Геббельс только в «конце» (предположительно) подошел — да и то, в общем, как жалкий и робкий проситель — к своим оговоркам в связи с «еврейским вопросом». Однако он вынужден записать: «Здесь, как и раньше, фюрер по-прежнему неумолим: евреи должны убраться из Европы; если необходимо, это будет достигнуто самыми жестокими средствами. В вопросе о церкви фюрер не хочет активизироваться в данный момент. Он хотел бы отложить это до конца войны…»

И сразу после этого оба начинают говорить о подаренной фюреру маленькой собачке, к которой Гитлер был так привязан. «Эта собачка может себе все позволить в его бомбоубежище. В данный момент она для него самое близкое существо».

Итак, всего одна фраза о вошедшем в историю злодеянии, жертвой которого стали миллионы людей, — и затем тотчас же о любимице Гитлера — собачке, как перед тем о детях гостя: «Фюрер подробно осведомляется о всех, моих домашних, спрашивает, как живется Хельге, Хильде и прежде всего Хольде, как живется всей семье, чем она занимается, что делает… Я имею серьезное намерение после войны вместе со своей семьей еще больше заботиться о нем, учитывая прежде всего то, что теперь, во время войны, это вообще невозможно».

Быть может, при следующей встрече, состоявшейся 27 апреля, Геббельс еще раз робко высказал свои возражения против радикального решения; он диктует скорее туманные, чем объясняющие что-то фразы: «Еще раз подробно обсуждаю с фюрером еврейский вопрос. Фюрер продолжает непоколебимо отстаивать свою точку зрения на эту проблему. Он хочет полностью изгнать евреев из Европы. И это правильно. Евреи причинили нашей части планеты так много страданий, что самое жестокое наказание, которому они могут быть подвергнуты, все еще будет слишком мягким…»

Как осуществлялась самая жестокая мера наказания — смертная казнь — в отношении евреев, Геббельс описал точно месяцем раньше следующим образом: «Из генерал-губернаторства, начиная с района Люблина, евреев теперь перебрасывают на восток. Здесь применяется довольно варварская и почти не поддающаяся описанию процедура, и от евреев почти ничего не остается. В целом можно констатировать, что 60 процентов из них подлежат ликвидации и только 40 процентов можно использовать на работах. Бывший гаулейтер Вены, проводящий эту акцию, действует довольно осмотрительно, пользуясь методами, не слишком бросающимися в глаза. Евреи предаются уголовному суду, правда варварскому, но они его вполне заслужили. Пророчество, которое высказал Гитлер, когда они развязали мировую войну, сбывается ужаснейшим образом…»

Что это за пророчество Гитлера? Это его «обещание», данное в рейхстаге перед началом войны: если снова дело дойдет до войны в Европе, то в конце ее встанет вопрос о том, чтобы «стереть с лица-земли еврейскую расу» в Европе. Это слышали все взрослые люди на свете. Об этом они снова услышали, когда 8 ноября 1942 года Гитлер опять в передававшейся всеми радиостанциями речи, посвященной памяти ноябрьского путча в Мюнхене, прямо сославшись на проповедуемое с февраля того же года «окончательное решение» с помощью смертоносных газов, сказал: «Вы еще помните о заседании рейхстага, на котором я заявил, что если еврейство воображает, что сможет развязать международную мировую войну с целью истребления европейских рас, то результатом будет не истребление европейских рас, а истребление еврейства в Европе. (Аплодисменты.) За это меня высмеивали как пророка. Из тех, кто смеялся тогда, многие и многие уже не смеются. (Некоторые смеются, аплодисменты.) Те, кто еще смеется, через некоторое время уже не будут больше смеяться. (Хохот, бурные аплодисменты.) Эта волна выйдет за пределы Европы и прокатится по всему миру».

Это слышали все. После смерти Гитлера почти все отрицали, что знали об истреблении евреев. Но свой подлинный триумф историография отметила только в наши дни, в 1977 году (и с тех пор существует подозрение, что историография есть продолжение войны худшими средствами, когда один видный историк, не немец, всерьез опровергал тот факт, что истреблять евреев распорядился не кто другой, как Гитлер. Более того, этот историк утверждал, будто бы сам Гитлер только в 1943 году узнал о том, что евреев в Европе уничтожают в газовых камерах. Геббельс, считавший умерщвление газом в Европе все-таки слишком рискованным, спустя год после начала этой акции в марте 1943 года боязливо записал в дневнике о своем единодушии с Герингом во взгляде на то, что осуществлению их обоюдного стремления к сепаратному миру, будь то с западными державами или с русскими, помешает «еврейский вопрос» — это было кодовое название, за которым скрывалось умерщвление в газовых камерах. И так как Геббельс, к тому времени (то есть с зимы 1944/45 года) понявший, что войну без сепаратного мира уже невозможно выиграть, вообще всякое мышление подменил желаниями, он прямо добавлял, что очень хорошо, что из-за евреев «мосты позади нас» уже давно сожжены.

VI

Согласимся ли мы с тем, чтобы в отношении Геббельса-оратора — писатель он был посредственный — употребить эпитет гениальный ввиду его буквально «потрясающих успехов», — этот вопрос обсуждать излишне. Оратор Геббельс, вероятно, в такой же степени, как и безработица, «завоевал» Берлин для Гитлера. Как обладавший верным инстинктом демагог и провокатор, этот оратор умел вызывать на улице действия, которые не всегда удавалось вызывать одними лишь словами. Если в конце 20-х годов в Берлине какая-нибудь его речь не вызывала шума и не подвергалась полицейскому запрету, то он посылал на Курфюрстендам молодчиков, одетых в форму штурмовиков или — если ношение ее было запрещено — по другим признакам позволявших узнавать в них нацистов. Эти молодчики били по лицу прохожих, походивших на евреев, а значит, виновных уже потому, что они живут; как известно, через 12-13 лет этого было достаточно для того, чтобы быть убитым подручными Геббельса.

Когда Гитлер пришел к власти, Геббельс, по сути, делал для него то, что мог; впрочем, из страха, но больше по убеждению народ теперь и без того повиновался. Только когда речь пошла о завоевании земель, население которых Гитлер не смог еще лишить рассудка и воли к отпору, вновь стали необходимы услуги министра пропаганды. А когда военное счастье наконец изменило Гитлеру, Геббельс стал нужен ему для обработки немецкого народа. Свою наиболее яркую речь Геббельс произнес 18 февраля 1943 года. Он до такой степени лишил рассудка собравшихся в Шпортпаласте берлинцев, что все они — от главного режиссера Государственного театра Генриха Георге, коммуниста до 1933 года и после 1945 года, до безымянной сестры из Красного Креста — с самоубийственной экзальтированностью реагировали на вопли министра о тотальной войне. Министр же, покидая трибуну, будто бы «очень холодно» сказал близким ему людям: «Это был час идиотизма; если бы я крикнул: „Бросайтесь из окна“, они сделали бы и это».

Я давно перестал верить подобным утверждениям. Было бы абсурдным допускать даже возможность того, что Геббельс столь отрицательно отозвался о своей эффектной речи и своих слушателях, которым он был бы благодарен за то неистовство, которым они его почтили. Все его дневники говорят о том, что упомянутая цитата выдумана, даже если он из тщеславия (а он, как и Геринг, был самым тщеславным из всех национал-социалистов), может быть, и сказал что-либо подобное. Слова «очень холодно» он употреблял чаще других, но всегда вкладывал в них положительный смысл. Он любил эти слова, потому что они никогда не относились к нему. Геббельс никогда не был холодным — он всегда был и хотел быть «горячо верующим». Он настолько ненавидел мышление, что приравнивал его к «критиканству». Только этим можно объяснить, почему он был единственным интеллигентом (кроме разве Шпеера), которого мог терпеть Гитлер: он полностью подчинил свой интеллект вере в фюрера, подобно тому как иные из преумнейших князей церкви, скептически относящиеся ко всякому учению, никогда не относятся так к догматам своей душеспасающей церкви. Геббельс не был очень умен, о чем свидетельствует не только то, что вера для него — это он часто подчеркивал — была превыше всего (и для кардиналов вера превыше всего), но и то, что верил он в Гитлера. «Немецкому народу незачем знать, что намеревается делать фюрер; он и не хочет этого знать», — сказал он в 1941 году в день рождения Гитлера. Он и сам себе это внушил, давно убедившись на опыте, что ему-то Гитлер никогда не говорил, что он замышлял. За исключением русского похода, перед началом которого Гитлер поручил ему с большим шумом производить широкие закупки русских флагов, чтобы инсценировать приготовления к предстоящему государственному визиту Сталина в Берлин, — за исключением одного этого грандиозного предприятия, о всех других он всегда узнавал не на стадии их подготовки, а накануне их осуществления: это подтверждают и его дневники.

