Ваша позиция врача может быть легко опровергнута, например, священниками.

— Безусловно. Поэтому давайте лучше поговорим о деле более благородном и совершенно противоположном. У нас успешно работает отделение бесплодия и экстракорпорального оплодотворения — того, что в народе называют “детьми из пробирки”. Вот где настоящие трагедии и драмы находят счастливый конец. Загляните на третий этаж, там в холле больше сотни фото ребятишек, которые появились на свет благодаря усилиям наших специалистов. Завотделением зовут Елизавета Витальевна Никитина. И что вы думаете? Каждого второго ребенка называют либо Лизой, либо Виталиком, либо Никитой. Или всеми именами сразу, если тройня.

— Неужели часты тройни?

— Нередки. Дело в том, что для подстраховки женщине вводят несколько оплодотворенных яйцеклеток. И бывает, что все они приживаются. Со многих точек зрения, лучше оставить один зародыш, но еще не было ни одной женщины, которую бы удалось уговорить редуцировать остальные.

— Анна Сергеевна, сейчас медицинских центров, подобных вашему, немало. Не боитесь конкуренции?

— От нашей конкуренции больные только выиграют. А с точки зрения коммерческой — нет, тоже не боюсь. Мы начали раньше других и внедрили кое-какие секреты.

— Поделитесь.

— Какие же это тогда будут секреты?

— Коммерческая тайна?

— Скорее, профессиональная хитрость. Хорошо, я расскажу. — Анна сделала вид, что сдалась и уступила обаятельной улыбке журналиста. — У меня в столе есть книга, которую коллеги называют “черным ящиком”.

— И это?..

— Список лучших врачей России.

— Не понял.

— Представьте себе, что у вас случился какой-то недуг, не дай бог, конечно. Вас привозят в больницу, и вы, естественно, добиваетесь, чтобы вас оперировал и наблюдал лучший специалист по показателям в работе: заведующий отделением или профессор, чья кафедра базируется в этой клинике. Правильно?

— Правильно.

— Не правильно. Завотделением и профессор могут брать себе больных попроще, с гарантированным прекрасным результатом. А рядом есть какой-нибудь Иван Иванович или Моисей Аронович, пьяница, с пятью женами разошелся, и больные у него нередко мрут.

— К нему и надо рваться? — усмехнулся Олег Олегович.

— Совершенно верно. Потому что он хирург от Бога, потому что ему достаются самые тяжелые, подчас безнадежные пациенты, а он их спасает. Такой умница доктор есть в каждой больнице, в каждом отделении, и собирать мы их стали, потому что сами вначале не могли открыть много отделений. Если человек вылечил у нас зубы, увидел качество, то грыжу ребенку он хочет прооперировать под нашим патронажем. А когда мы купили это здание, стали его ремонтировать, постепенно открывать свои отделения и оснащать их самой современной техникой, то, естественно, приглашали лучших специалистов.

— Анна Сергеевна! Случись нужда, вы не откажете мне, то есть для меня, заглянуть в свою заветную книжку?

— Будет зависеть от статьи, которую вы напишете. Шучу. Обращайтесь в любое время.

Анна не стала добавлять, что среди московских врачей ее книжка уже стала чем-то вроде книги Гиннесса. И слова “он у Самойловой в черном ящике” были высоким профессиональным признанием. Другое дело, что книгу Анна никому не показывала: кроме специальных сведений, там содержались данные о склонностях и наклонностях, слабых местах кандидатов, их семьях и возможных методах переманивания.

В кабинет заглянула Настя:

— Анна Сергеевна, Руденко на операции, а больной от Матросова рвется к нему на прием, скандалит. Говорит: или главврач его может удовлетворить, или вы.

— Я бы хотел увидеть ваши рабочие будни, — оживился журналист.

— Хорошо, — согласилась Анна. — Настя, убери посуду и пригласи больного через три минуты. А пока я вам, — она обратилась к Олегу Олеговичу, — поясню, в чем дело.