И Геббельс сказал еще в 1941 году: «Гитлер принадлежит нам. Он сделал немецкий народ тем, что он представляет собой сегодня. Что стало бы с нами, если бы не было его! Будем молить Всевышнего: мы хотим для себя того, чего мы всегда хотели; да останется он у нас таким, каким он был и какой он есть, — нашим Гитлером». Фюреру этот византизм был не только не противен — он был ему необходим. Он тоже заявил 8 ноября 1943 года: «Если когда-нибудь в грядущие века историография, свободная от „за“ и „против“ спорящей эпохи, будет критически анализировать наши годы национал-социалистского обновления, она вряд ли сможет пройти мимо констатации того, что здесь речь шла о чудеснейшей победе веры над мнимыми элементами объективно возможного».

Вернер Штефан сообщает, что Геббельс часто полемизировал также с высказыванием Бисмарка о политике как «искусстве возможного», стремясь освободить ее от разума и чувства меры и найти тот путь, который, вероятно, искал, когда пошел к Гитлеру: путь веры, чуда. Геббельс писал: «Мы поняли, что политика не является более искусством возможного, мы верим в чудо, в невозможное и недостижимое. Для нас политика есть чудо невозможного. Наплевать нам на искусство наличных возможностей!» Чудо, вера, Бог… Даже 7 января 1945 года Геббельс еще писал в «Рейхе»: «Кто имеет честь участвовать в руководстве нашим народом, может рассматривать свою службу ему только как службу Богу».

Церковное воспитание не смогло воспрепятствовать тому, что Геббельс стал интеллигентом. Да церкви отнюдь и не нужно мешать этому: ей достаточно заботиться о том (чего она и добилась в Геббельсе, причем на всю его жизнь), чтобы интеллект никогда не обрел самостоятельности, а оставался слугой веры. Геббельс оставался настолько верующим, что, когда он потерял Иисуса Христа и Гитлер сумел занять его место в сердце и уме своего последователя, вера Геббельса иногда почти затмевала его интеллект. Ибо, каков бы ни был интеллигент, для него могут существовать только истины; так называемые «истины веры» — взаимоуничтожающее сочетание слов — должны оставаться для него бессмыслицей. А как доказано, Геббельс, следуя «советам» своего фюрера, часто с убийственной серьезностью — смертоносной для несогласных — повторял догмат иезуитов: «Верую, ибо это абсурдно». Религиозный человек думает о том, во что верит; интеллигент верит в то, о чем думает. Геббельс всегда принадлежал к тем верующим, которые ныне, называя себя идеологами, по сути, меняют лишь форму. Здесь подтверждается также ужасный вывод Гете о том, что рассудок бессилен там, где господствует чувство; более того, здесь подтверждается та истина, что интеллигент находит лишь более веские, чем это умеют делать другие, «аргументы», чтобы оправдать свою приверженность вере, чувству. А Геббельс был чувственным, он страстно любил все красивое. Так, ему с раннего детства нравилась — особенно ввиду убожества родительского дома — пышность его церкви и ее праздников. Он учился у церкви постановочному искусству, которому сам был обязан тем, что избрал веру и освободился от мышления, и использовал то, чему научился, в своих инсценировках нацистских празднеств, по сравнению с которыми празднества кайзеровской империи казались жалким спектаклем провинциального театра. И на каждой третьей странице его дневников можно прочесть, что речь, прерываемую бурными овациями, он приравнивал по важности к сражению, выигранному на поле боя.

Если говорить об оценке им своей роли в ходе войны — хотя и не в ее развязывании, — то надо сказать, что и Геббельс, несомненно, был одержим собственным «я» и лишен способности реалистически смотреть на вещи. И он стал первой жертвой своей пропаганды — именно потому, что был иррационалистом, уверовавшим в силу интеллектуального опьянения. Уже взрослым, он зафиксировал это письменно: «Не так важно, во что мы верим; важно только, чтобы мы вообще верили». Вера обладала для него ценностью сама по себе. Он не определяет, что означает вера, но подразумевает, что верить — значит иметь цель или Бога, которого можно и сотворить себе, если его нет. В своем романе «Михаэль», опубликованном в 1929 году, он пишет: «Чем более величественным и возвышающимся я сделаю Бога, тем более величественным и возвышающимся я стану сам». Весьма многозначительно то, что он хочет приписать именно Богу те два качества, которых, как никаких других, не хватало ему самому, хотя бы в сравнении с его школьными товарищами, — быть великим и «возвышающимся». Его биограф Хайбер подтверждает, что Геббельс потому проникся «верой» в Гитлера, что ему нужны были вождь, душевное равновесие, бог, кормилец, а не из-за «направления» Гитлера, его политики, которой Геббельс до тех пор почти не интересовался: «…Геббельс увидит драму Вольфганга Гетца о Гнейзенау и позже признается, что ему „навсегда запомнилась“ одна фраза из нее, столь похожая на ту, которая имеется в „Михаэле“: „Пусть Бог даст вам цели, безразлично какие!“ Ибо это снова напоминает ему, в каком положении он находился осенью 1924 года, когда нашел цель, „безразлично какую“. Поскольку все остальное пошло вкривь и вкось, он решил стать теперь политиком».

Вера в то, что нужно стать политиком, пришла, как только он признался себе в том, что вообще нужно наконец стать кем-либо. Ведь он часто ловил себя на том, что едва осмеливался смотреть в глаза кормившему его с трудом отцу, а позже — в соответствии с истиной, что ненавидят того, кому бывают многим обязаны, — язвительно проходился насчет своего филистера-кормильца, но вместе с тем постоянно с неподдельной нежностью писал о матери. И позднее вера в победу для него почти идентична одержанной победе: правда, видя неудачи немцев на поле боя, он все чаще проникается пессимизмом, но никогда не смотрит трезво на вещи. Тот, кто придает такое значение вере самой по себе, велит обезглавливать подчиненных, которые сомневаются. Подобным же образом авторитетная для него наставница-церковь столетиями сжигала сомневающихся на кострах. «Людям следует говорить, во что они должны верить», — заявлял он категорическим тоном. И он не случайно распространял сделанный для себя вывод на других: ведь он сам ни в чем не был так силен, как в вере, он был в ней еще сильнее, чем в своих речах. Его собственные речи и статьи были для него главным источником силы в вере.

Он верил каждому своему слову, верил в такой степени, что исключается всякая возможность назвать его лжецом, хотя ему более, чем какому-нибудь другому человеку XX века, удалось как агитатору опутать людей ложью. Он увлекал, он убеждал, потому что сам был увлечен и убежден. (Знаменитое сочинение Клейста о «произнесении речей как о творческом процессе, постепенно рождающем новые мысли», после исторического опыта Йозефа Геббельса должно быть дополнено трактатом о возникновении веры в ходе произнесения речей.) Если 30 августа 1924 года, посетив дом Шиллера в Веймаре, он сделал довольно странную запись: «Здесь висит портрет Шиллера. Кажется, я могу констатировать, что мы с ним похожи. Перед портретом стоит какая-то дама, всматривается в него внимательно, бросает взгляд на меня и не может скрыть удивления… Я замечаю, что она также открыла это сходство», — то у него были для этого основания, поскольку в одном он действительно был похож на Шиллера, о котором Томас Манн говорил, что не столько сам этот драматург владел языком, «сколько язык владел им». Жена Шиллера говорит музыканту: «До чего же ты невоздержан на язык!» А президент бросает Фердинанду: «Ты взбесился, мальчишка?»

Такое понимание слова «язык», как в случае с Шиллером, неправомерно, когда имеют в виду Геббельса — литератора или автора продиктованных им дневников: стиль его совершенно нехудожественный, неоригинальный, это лозунговый, патетичный стиль передовых статей, неостроумный, усыпляющий, пресный. Он никоим образом не может увлечь ни самого автора, ни читателя. Но здесь имелся в виду Геббельс-оратор. О нем-то будет правильным сказать, что его делала речь, а не он ее. Правда, он педантично несколько раз переписывал текст речи, прежде чем произнести ее; но еще 18 сентября 1924 года он записал: «Мне сказали, что я произнес блестящую речь. Говорить свободно легче, чем по готовому тексту. Мысли приходят сами собой». Их порождают сама речь и реакция слушателей.