Уролог Евгений Александрович Матросов специализировался на лечении простатита — воспалении предстательной железы, которым страдает тридцать процентов мужчин после пятидесяти и восемьдесят — после шестидесяти. Врач он прекрасный, но манера его общения с больными, мягко говоря, неординарна. Он “тыкает” всем без разбора, кричит на пациентов, оскорбляет их, подпускает матерок и всячески обвиняет больных в их болезнях. На кого-то это действует самым чудотворным образом — больной воспринимает грубость врача как свидетельство неравнодушного к нему отношения и возложения на себя обязанностей по полному излечению. Но было немало людей, которых возмущал хамоватый тон врача. Вошедший в кабинет пожилой мужчина явно относился ко второму типу.

— Я требую, чтобы мне поменяли врача! Я заплатил деньги и имею право на уважительное к себе отношение.

— Присаживайтесь, — сказала Анна. — Как вас зовут?

— Валентин Валентинович. Нет, вы знаете, что этот, с позволения сказать, эскулап мне заявил? Я просто не могу повторить в присутствии женщины.

Анна примерно представляла, что заявил Матросов. Что-нибудь вроде “Чего ты на меня уставился? Меня не глаза твои, а член интересует. Снимай штаны, ложись на кушетку. Небось, притащился ко мне, когда с жены с позором слез. А раньше где ты был? На струю бы свою хилую посмотрел. Ты что, с закрытыми глазами мочишься?”.

— Валентин Валентинович! Мы, конечно, удовлетворим ваше требование. Более того, сделаем это с удовольствием, потому что к Матросову записываются уже за две недели, а дать ему больше полутора ставок мы не имеем права по закону. У вас будет другой и очень хороший врач. Я хочу извиниться перед вами за Евгения Александровича. И, поверьте, вы не первый, перед кем я извиняюсь.

— Зачем вы держите этого нахала?

— У этого, как вы выразились, нахала, вернее у его пациентов, самые длительные периоды ремиссии, то есть периоды до следующего обострения болезни. Знаете, мы даже просили нашего заведующего отделением психотерапии доктора наук Колесова, — в присутствии журналиста Анна хотела назвать как можно больше фамилий своих врачей, — поработать с Евгением Александровичем. Так вот Колесов сказал, что злость Матросова исключительно продуктивна и направлена на болезнь, а не на пациента. Убери эту злость — и терапевтический эффект может уменьшиться. Валентин Валентинович, я сейчас же позвоню в урологическое отделение, и вас без очереди примет другой врач.

— Нет, погодите. — Валентин Валентинович терзался сомнениями и не хотел сразу показывать поражение. — Матросов меня уже обследовал, теперь снова эти процедуры… Я подумаю.

После ухода пациента Анна посмотрела на часы. Настя, умница, словно услышав ее мысли, вошла с блокнотом в руках.

— Анна Сергеевна, у вас через час встреча с медицинским директором страховой компании “Русь”, в шестнадцать совещание в горздраве. Попов уже три раза спрашивал о прейскуранте, который вы утром смотрели. В детском установили новое оборудование для ультразвукового обследования и ждут вас.

— Еще только один вопрос. — Журналист молитвенно сложил руки.

— Только один, — кивнула Анна. — Настя, на беседу со страховщиком пригласи коммерческого директора, он должен был рассмотреть их проект договора.

— Уже пригласила, — бросила Настя, выходя.

— О чем вы хотели спросить, Олег Олегович?

— Анна Сергеевна! Наша интереснейшая беседа сложилась таким образом, что я узнал много любопытного о вашем центре и минимум о вас самой. Скажите, часто ли вам для решения деловых вопросов приходится пускать в ход женское обаяние? Не могли бы вы привести примеры? У вас бездна обаяния.

“Красиво врет. Надо соригинальничать. И подпустить доверительности, отчество убрать”.

— Ах, Олег, я не могу вспомнить ни одного случая, чтобы я сознательно эксплуатировала свое, как вы говорите, обаяние. Но! Пожалуй, не было ни одной ситуации, где бы это не происходило подсознательно.

— Замечательно. Анна Сергеевна, нам нужно сделать снимки — вы на работе, с мужем, с детьми.

— Обязательно? — напряглась Анна.

— Всенепременно. И хорошо бы фото из семейного архива.

— Тогда мы поступим следующим образом. Фото с мужем я вам дам из старых снимков, а с детьми меня можно будет сфотографировать в пансионате в эту субботу. Пребывание там в течение суток вашего фотокорреспондента я оплачу.

Журналист прощался, Анна машинально отвечала ему, а сама думала о том, что от фото будет польза: поутихнут слухи о том, что ее муж — Игорь Самойлов. Одинаковая фамилия породила молву об их общих детях, разводе и о том, что Игорь содержит бизнес бывшей супруги. А Юру уже много лет никто не видел.

Глава 2

Сегодня Анна освободилась раньше обычного. Машину с водителем отправила за Дашей в бассейн. Хотела поехать домой на метро, но вдруг стало боязно — несколько лет не спускалась под землю, даже не знает, как оплатить проезд. Поймала частника. Такси уже давно куда-то подевались, зато очень многие занимались извозом, это называлось тревожным словом “бомбить”.

Дверь ей открыла Галина Ивановна — домоправительница и спасительница ее семейного очага. Галине Ивановне было шестьдесят два года, но она ловко управлялась с хозяйством: закупала продукты, готовила, стирала, убирала две квартиры. За три года Галина Ивановна вросла в семью так прочно, что уже и не верилось, что ее когда-то с ними не было. Единственным недостатком домоправительницы была суровая экономия хозяйских денег. Она изводила Анну отчетами о собственном “транжирстве”.

— Как хочешь суди, — Галина Ивановна обращалась к Анне на “ты”, — но я сегодня купила у метро картошку на три рубля дороже, чем та, что возле универсама. Главное, пошла сначала к универсаму — дорого, думаю, отправилась к метро. А там — пожалуйста, еще на три рубля дороже. И возвращаться не могу — надо Кирюшу из прогулочной группы забирать, и Даша вот-вот из школы придет, компот не сварен. Зато яйца у метро дешевле на пятерку были. И не мелкие.

— Галина Ивановна, не расстраивайтесь, — говорила Анна. — К Кирюше учительница приходила?

— Да, приходила. Хорошая женщина. А музыкантша, что с Дашей занимается на пианино, мне не нравится. Ты Дашку знаешь, она кому угодно голову задурит. И вот сидят — хи-хи, ха-ха, а играть не играют. Дашка домашнее задание опять не сделала, а та ей: “Ну что же ты, деточка”. Деточку надо по попе выдрать. А той лишь бы деньги получать.

— Как Луиза Ивановна?

— Ничего, слава богу, не хуже. Запеканку ей творожную сделала, какао сварила. Читает. Телевизор днем смотрели. Такой сериал! За душу берет, вместе поплакали. Там Мария опять со своим связалась, не с тем, от которого она забеременела, а с…

От пересказа мыльной оперы Анна скрылась в детской. Кирилл строил башню из конструктора “Лего”. Темпераментом он совсем не походил на старшую сестру: был тих, стеснителен, сторонился чужих, мог сам себя занять и не скучал в одиночестве, любил возиться с конструкторами и возводил “из головы” такие фигуры, которые у Анны и Дарьи не получались даже с помощью чертежей-подсказок.

Анна поцеловала сына, стала расспрашивать о прошедшем дне. Кирилл отвечал, но косился в сторону конструктора.

— Ну, играй, — вздохнула Анна.

Она вышла из детской и отправилась к свекрови. Луиза Ивановна полулежала на тахте, под спину ей подкладывали несколько подушек — так легче дышалось. Телевизор был включен без звука, торшер освещал изголовье, Луиза Ивановна читала. На полке выстроились пять десятков книг со знойными красавицами на обложках — дамские романы, Анна принесла новый. По легкому разочарованию, мелькнувшему на лице Луизы Ивановны, а еще более по ее торопливой благодарности Анна поняла: опять не та писательница, что нужно. Но их имена совершенно не держались в памяти, надо записывать.