Речь и «неистовое восприятие» ее слушательницами и слушателями — особенно восторг женщин — творили его, оратора. Иоахим К. Фест пришел к выводу, что Гитлера распаляли только контакт с массами, только первые реплики (разумеется, это были только одобрительные возгласы). То же было верно и в отношении Геббельса, когда тот стал министром. Тех, кто осмелился бы выразить в своих репликах несогласие с оратором, не могли бы затащить на эшафот уже хотя бы потому, что их линчевали бы присутствовавшие в зале массы. Много времени минуло с тех пор — если вообще это не было анекдотом, — когда Геббельса, утверждавшего, что все руководящие деятели «движения» ведут самый скромный образ жизни, прервал один берлинский рабочий, воскликнувший: «Ты, должно быть, давно не был дома?»

Как опьяняли тогда оратора первые аплодисменты! Фест пишет о том, как Гитлер, «охваченный яростью заклинаний, подносил к лицу сжатые кулаки и закрывал глаза, предаваясь экзальтации своей трансформированной сексуальности». А Хайбер, также отмечавший, что речи Гитлера были «излияниями чувственности, сравнимыми с половым актом», считает необходимым указать, что Геббельс в отличие от Гитлера «удовлетворял потребности своего тела нормальным путем». Это правильно. Однако, проводя различие между речами доктора как «продуктами интеллекта» и речами Гитлера как «сексуальными извержениями», Хайбер упускает из виду то, что Геббельс, бесчисленное множество раз называвший себя «проповедником» увлекал массы точно так же, как они увлекали его, — не с помощью интеллекта, а благодаря вере. Подавляющее большинство немецкого народа столь же безмерно верило Гитлеру, сколь решительно отвернулось от него после 8 мая 1945 года. Это, как выразился Фест, «неистовое восприятие», которое стимулировал в массах приверженный вере Геббельс, одинаково захватывало и оратора, и аудиторию. Все сотрудники министра с поразительным единодушием свидетельствуют, что встречи с Гитлером вызывали у Геббельса подъем, как у верующего, встретившего Спасителя. Даже в самые мрачные моменты войны Геббельс всякий раз возвращался от Гитлера в министерство сияющий, полный оптимизма, за исключением только одного случая, имевшего место 18 октября 1944 года, когда Гитлер отказался прочитать докладную записку Геббельса о внешней политике и назначить его преемником Риббентропа.

Помимо авторитета Гитлера, Геббельса укрепляли в вере только его собственные речи, публика, контакт с теми, кто пришел, чтобы разделить с ним переживания, вызываемые его проповедями. Разумеется, его воодушевляли и собственные передовые статьи в «Рейхе», причем настолько, что он почти каждую неделю очень подробно и беспардонно писал в своем дневнике о том, какие симпатии у всего мира — или по крайней мере какие страхи и замешательство у врагов — вызвали его разглагольствования в «Рейхе». Надо было совсем потерять чувство собственного достоинства, чтобы так писать: ведь Геббельс сам знал, что осмелившегося открыто критиковать его отправили бы на эшафот, иногда по его же приказу. Однако ему мало было аплодисментов тех, кто был запуган.

И менее запуганные — то есть из страха перед ним шагающие на цыпочках члены семьи и министерские холуи — должны были говорить ему, как удивительно точно он снова на этой неделе попал своей статьей в самую точку. Его референт по прессе Вильфред фон Овен, написавший прославлявшую Геббельса книгу «Бурный финал», которая представляла собой переработанные дневники, замечал, как светились карие, горящие, словно у Савонаролы, глаза Геббельса, когда госпожа Магда за обедом начинала хвалить его за статьи в «Рейхе», которые ее вечно жаждущий успехов муж несколько раз с восторгом перечитывал, получив их на дом в напечатанном виде.

Однако все, что он писал, не могло — поскольку контакт с читателями не столь непосредствен, как при выступлении перед слушателями, — привести его в такое возбуждение, так распалить его «веру», как встречи с Гитлером и его собственные речи с трибуны. 18 апреля 1940 года он делает в дневнике одну из сотен аналогичных записей: «Шпортпаласт переполнен… Я произношу речь. В хорошей форме. Огромное воодушевление. Я верю, что успех будет большой.

У нас замечательный народ. Песня об Англии звучит как клятва. Как, однако, вновь и вновь заряжает человека такое собрание». «Человек» — это он сам, больше всех присутствующих опьяненный собственной верой.

В 1942 году, то есть как раз в то время, когда Геббельс (возможно) пытался отговорить Гитлера от уничтожения евреев, он отмечал, чествуя его 53-летие: «Когда фюрер говорит, то это действует как богослужение». И писал далее: «В раскатах возгласов одобрения и воодушевления, которыми миллионы выражали свою преданность Гитлеру и его идее, кажется, слышался клич, сотрясавший Германию во времена крестовых походов: „Такова воля Божья!“» Вернер Штефан цитирует еще и такой похожий на проповедь панегирик, написанный поистине церковным языком: «Только Адольф Гитлер никогда не ошибался. Заурядные людишки и умники портили ему дело. Но он как слуга Бога исполнял закон». Восхваляя единственного кормильца, который когда-либо у него был, Геббельс не лицемерил. Он поступал как верующий, увлекающий других, потому что сам увлечен, как человек, который преодолел пугавший его и ненавистный ему интеллектуализм, овладевший им в пору возмужалости и обманным путем лишивший его духовной родины в христианстве, и нашел путь к своему фюреру. В нем давным-давно зародились вера, стойкость, тяга к изначально естественному. Ему мешали ворвавшиеся в его разум «либерализм», «евреи», правильнее сказать — дух современной Европы, высшей школы, а также литературы в той мере, в какой она выходила за рамки сугубо назидательного, душеполезного чтения. И поэтому он предоставил разуму права гражданства лишь постольку, поскольку это было необходимо для получения университетского образования, ибо разум мешал его стремлению верить, его желанию слиться с абсолютным, которые снова овладели им, когда, уже получив ученую степень, но не имея товарищей по учебе, он опять сидел один в маленькой комнатушке маленького домишка своего отца. В это время он писал: «Я немецкий коммунист». А также: «Я голодный пастор» [7]. Он читал роман Вассермана «Христиан Ваншаффе», новеллу о Христе «Святой Себестьян из Веддинга» Франца Хервига, «Юродивого Эмануэля Квинта» Гауптмана, а потом записал в дневнике: «Но как далеко „Юродивому“ Гауптмана до „Идиота“ Достоевского! Россия будит со всем пылом новую христианскую веру…»

Затем он взялся за представителей либерального духа. Это были — среди других — евреи, возвращавшие ему его рукописи, так что он (подогретый ненавистью к Максимилиану Гардену, который был теперь «интернациональным», как еще незадолго до этого он был «всецело немецким») 2 июля 1924 года уже приводит список нескольких евреев: «Господин Варбург, господин Луис Гаген, господин Натан», которых он хотел бы «вкупе с некоторыми другими желтыми бездельниками выдворить в вагоне для скота за границу». И почему? Потому что «дух — это опасность для нас. Мы должны преодолеть дух. Дух мучает нас и гонит от катастрофы к катастрофе. Только в чистом сердце замученный человек находит избавление от бед. Минуя дух, вперед к чистому человеку!»

Как это актуально: выдрессированные догматики, идеологи, верующие в Бога, вообще «верующие» поносят и объявляют подлежащим преодолению как «мещанское», либеральное или, по нынешней фразеологии, «навозно-либеральное», то, что в действительности является духом просвещения! Возможность появления Геббельса у народа, породившего автора «Натана [Мудрого]», должна послужить нам напоминанием о том, что нужно духовно бороться против того, чтобы на 365 дней в году удаляться от просвещения.

Здесь я показал на примере «слуги Божьего», перебежавшего к антихристу, только негативные, даже преступные аспекты «веры». Однако отсюда не следует, что можно начисто отказать верующим в Бога в неоценимом чувстве этических императивов. Отнюдь. Именно во времена Гитлера еще связанные христианской верой солдаты и гражданские лица, прежде всего итальянцы и датчане, бесспорно, гораздо меньше, чем явные атеисты, подвергали несправедливостям своих еврейских сограждан. Больше того: этот дневник, являющийся источником первостепенной важности хотя бы потому, что Геббельс не предназначал его для опубликования, а задумал лишь как сборник материалов для самого себя, для будущего историка, — этот дневник читается как негативный комментарий к древнейшим притчам мировой литературы, к сочинениям Геродота, к Ветхому завету, к греческим трагедиям. Ибо все впервые изложенные в этих вечных канонах морали напоминания людям о том, что Господь лишает зрения тех, кого хочет погубить; что никто не должен хвастаться перед лицом смерти своим счастьем; что уже день твоей победы «несет с собой твой конец» («Царь Эдип»), — все они третируются Геббельсом почти в каждой записи его дневника (особенно в канун нападений соответственно на Скандинавию, Югославию и Россию) с такой насмешкой, с таким презрением к Богу и человеку, что ужасный конец автора и его шестерых невинных детей настраивает чуть ли не на религиозный лад — настолько он логичен.

Рольф Хоххут

Зальцбург, июль 1977 года

ДНЕВНИКОВЫЕ ЗАПИСИ

28 февраля 1945 года, среда

[с. 52-59 продиктованной рукописи; с. 1-51 отсутствуют]

Мы должны быть такими, каким был Фридрих Великий, и соответственно вести себя. Фюрер полностью со мной согласен, когда я говорю ему, что дело нашей чести — заботиться о том, чтобы, если в Германии каждые 150 лет будет возникать такое же серьезное критическое положение, наши внуки могли сослаться на нас как на героический пример стойкости. По стоически-философскому отношению к людям и событиям фюрер очень напоминает Фридриха Великого. Он говорит мне, например, что необходимо трудиться для своего народа, но что и это, может быть, лишь ограниченное дело для рук человеческих: кто знает, когда снова произойдет столкновение Луны с Землей и сгорит вся наша планета? Однако, несмотря ни на что, наша задача — до конца выполнить свой долг. В этих вещах фюрер — тоже стоик и верный последователь Фридриха Великого. Он подражает ему сознательно и бессознательно. Это должно быть образцом и для нас всех. Как искренне хотели бы мы подражать этому образцу! Если бы только Геринг не был такой белой вороной. Он не национал-социалист, он просто сибарит, не говоря уже о том, что он не последователь Фридриха Великого. Дениц, напротив, держится с таким благородством и внушает такое уважение. Он, как заявил мне фюрер, лучший специалист в своем деле. Сколькими удачами всегда радовал нас его военно-морской флот! Редер тоже был крупной личностью: во всяком случае, по отношению к нему [Гитлеру] он проявлял слепую преданность и воспитал свой вид вооруженных сил в таком духе, который сегодня позволяет наверстать упущенное военно-морским флотом в мировой войне. Жалко, что такой человек не представляет партию, а что ее представляет Геринг, у которого столько же общего с партией, сколько у коровы с исследованием радиации. Но, как сказано, эту проблему нужно теперь решить. Нет смысла замалчивать факты, и, если хотят щадить фюрера молчанием, это не принесет ему никакой пользы.

Беседа с фюрером по поводу самой главной, по моему мнению, проблемы ведения нами войны протекает очень драматически и бурно. Но фюрер по каждому пункту признает мою правоту. Я, правда, чувствую: его раздражает то, что дела зашли так далеко, а не то, что я так бесцеремонно и открыто говорю о них. Напротив, он очень хвалит меня за это, открыто и безоговорочно встает на мою защиту и радуется тому, что я по крайней мере не скрываю своего мнения. Я рассказал ему, что на днях читал книгу Карлейля о Фридрихе Великом. Фюрер сам очень хорошо знает эту книгу. Я изложил ему некоторые главы из нее, которые его глубоко потрясли. Такими мы должны быть, и такими мы будем. Если кто-нибудь, вроде Геринга, идет совсем не в ногу, то его нужно образумить. Увешанные орденами дураки и некоторые надушенные фаты не должны быть причастны к ведению войны. Либо они исправятся, либо их надлежит устранить. Я не успокоюсь, пока фюрер не наведет здесь порядка. Он должен изменить Геринга внутренне и внешне или выставить его за дверь. Например, он [Геринг] грубо нарушает правила приличия, повсюду появляясь при нынешнем военном положении как первый офицер рейха в своей серебристо-серой форме. Как по-женски ведет он себя перед лицом событий! Надо надеяться, что фюреру теперь удастся сделать из Геринга человека. Фюрер рад, что жена Геринга переселилась теперь в Оберзальцберг; она всегда оказывала на него только плохое влияние. Да и вообще все окружение Геринга не стоит ломаного гроша. Оно не только не обуздывало его тягу к изнеженности и наслаждениям, а, наоборот, побуждало его предаваться им еще больше. Фюрер, напротив, очень хвалит простоту и ясность в образе жизни моей семьи. Только так сможем мы в нынешнее время быть на высоте положения.

У меня определенно сложилось впечатление, что эта беседа с фюрером попала в точку. Она была необходима, да и момент был подходящим. Мы разговариваем так громко, что адъютанты могут слышать нас у двери. Они очень обрадованы. Эти бравые молодые люди заинтересованы только в том, чтобы партии вернули ее подлинную сущность, потому что только в этом заложена возможность изменить ход войны. Все эти молодые люди стоят на моей стороне и видят во мне человека, который без обиняков выскажет фюреру то, что они думают и что должно быть высказано. В имперской канцелярии ужинает множество уставших офицеров. Я едва их приветствую. Эти люди настолько мне чужды, насколько вообще мне могут быть чужды люди.

Дома ждет меня уйма работы. Но она теперь очень быстро продвигается, ибо я излил душу, сняв камень с сердца.

Вечером у нас снова очередной налет «москито».

Положение на западе вызывает наибольшие опасения. Что будет, если врагу действительно удастся прорвать здесь фронт? Но нам не следует впадать в уныние. Решающее значение имеет тот факт, что мне удалось, по крайней мере в основном вопросе ведения войны, открыть ясную перспективу.

И ночью проклятые англичане снова появляются над Берлином со своими «москито» и отнимают у людей те несколько часов сна, которые сейчас нужнее, чем когда-либо.

1 марта 1945 года, четверг [с. 1-33]

Вчера

Военное положение

В Венгрии никаких особых событий. В Словакии отбито несколько ожесточенных атак противника у Альтзоля [Зволена]. Во всем силезском секторе до района южнее Бреслау [Вроцлава] никаких значительных боев. У Шварцвассера путем атаки ликвидирован вражеский выступ. Несколько вражеских атак между Штреленом и Гёрлицем отбито, за исключением вклинения у Лаубана. Противнику удалось вклиниться в нашу оборону на северной окраине Лаубана. Очень ожесточенными были также атаки противника у Гольдберга, но ни одна из них не дала результатов. Бои на южной окраине Бреслау продолжаются. Местные атаки Советов у Форста и Губена не удались. На участке фронта по Одеру большевики сумели незначительно расширить предмостное укрепление у Лебуса. Южнее Пирица отражена довольно сильная местная атака противника. В районе меж Руммельсбургом и Нойштеттином большевикам удалось углубить вклинение. Они взяли Нойштеттин и продвинулись вдоль железных дорог Нойштеттин-Кольберг и Нойштеттин-Фалькенбург еще на несколько километров на запад.

Попытка противника продвинуться через Бублиц в направлении Кёзлина была сорвана. Оставив позади Польнов, противник смог продвинуться в направлении Шлаве вплоть по Латцига. На этом участке сводное подразделение одной авиационной базы близ Штольпа, введенное в бой у Польнова уничтожило 15 фаустпатронами 11 вражеских танков и потеряло при этом только одного человека. На участке севернее Коница, простирающемся до Вислы, отбиты многочисленные местные атаки противника, особенно у Хайдероде; противнику удалось вклиниться лишь севернее Коница. В Восточной Пруссии бои не были столь жаркими, как в предыдущие дни. Особенно ожесточенными были атаки севернее Цинтена. Наши обороняющиеся части и вчера снова полностью отразили атаки противника. В Курляндии ожесточенные атаки противника также отбиты.