Пять лет назад Луизе Ивановне можно было сделать операцию на сердце и сосудах, теперь никто не брался. Слабенькое сердце, раненное двумя инфарктами, билось из последних сил. Поход в туалет, ванную, на кухню давался как восхождение на Эверест. Конец мог наступить в любой момент. Полгода назад Анна похоронила свою маму. Не сравнивала — но смерти свекрови ждала с большим страхом. Теперь, когда она может обеспечить любую медицинскую помощь, сделать ничего нельзя. Загоняла свекровь до полуживого состояния и внимания на нее не обращала. Нужно было Луизе Ивановне стать одной ногой в могилу, чтобы Анна наконец поняла, какой удивительный, самоотверженный человек находится рядом с ней. Последний человек из старшего поколения, последний, кто может сказать ей “Нюрочка, доченька”.

Луиза Ивановна была готова к смерти. Она ждала ее спокойно и достойно, не капризничала, не требовала к себе повышенного внимания. Ужас смерти растворился в больнице, где она лежала после последнего инфаркта. Она там много передумала, со многим смирилась. В смирении с неизбежным была своя сладость — сладость возвышения над пороками и добродетелями, над страстями и мирскими тревогами. Невестка ласкала и жалела ее, как маленького ребенка. Нюрочка, бедная девочка, мучилась виной за годы отчуждения.

— Вам нужно повторить курс инъекций, — сказала Анна. — Я договорилась, будет приходить медсестра, делать уколы и ставить капельницу.

— Ни к чему все это, Нюрочка. Хорошо, хорошо, не хмурься, пусть приходит.

— Луиза Ивановна, неужели в самом деле вам все это нравится? — Анна кивнула на полки с книгами.

— Как сказки, — улыбнулась свекровь. — Знаешь, что никакой Бабы-яги и Кощея Бессмертного нет, а увлекательно.

Она не призналась, что чужие выдуманные жизни охраняют ее от жизни реальной, в которой ей уже нет места.

— Будешь ужинать? — спросила Галина Ивановна Анну, не успела та показаться на кухне. — Накрыть тебе, а то я скоро ухожу?

— Нет, спасибо. С детьми поужинаю. Проведаю Юру.

Анна вышла на лестничную площадку и позвонила в соседнюю дверь. Когда-то здесь жили Слава и Марина. Три года назад Анна выкупила у них эту двухкомнатную за сумму, которая позволила ребятам купить трехкомнатную в другом районе.

— Привет! — Ей открыла Ира Гуревич. — Ты сегодня рано. Юра, мама пришла.

Увидав Анну, Юра насупился и полез на велотренажер. Значит, сегодня опять не занимался. Он весил сто сорок килограммов и неудержимо, всегда хотел есть. Пока жили в одной квартире, приходилось прятать еду, запирать на ключ холодильник, но он мог найти пачку макарон, спрятать ее, а потом тихонько грызть.

Заставить его заниматься гимнастикой, упражнениями, приучить ходить в туалет можно было только стимулируя едой. Причем не важно какой — у него не было пристрастий, лишь неуемный аппетит. Его сознание соответствовало уровню развития трехлетнего ребенка, умственно отсталого ребенка. Никакие занятия и стимулирующие мозговую деятельность препараты не смогли вернуть его интеллект. Он говорил односложно, коверкая по-детски слова — “не надя, хосю кусять, дай буячку, кака, бяка, Юла холосый”. Анну он называл мамой, всех остальных людей, независимо от пола, — тетей. Его развлечением были игрушки. Но не конструкторы, как у Кирилла, а машинки. Юра мог часами возить их рукой из стороны в сторону.

К счастью, если тут уместно это слово, в его мозгу вместе с другими пострадала зона, отвечающая за агрессию. Юра был безобиден, а случись припадки бешенства — никто бы не справился с ним. Мышечный тонус восстановился почти во всем теле, но оно заплывало жиром, потому что Юра мало двигался, и заставить его выйти на прогулку или сесть на тренажер стоило больших усилий. Ему требовался постоянный уход: он мог помогать движениями, но сам не переодевался, не умывался, не чистил зубы, не причесывался, не говоря уже о бритье. Он не любил оставаться один и тихо скулил, если в квартире никого не было. Он мог не обращать внимания на человека в соседней комнате, но этот человек должен был присутствовать.