На Западном фронте англичане и канадцы, действующие южнее Гоха, несмотря на ожесточенные атаки, смогли лишь незначительно расширить занимаемую ими местность. Большинство атак отбито. На фронте наступления американцев противник ввел в бой все свои оперативные танковые резервы и пытался продвинуться дальше на восток. До сих пор он нигде не добился оперативной свободы движения и не осуществил прорыва, однако смог занять не столь уж незначительную территорию. Оставив позади Эркеленц, он продвинулся вдоль железной дороги в направлении Рейдта, а также вдоль шоссе от Эркеленца в сторону Мёнхенгладбаха. Бои здесь развертываются примерно в 3-5 километрах западнее и юго-западнее предместий Рейдта. Немецкие части повсюду оказывают ожесточенное сопротивление противнику и наносят ему большие потери. Кроме того, все время предпринимаются контратаки. На участке северовосточнее и восточнее Юлиха противник также смог продвинуться еще дальше. Здесь его передовые отряды вышли к реке Эрфт и стоят на западном ее берегу. Таким образом, он находится примерно на полпути между Юлихом и Кёльном. Южнее он достиг шоссе Дюрен — Кёльн, проникнув в район Блацхейма. На эйфельском фронте также продолжаются упорные бои. Противник ввел здесь в бой еще одну дивизию, переброшенную из района Хагенау и замененную там французской дивизией. Противник явно пытается продвинуться по долине от Битбурга до Витлиха. Севернее Битбурга ему удалось продвинуться дальше в направлении реки Килль. Двигаясь с юга, он смог проникнуть в Битбург, а севернее Вельшбиллига пересек шоссе Битбург — Трир. Южнее Трира, где американцы продвинулись до Церфа, они углубили свое вклинение до рубежа, непосредственно прилегающего к реке Рувер. Судя по операциям противника, можно предполагать, что его фланговые силы в районах южнее Битбурга и севернее Церфа разворачиваются для наступления с целью взять Трир.

С итальянского фронта не сообщается ни о каких примечательных боевых действиях.

Операции авиации противника на востоке были довольно оживленными. Советская сторона ввела в бой в общем примерно 1200 самолетов, сосредоточив главные силы в районе своего клина в Померании. Наша авиация действовала также довольно активно и успешно. Снова было уничтожено множество вражеских танков и штурмовых орудий и нанесены удары по колоннам войск. У Полангена наши самолеты-штурмовики потопили вражеский торпедный катер.

На западе активность штурмовой авиации и двухмоторных бомбардировщиков вследствие неблагоприятных погодных условий была несколько меньшей, чем обычно.

В пределы рейха под сильным прикрытием истребителей проникли 1100 американских четырехмоторных бомбардировщиков для налета на транспортные сооружения в Галле и Лейпциге. Во второй половине дня 150 английских бомбардировщиков в сопровождении истребителей совершили налет на транспортные объекты в Дортмунде, Кастроп-Раукселе и Реклингхаузене. Около 300 английских бомбардировщиков совершили налет на Майнц. Из Италии прилетели 600 американских четырехмоторных бомбардировщиков, бомбивших транспортные объекты в районе Аугсбурга. Около 80 машин из этого числа бомбардировщиков совершили локальный налет на Зальцбург. Поступили сведения, что сбито 20 самолетов. Ночью около 70 «москито» дважды совершали беспокоящие налеты на Берлин.

Англичане и американцы распространяют сейчас тревожные для нас сведения о положении на Западном фронте. Они утверждают, что им удалось осуществить прорыв по всему фронту и что они — как в особенности подчеркивает Монтгомери — теперь вынуждены запретить передачу информации, чтобы мы не могли получать сведения, которые могли бы быть полезными для нас. Американцы особенно хвастаются тем, что они будто бы находятся в 15 километрах от Кёльна и что им ничего не стоит достичь Рейна. Разумеется, в течение дня это мнение основательно пересматривается. Сопротивление, оказываемое нашими войсками, настолько велико, что и вражеская сторона вынуждена признать, что ни в коем случае нельзя говорить о крахе немецкого фронта.

К вечеру противник снова сбавил тон. Главная ставка англичан категорически заявляет, что о прорыве не может быть и речи. В своей лжи англичане явно зашли слишком далеко: они приняли передовые рубежи нашей обороны за окончательную линию фронта и натолкнулись на сильнейшее сопротивление, которое доставляет теперь вражеским дивизиям столько хлопот. Потери противника огромны. У американцев горы убитых, из чего они больше не делают тайны в своей прессе. Сюда следует прибавить еще необычайно высокие потери, которые они несут на острове Иводзима. Короче говоря, в настоящее время мы находимся на такой стадии ведения войны, когда, нанося противнику удары, можем заставить его испытывать к нам величайшее уважение. Это, несомненно, также произведет сильнейшее впечатление на англо-американскую общественность.

Вечером в Лондоне сразу начали утверждать, что Рундштедт изменил тактику, что он не вступает в бой на передовых рубежах, а пытается приостановить англичан и американцев на тыловых рубежах, что может иметь для наступающих войск противника очень серьезные последствия.

В палате общин идут прения о Крымской конференции. Несколько депутатов-консерваторов, находящихся в оппозиции, внесли поправку к проекту резолюции о вотуме доверия правительству. Эта поправка имеет довольно коварный смысл, если говорить об отношениях между Англией и ее союзниками. Вокруг нее идет борьба. Правительство Черчилля отбивается руками и ногами от принятия этой поправки, и оппозиция, естественно, не осмеливается форсировать ее настолько, чтобы дело дошло до выражения открытого недоверия правительству. Заместитель лидера лейбористской партии Гринвуд очень остро выступил в своей речи в ходе прений против того, как на Крымской конференции поступили с поляками, и в консервативной партии также очень резко выступают против правительства. Но не подлежит сомнению, что Черчилль выйдет из этих прений целым и невредимым. Англия слишком слаба, чтобы позволить себе именно на этой стадии войны правительственный кризис, чреватый столь далеко идущими последствиями. Она разделит вместе с другими грех и беду пополам. Она катится вниз, и перед ней и дальше будет стоять большая дилемма. Критика, которой подвергаются ялтинские решения, исходит главным образом из кругов тори. Группы тори, образующие внутренний кружок, уже давно заняты тем, чтобы либо обратить Черчилля на путь истинный, либо добиться его свержения. В этих кругах говорят о Польше, а подразумевают, конечно же, Германию. Но эта оппозиция в настоящий момент не имеет для нас существенного значения. По вышеизложенным причинам она не может сыграть решающую роль.

Большую тревогу вызвало замечание Черчилля о положении дел в области судоходства. Представитель правительства заявляет, кроме того, в верхней палате, что союзники никогда не располагали таким большим количеством судов, как теперь, но что никогда еще они и не испытывали такой острой нехватки их. Если в этой ситуации развернутся новые операции наших подводных лодок, то при нынешних обстоятельствах это может иметь роковые последствия для военного положения англо-американцев.

Иден сообщил узкому кругу депутатов палаты общин, что в Ялте Черчилль не заключил, как предполагалось, тайных соглашений. Этот вопрос имеет решающее значение для хода прений в палате общин.

Из американских источников нам известно, что Петен еще в ноябре 1940 года заключил секретный договор с Англией, согласно которому Франция в благоприятный момент снова вступит в войну с Германией. Этот договор готовился за спиной Лаваля. Я считаю это вполне возможным. Петен провел нас, а Лаваль, вероятно, также знал об этом. Напрасно оба не выразили желания остаться в Париже после осуществления англо-американского вторжения. Я полагаю, что им нечего было опасаться сурового военного суда.

В США сейчас проходят крупные забастовки, причем они дают себя знать в военной промышленности. Такие факты стоят теперь на повестке дня как в Англии, так и в Америке. Они симптоматичны для того глубокого кризиса, который царит в западных вражеских странах.

Известный американский журналист фон Виганд публикует статью о всемирной большевистской опасности, выдержанную в духе его последней статьи «2000-й год». Эта статья Виганда, опубликованная во всех газетах Херста, явилась настоящей сенсацией. В ней настолько полно отражены наши концепции, что она поистине вызывает изумление. Газеты Херста, конечно, уже давно настроены антибольшевистски, но тот факт, что они заходят так далеко при нынешнем военном положении, мне представляется знаменательным. Во всяком случае, и Рузвельт, если он теперь выступит перед американской общественностью, натолкнется на сильную оппозицию. В Румынии продолжается борьба вокруг кабинета Радеску. Большевики, кажется, намерены начисто смести все старое. Они требуют отставки Радеску и создания, как они говорят, демократического народного правительства, то есть, другими словами, большевистского режима Советов. Известный большевистский палач Вышинский прибыл сейчас в Бухарест. Он поработает здесь на совесть.

К нам поступают теперь бесчисленные сведения о большевистских зверствах. Они настолько ужасны в своей правдивости, что дальше ехать некуда. Я намерен довести эти сообщения до сведения международной общественности. Я сделаю это на приеме представителей внутренней и зарубежной печати в Берлине, на котором генерал-полковник Гудериан огласит приказ Жукова советским войскам перед наступлением с плацдарма у Баранова [Баранува]. Этим приказом определено в известной степени направление большевистских зверств. Хотя я и не предполагаю, что от этого шага можно ожидать непосредственных политических последствий, но в более отдаленном будущем воздействие его несомненно.

В полдень у меня была обстоятельная беседа с генералом Власовым. Генерал Власов в высшей степени интеллигентный и энергичный русский военачальник; он произвел на меня очень глубокое впечатление. Сначала мы беседовали об общих связях между русским и немецким народами. Он считает, что Россия может быть спасена только в том случае, если будет освобождена от большевистской идеологии и усвоит идеологию вроде той, которую имеет немецкий народ в виде национал-социализма. Он характеризует Сталина как человека чрезвычайно хитрого, настоящего иезуита, ни одному слову которого нельзя верить. У большевизма в русском народе до начала войны было сравнительно мало сознательных и фанатичных приверженцев. Однако Сталину удалось при нашем продвижении по советской территории сделать войну против нас священным патриотическим делом, что имело решающее значение. Власов описывает обстановку в Москве, сложившуюся в результате угрозы окружения поздней осенью 1940 года. Все советское руководство уже тогда потеряло голову; лишь Сталин продолжал упорствовать, хотя и был уже сильно измотан. Положение было примерно таким, какое мы переживаем в данное время. И у нас ведь есть вождь, требующий любой ценой оказывать сопротивление и также снова и снова поднимающий на это дело всех других. Беседа с генералом Власовым подействовала на меня очень ободряюще. Я узнал из нее, что Советский Союз оказывался в точно таких же критических положениях, в каком оказались теперь мы, и что из этих критических положений всегда существует выход, если ты полон решимости и не падаешь духом.

Затем мы обсудили методику нашей пропаганды в отношении большевизма. Власов подчеркивает — и, по-моему, правильно, — что большевизм ведет очень ловкую и опасную пропаганду. Пропаганда вообще самая сильная сторона его политического воздействия. Этим следует, по его словам, также объяснить то, что большевистский режим особенно сильно нападает на немецкую пропаганду. Власов считает меня вторым после фюрера человеком, против которого направлена самая острая и упорная критика большевистской общественности. В своей пропаганде, направленной на народы России — в этом я соглашаюсь с Власовым, — мы должны примерно следовать линии, изложенной Власовым в его известной прокламации. В нашей восточной политике мы могли бы достичь очень многого, если бы еще в 1941 и 1942 годах действовали в соответствии с принципами, за которые ратует здесь Власов. Но требуются очень большие усилия, чтобы исправить наши упущения.

Я уже отметил, что у Власова, как мне представляется, замечательная голова. Его познания в области большевистской идеологии и практики могут быть для нас очень полезны. Его сопровождает генерал Шиленков, игравший в свое время решающую роль в большевистской партии в Москве. На следующей неделе я снова приму генерала Власова, чтобы обсудить с ним некоторые практические вопросы нашей пропаганды. Интересны прежде всего высказывания Власова о внутренних делах большевистской иерархии. По его словам, Сталин правит в России, пользуясь диктаторскими полномочиями. Он пытается использовать в своих целях евреев, а евреи пытаются использовать его в своих. Данному Сталиным слову нельзя никоим образом верить…

Сталин, говорит Власов, очень коварный, хитрый крестьянин, действующий по принципу, согласно которому цель оправдывает средства. Как никудышно действует, например, по сравнению с ним дуче. Он поручает своим газетам заявлять, что фашизм намерен вернуться к двухпартийной системе. Это еще одна причуда расшатавшейся фашистской интеллектуальности, которая на этой стадии войны добавляет ко всему прочему отказ от своих собственных принципов.

Я обсуждаю с Советом обороны Берлина вопросы обороны столицы. При этом я опираюсь на сведения, сообщенные мне генералом Власовым. У генерала фон Хауэншильда забирают теперь из Берлина большую часть войсковых контингентов, в частности школы и отряды курсантов. Вследствие этого ему повсюду не хватает солдат. Мы должны поэтому провести второй призыв фольксштурма и, пожалуй, сформировать женские батальоны. Я предлагаю даже создать подразделения из числа заключенных в тюрьмах и концентрационных лагерях, отбывающих там наказание за не очень серьезные преступления, и поставить их под очень строгое командование. Как мне сообщил генерал Власов, это себя полностью оправдало во время обороны Москвы, участником которой он был. Тогда Сталин спрашивал его, готов ли он сформировать дивизию из заключенных. Он ее создал, выговорив себе право амнистировать тех, кто проявит храбрость в боях. Дивизия заключенных сражалась прекрасно. Почему нельзя было бы при теперешнем нашем тяжелом положении прибегнуть к такой же мере?

Снова целый день на западную часть рейха обрушивались бомбовые удары. Воздушные налеты носили в высшей степени массированный характер. Почти невозможно отделить один налет от другого. Мы совершенно беззащитны перед лицом этого неистовства врага в ведении воздушной войны.

Я теперь занят разработкой новой системы призыва в армию. Применявшиеся до сих пор методы призыва оказались слишком сложными для нынешней стадии войны. Почта не функционирует, картотеки в большинстве своем уничтожены — короче говоря, мы должны теперь использовать более простые процедуры, с тем чтобы высвобождаемые для вермахта люди из числа годных к военной службе не ждали по четыре-пять недель, пока их переведут в казармы. И министр финансов граф Крозик направил мне в этой связи очень поучительное письмо. Он также установил, что в сферах его компетенции высвобождаемые для вермахта люди из числа годных к военной службе ждут иногда свыше месяца, пока их призовут.

Далее, я принялся за то, чтобы основательно пересмотреть положение дел со строительными частями вермахта. Эти части насчитывают сейчас 250 тысяч человек. Их по крайней мере вдвое больше, чем нужно. Их функции могут взять на себя фронтовые подразделения Организации Тодта, что позволит сократить строительные части.

Я очень рад, что газета «Фронт унд хаймат» [«Фронт и родина»] доставляется теперь фронтовым частям в гораздо большем количестве. Существовавшие до сих пор транспортные трудности в значительной мере удалось преодолеть. Мне предлагают выпускать теперь газету три раза в неделю. Я также считаю это необходимым, но, к сожалению, этому, вероятно, помешает положение с бумагой. Восстановление моральной стойкости наших войск имеет теперь решающее значение.

Вечером в 7 часов будут передавать мою речь по радио. Я еще раз прослушаю ее сам. Дикция и стиль великолепны, и я льщу себя надеждой, что речь до некоторой степени произведет впечатление, хотя я и не был в состоянии использовать в качестве аргументов какие-либо конкретные успехи. Но народ уже довольствуется и тем, что сегодня имеет возможность послушать по крайней мере часовую хорошую речь. О том, какое впечатление она произведет в стране, я узнаю подробнее только через несколько дней. Слава Богу, произносить речь не помешали сколько-нибудь серьезные воздушные помехи, хотя как раз в конце ее Берлин снова подвергся очередному налету «москито». Несмотря на это, мне, к счастью, удалось ее закончить.

В вечерней сводке сообщается, что нашим войскам на западе удалось снова остановить англо-американское продвижение. Они целый день удерживали свои позиции, хотя это требовало крайнего напряжения сил. Противник нигде не продвинулся дальше. О прорыве нашего фронта вообще не может быть и речи. В этот день мы отметили также громадный успех в деле отражения атак противника. Зарегистрировано очень много случаев уничтожения танков.

В районе Битбурга, напротив, сложилось неприятное положение. Однако здесь принимаются контрмеры, которые, вероятно, принесут нам известное облегчение.

На востоке противник, действующий на территории Померании, не продвинулся. Мы с обеих сторон ударили по флангам его передовых частей, так что они должны были остановиться, чтобы не оказаться отрезанными от своих основных сил. Есть надежда, что создавшееся здесь несколько критическое положение можно будет выправить. Предпринимались мощные атаки на фронте всей группы армий «Висла». Но, слава Богу, они отражены. В остальном не произошло никаких существенных событий, за исключением лишь того, что в Бреслау противник медленно пиближается теперь к центру и бои ведутся там с величайшим ожесточением.

Фюрер дал мне указание опубликовать в немецкой печати подробные рассказы о Пунической войне. Пуническая война наряду с Семилетней — это тот великий пример, которому мы сейчас можем и должны следовать. Собственно говоря, она еще больше подходит к нашему положению, чем Семилетняя война, так как в Пунической войне речь шла более о всемирно-историческом решении, последствия которого сказывались на протяжении нескольких столетий. Да и столкновение между Римом и Карфагеном, в точности как нынешнее из-за Европы, было решено не в ходе одной войны, и то, кто будет руководить античным миром — Рим или Карфаген, — зависело от храбрости римского народа и от его руководства.

2 марта 1945 года, пятница [с. 1-28]

Вчера

Военное положение

На Восточном фронте центр тяжести боев находился в Восточной Пруссии, где Советы крупнейшими силами снова предпринимали безуспешные атаки.

В районе Словакии атаки на Альтзоль стали менее ожесточенными. На силезском фронте противник перегруппировывает свои силы. Он предпринял силами батальона несколько безуспешных атак между Штреленом и Гёрлицем. Особенно ожесточенными были бои под Лаубаном. На южной окраине Бреслау продолжаются тяжелые уличные бои и бои в домах. На фронте вдоль Нейсе не отмечено никаких особенных боевых действий, если не считать атак на Губен, где идут бои на северной и восточной окраинах города. На одерском участке ликвидирован вражеский выступ у Гёрлица. В районе Померании, между Арнсвальде и Каллисом, Советы крупными силами начали наступление на север. Одновременно они снова предприняли атаки под Пирицем, которые были отражены. Между Арнсвальде и Каллисом им удалось осуществить незначительные вклинения. Здесь речь может идти о более крупном наступлении с целью прорыва, однако противник, вероятно, намерен лишь сковать наши силы, чтобы помешать нашим мерам в районе Нойштеттин — Руммельсбург. Вклинение здесь было локализовано посредством западных и восточных отсечных позиций, да и на север противник не смог продвинуться. Более подробных сообщений о ходе осуществления принятых нами мер еще не поступило. Местные атаки, предпринятые противником на участке между Хайдероде и Вислой, были безуспешными. Натиск противника в Курляндии ослабел.

На Западном фронте в районе южнее Гоха противник по-прежнему не удается достигнуть успеха. Вклинения были ликвидированы с помощью контратак наших войск.

Широкое наступление американцев между Ахеном Кёльном достигло апогея. Противник ввел в бой все имеющиеся в его распоряжении силы. Наши войска дерутся великолепно; они не только упорно обороняются, но и на многих участках переходили к успешным контратакам с целью ликвидировать вклинения противника. За вчерашний день противнику удалось занять лишь незначительную территорию. Бои развертываются примерно в 12 километрах западнее и в трех километрах юго-западнее Мёнхенгладбаха, далее примерно в пяти километрах южнее Рейдта и в трех километрах западнее Гревенбройха. Между Рейдтом и Гревенбройхом на многочисленных участках предпринимаются контратаки. Все атаки противника на реке Эрфт потерпели неудачу, причем он понес тяжелые потери. И здесь также на многочисленных участках предпринимались контратаки наших войск. На участке восточнее Дюрена противник находится у реки Штеффель, а южнее Дюрена — примерно в шести километрах северо-западнее и в девяти километрах западнее Цюльпиха. За вчерашний день на всем фронте наступления противника было уничтожено около 200 американских танков. На участке по обе стороны Прюма снова оживились боевые действия. Отражены многочисленные атаки; предприняты контратаки. Южнее Прюма противнику удалось перейти в нескольких местах реку Прюм. На битбургском участке противник смог еще немного продвинуться нескольких местах в направлении реки Килль только в районе между Битбургом и Вельшбиллигом. И здесь в упорных боях продвижение противника было остановлено. Частично был отброшен с помощью контратак. Главное направление атак переместилось здесь на юг, а на участке между реками Саар и Рувер противник повернул на север, так что теперь более определенно вырисовывается его намерение взять Трир. Продвигаясь вдоль шоссе Церф — Трир, противник дошел до Пеллингена.

В Италии продолжаются местные бои в горах юго-восточнее Болоньи.

На востоке снова отмечаются оживленные действия авиации противника над Восточной Пруссией. Наша авиация успешно действовала в районе Бреслау и в районе руммельсбургского вклинения. На западном театре имели место активные действия штурмовой авиации и истребителей, причем главные удары наносились в Мюнстерланде и Рейнланд-Вестфалии. Нашими силами, отражающими налеты штурмовой авиации, было сбито 10 самолетов.

1100 четырехмоторных бомбардировщиков совершили налет на Кассель и вестфальский район. Не очень крупное английское авиационное соединение совершило налет на Рурскую область и на объекты, расположенные в районе Гельзенкирхена и Эссена. Пока еще нет сведений о том, сколько самолетов было сбито.

Ночные беспокоящие налеты 70 «москито» на Берлин. Примерно 10 «москито» появились над Нюрнбергом и в районе Мюнхена.

В феврале боевыми силами военно-морского флота, особенно подводными лодками, потоплено 41 судно общим водоизмещением 200 480 брутто-регистровых тонн. Кроме того, потоплено 5 эсминцев и 6 кораблей прикрытия. Торпедировано 13 судов водоизмещением 75 900 брутто-регистровых тонн и 3 сторожевых корабля. На кораблях военно-морского флота за февраль эвакуирована в рейх 651 тысяча беженцев.

В лагере противника несколько более скептически оценивают теперь возможности и шансы англо-американского наступления на западе. Прежде всего там крайне удивлены упорным сопротивлением, оказываемым нашими войсками натиску американцев в районе Мёнхенгладбах — Рейдт.

Говорят о фанатиках-воинах, превосходящих один другого в храбрости и решительности. И Монтгомери стал теперь гораздо осторожнее в своих оценках. Несколько дней назад он по своей старой привычке снова зашел слишком далеко в хвастовстве; теперь должен идти на попятный, и это для него мучительно.

В палате общин все еще продолжаются прения о Крымской конференции. Они протекают очень остро. Черчилль сталкивается со значительным противодействием оппозиции, хотя последняя не может в данное время активизироваться в политическом отношении. Среди английской общественности широко распространены опасения, что большевизм возьмет верх. Однако об этом не осмеливаются говорить открыто, чтобы не огорчить Сталина и Кремль. Вследствие этого 396 голосами против 25 отклонена также поправка, внесенная группой консерваторов к резолюции о доверии Черчиллю и затрагивающая в острой форме польский вопрос. Другими словами, это означает, что свыше 200 депутатов воздержались от голосования и, вероятно, принадлежат к упомянутой оппозиции, но не осмеливаются еще выступить открыто. Палата общин снова становится на колени перед союзниками, как перед американцами, так и в особенности перед Советами. Раздаются лишь отдельные голоса, как, например, голос одного авторитетного депутата-консерватора, который открыто заявляет, что на Крымской конференции Черчилль уготовил Англии политический Дюнкерк и что Европа прямо попадает под господство большевизма. Как говорилось, такие голоса, к сожалению, единичны, и в данный момент они не могут еще оказать решающего воздействия на обстановку. Один депутат-консерватор возвращает свой мандат депутата палаты общин, потому что не хочет более быть причастным к политике Черчилля и не может ее покрывать. Но, как говорилось, у нас нет еще оснований возлагать какие-нибудь надежды на такое развитие событий.

Иден в своем заявлении, продолжавшем речь Черчилля, старался подавить протестующую оппозицию. Его заявление выдержано в крайне робких тонах. Он лепечет одно извинение за другим, особенно в польском вопросе. Он утверждает, что Англия намерена зарезервировать свою позицию в отношении Люблинского совета и посмотреть, каковы будут его дела. Заявление Идена — жалкая болтовня, свидетельствующая о бессилии Англии на нынешней стадии войны, которое порождено исключительно неудачным руководством войной и военной политикой Черчилля. Несмотря на это, Черчилль получает вотум доверия, и притом за него подано 403 голоса «за» и ни одного «против». Однако у меня складывается впечатление, что он одержал пиррову победу, ибо все же 200 депутатов палаты общин не участвовали в голосовании, а решения, принятые в Ялте, английская общественность, и особенно палата общин, подвергла такой острой критике, что, как можно предполагать, очень многие депутаты проголосовали за Черчилля лишь из стремления предотвратить военно-политическую катастрофу Англии.

Сопротивление, о котором шла речь, усиливается не только в Лондоне, но и в Вашингтоне. Конгресс США устами отдельных депутатов дает знать о своих возражениях против ялтинских решений. При этом постоянно следует подчеркивать, что, хотя говорят только о польском вопросе, в действительности подразумевают, с одной стороны, большевизм, а с другой — Германию. Теперь Рузвельту уже напоминают, что и Вильсон проводил подобную связывавшую Америку военную политику, которая позже была решительно отвергнута конгрессом. Рузвельту в одном интервью для прессы пришлось робко признать, что о Японии на Ялтинской конференции вообще не говорили. Я также считаю это вполне возможным. Сталин, должно быть, не пожелал быть втянутым в восточноазиатский конфликт. В интервью Рузвельта для прессы содержатся в скрытой форме дружественные нотки по отношению к нам, но, думаю, они скорее продиктованы пропагандистскими соображениями, нежели вызваны искренними побуждениями.

Между тем Кремль грубо нарушает в Румынии ялтинские решения и пытается проводить там политику свершившихся фактов. После отставки кабинета Радеску большевики хотят теперь, как они заявляют в своей прессе, урегулировать положение в кратчайший срок драконовскими средствами. После подавления, оказанного Советами, избежать отставки Радеску было невозможно, и теперь нужно подождать, как будет вести себя король со своей кликой в деле улаживания румынского конфликта. Во всяком случае, отставка Радеску произвела крайне неприятное впечатление на общественность Англии и Америки. Даже «Таймс» теряет терпение и резко нападает на политику Кремля. Я думаю, что «Таймс» еще не раз будет иметь возможность сетовать на самоуправство Кремля.

Передо мной лежит приказ маршала Конева советским войскам. Маршал Конев выступает в этом приказе против грабежей, которыми занимаются советские солдаты на восточных немецких территориях. В нем приводятся отдельные факты, в точности совпадающие с нашими данными. Советские солдаты захватывают прежде всего имеющиеся в восточных немецких областях запасы водки, до бесчувствия напиваются, надевают гражданскую одежду, шляпу или цилиндр и едут на велосипедах на восток. Конев требует от командиров принятия строжайших мер против разложения советских войск. Он указывает также, что поджоги и грабежи могут производиться только по приказу. Характеристика, которую он дает этим фактам, чрезвычайно интересна. Из нее видно, что фактически в лице советских солдат мы имеем дело со степными подонками. Это подтверждают поступившие к нам из восточных областей сведения о зверствах. Они действительно вызывают ужас. Их невозможно даже воспроизвести в отдельности. Прежде всего следует упомянуть об ужасных документах, поступивших из Верхней Силезии. В отдельных деревнях и городах бесчисленным изнасилованиям подверглись все женщины от десяти до 70 лет. Кажется, что это делается по приказу сверху, так как в поведении советской солдатни можно усмотреть явную систему.

Против этого мы развернем теперь широкую кампанию внутри страны и за границей. Генерал-полковник Гудериан изъявил готовность зачитать перед представителями нашей и зарубежной печати известное воззвание маршала Жукова и затем произвести публично допрос ряда офицеров, возвратившихся к нам из Позена [Познани] и неоднократно видевших собственными глазами произведенные опустошения и совершенные зверства.

В Испании теперь культивируется фалангизм. Состоялись похороны нескольких фалангистов, убитых коммунистами. Испанская печать использует это как повод, чтобы развернуть неприкрытую антибольшевистскую кампанию. Но за ней, естественно, не кроется ничего серьезного в политическом отношении. Франко — это явно пуганая ворона. Он очень пыжится, когда случай представляется ему благоприятным; но когда возможность ускользает, он снова становится робким и трусливым.

Обергруппенфюрер Штейнер получил от Гиммлера задание разместить все войсковые соединения, находящиеся на родине, в тыловых районах на востоке и на западе. Кроме того, он должен сформировать из прочесанных мною подразделений запасной армии новую, 9-ю армию. Здесь речь идет о весьма широко задуманном проекте, которому я хочу оказать самую горячую поддержку. Безобразие, что сейчас еще, например, в Нюрнберге или в Байрейте находятся части вермахта, проходящие обучение. Будет правильным разместить их в тыловых районах Бранденбурга и Померании, с тем чтобы они были готовы вступить в действие, если Советы где-нибудь осуществят прорыв. Я был бы вполне готов частично или полностью освободить эти области, если в них придется разместить войска, от гражданского населения, так как наши женщины наверняка покинут города и села при опасности, что они будут покинуты немецкими войсками и заняты советскими. Кстати, Штейнер производит на меня прекрасное впечатление. Он энергичен, целеустремлен и берется за стоящую перед ним задачу с увлечением.

Впрочем, мы хотим разместить наши подразделения, которые должны пройти подготовку, в районах прифронтового тыла не только на востоке, но и на западе. Тогда по крайней мере в экстренном случае мы будем кое-чем располагать. Безумные оргии воздушной войны не знают границ. Мы совершенно беззащитны. Рейх постепенно превращается в настоящую пустыню. Ответственность за это должен нести Геринг со своей военной авиацией. Она не в состоянии как-то проявить себя хотя бы в обороне. Мы уже вынуждены и скоро будем в еще большей мере вынуждены очень резко сократить наши продовольственные рационы. Потеря восточных областей ощущается сейчас очень остро. Бакке совершенно не в состоянии разработать какой бы то ни было перспективный продовольственный баланс, так как не знает, чем он располагает в данный момент и чем будет располагать в дальнейшем. Уже очень скоро нам придется снизить на 35-50 процентов выдачу по карточкам важнейших видов продовольствия, а именно хлеба и жиров. Таким образом, рационы фактически будут ниже сносного прожиточного минимума. Частично эти сокращения должны быть произведены немедленно, частично же мы с ними можем еще подождать до 9 апреля. Можно себе представить, как это подействует на общественность. Даже в случае, если мы снова вернем себе восточные территории, мы не сможем обойтись без урезывания рационов. Ко всем прочим страданиям, которые должен терпеть наш народ, добавится еще и голод. Но, как известно, другого выхода, кроме как пытаться мужественно продолжать борьбу, не существует.

Впечатление от моей речи по радио различное. Некоторые представители общественности, естественно, ожидали больше позитивных моментов, то есть считали, что я смогу дать народу реальные обещания, а не просто ограничусь выражением надежды на его мужество. К сожалению, я это сделать не в состоянии. Когда, например, мою речь критикуют за то, что в ней лишь в туманных выражениях говорилось о воздушной войне, то в этом виноват не я, а Геринг. Я не преминул бы сказать нечто более позитивное о нашей военной авиации, если бы авиация была в состоянии предпринять нечто более позитивное. Впрочем, я полагаю, что речь произведет более глубокое впечатление только спустя некоторое время. Изложенные в ней аргументы прежде всего адресованы тем в стране, кто крепок духом. Как только мы снова вселим в них решимость продолжать войну, они увлекут за собой широкие массы.

Судя по вечерней сводке, положение снова несколько обострилось. На западе противник вновь предпринял серьезные атаки. Правда, он бросил в бой все свои резервы, но снова добился заметных успехов. Он находится сейчас в моем родном городе Рейдте и на окраине Мёнхенгладбаха. Он ввел в действие танковые силы огромной мощи. Они уже достигли окраины Гревенбройха и захватили несколько плацдармов на другом берегу реки Эрфт, на котором мы рассчитывали организовать новую линию нашей обороны. Противник несет очень тяжелые потери. Но эти потери он сможет пережить, если будет продвигаться дальше. Достиг он успехов также в районе Прюма и Трира. Теперь он находится в шести километрах от Трира. Город в ближайшие 24 часа может при определенных условиях оказаться под угрозой. В этих удручающих сообщениях радует по крайней мере то, что противнику нигде не удалось прорвать фронт. Это, пожалуй, главное.

На востоке обозначились два новых главных направления удара — в районе Цобтена и в Восточной Померании. Что касается фронта в Восточной Померании, то противнику удалось довольно глубоко вклиниться в нескольких местах в районе Арнсвальде. Кажется, подтверждается фюреров тезис, которого я также придерживаюсь, что Советы не намерены сразу двигаться на Берлин, а предпримут попытку расчленить и отрезать Померанию. У Нойштеттина противник продвинулся еще дальше на север. Мы пытаемся, правда незначительными силами, ударить ему во фланг. В Бреслау ведутся ожесточенные уличные бои. Мы хотим оказать помощь, введя в бой воздушно-десантные войска. я Восточной Пруссии наши солдаты снова добились небольшого успеха в оборонительных боях.